Остаток

Война закончилась не взрывом.
Она закончилась тем, что однажды никто никому не ответил.
Государство спорили о будущем так долго, что решили его силой. Ударили первыми. Все сразу. Не ядерным огнём – хуже. Химия, биооружие, цепные сбои инфраструктур. Мир не сгорел.
Он опустел.
Города остались стоять.
Свет – нет.
Голосов – нет.
И среди миллиардов мёртвых выжил один человек.
Тогда его звали Артём.
Сейчас имени у него не было.
Первые годы он ждал.
Сидел на крыше торгового центра и смотрел на дорогу. Иногда махал проезжающим машинам.
Машины не ехали.
Он говорил вслух, чтобы не забыть слова.
    - Добрый день.
    - Извините.
    - Спасибо.
Потом фразы стали звучать неправильно. Слишком чётко. Как диктор в пустой студии.
Он перестал.
Тело менялось медленно.
Не как в фильмах.
Просто: кожа стала грубее, запах стал сильнее, сон приходил раз в несколько суток, боль почти исчезла.
Голод остался.
Но со временем он понял – есть можно всё. Почти.
Самым страшным было не это.
Самым страшным было, что ему всё меньше нужно было быть человеком, чтобы продолжать жить.
Прошли годы.
Мир сгнил, но не умер. Трава рвала асфальт. Вода текла. Животные вернулись в города.
А потом вернулись люди.
Не армии.
Не нации.
Семьи.
Маленькие группы. Потомки тех, кто выжил в закрытых комплексах, убежищах, под землёй. Они не знали старого мира. Для них бетон был природой.
Они боялись темноты.
Потому что знали: в темноте что-то есть.
Сначала они находили следы.
Открытые двери.
Сдвинутые вещи.
Кости животных, обглоданные странно – слишком аккуратно.
Потом нашли тело.
Человек. Взрослый. Часовой.
Грудная клетка раскрыта руками.
Сердце лежало рядом.
Не съедено.
Они дали ему имя. Не настоящее. Остаток.
В одной школе они устроили поселение.
Костёр во дворе. Матрасы в классе литературы. Доски на окнах.
Ночью взрослые сидели без сна.
Марина держала дочку на коленях. Девочка спала, уткнувшись лицом в её куртку.
    - Он рядом, - прошептала Марина.
    - Тише, - сказал Олег. – Дети.
    - Они и так знают.
Старик  у стены медленно покачал головой.
    - Он не сразу убивает, - сказал он. – Он сидит. Смотрит
    - Откуда ты знаешь?! – резко.
Старик сглотнул.
    - Я чувствовал.
Артём был в коридоре.
Он слышал дыхание. Трение ткани. Сердца.
Люди звучали громко.
Живые люди всегда звучат слишком громко.
Он прижался лбом к холодной стене.
Он помнил это место.
Не школу.
Ощущение.
Быть внутри, где есть другие.
В комнате Марина тихо плакала.
    - Я не могу больше… я не могу так каждую ночь...
Олег взял её лицо в ладони.
    - Мы уйдём утром.
    - Куда? – она улыбнулась без звука. – Мир закончился.
    - Нет, - сказал старик. – Мир просто стал меньше.
Дверь дёрнулась.
Все замерли.
Второй толчок.
Шкафы заскрипели.
Девочка проснулась.
    - Мама?
    - Тссс, солнышко, тссс…
Марина целовала её волосы быстро, отчаянно.
Олег держал нож. Руки тряслись.
    - В глаза не смотрите, - прошептал он.
    - Почему? – спросил мальчик с пола.
Никто не ответил.
Дверь медленно открылась.
Он вошёл, согнувшись.
Лампа качнулась. Свет прошел по его коже – серой, толстой, местами растрескавшейся.
Он не рычал.
Не прыгал.
Он смотрел.
Так, как смотрят на дом, в который нельзя вернуться.
Марина зажала рот рукой.
Старик прошептал:
    - Боже…
Мальчик смотрел прямо на него.
    - Ты был человеком? – спросил он.
Тишина ударила сильнее крика.
Лицо Артёма дёрнулось. Мышцы пытались вспомнить выражение.
    - Я... – звук сломался. – Я тоже…
Слова не сложились.
Олег рванулся с ножом.
Артём перехватил его слишком легко.
Лицо к лицу. Человеческое дыхание.
    - Убей меня быстро, - прошептал Олег.
    - Только не их.
В комнате кто-то заскулил.
Не ребёнок. Взрослый.
И тут Артём почувствовал, как внутри него рушится последняя перегородка.
Он понял:
Он убивает не из голода.
Он убивает, потому что не может вынести, что они всё ещё люди, а он – уже нет.
Каждый их взгляд – зеркало.
Каждое их прикосновение друг к другу – напоминание, что его вид продолжился без него.
Он – не выживший.
Он – просроченный.
Он закрыл лицо рукой.
Оттолкнул Олега.
Закричал – звук рваный, нечеловеческий, но внутри него было слово, которое не вышло: «Остановите меня».
Он выбежал в ночь.
В комнате долго никто не двигался.
Марина шептала дочке:
    - Всё  хорошо… всё хорошо…
Хотя было ясно, что теперь ничего хорошо не будет.
Старик плакал.
    - Он помнит… - говорил он. – В этом всё дело…
Снаружи, в грязи, Артём бил себя кулаком в грудь, как будто можно выбить память.
Но память осталась.
И теперь она была хуже голода.
Потому что пока в мире есть люди, кто может посмотреть на него и спросить: «Ты был человеком?»
    - его существование будет болью.
А значит, он снова придёт.
Не как зверь.
Как ошибка, которая когда-то называлась человеком.
Они не ушли утром.
Это была ошибка.
Олег не мог идти – рёбра треснули, дыхание свистело. Каждый вдох звучал как порванный пакет.
Марина сидела рядом, держала его руку.
    - Дойдём… дойдём… - повторяла она, но сама не верила.
Старик стоял у окна, смотрел на двор.
    - Он не ушёл, - сказал он.
Никто не спросил, откуда он знает.
Дети молчали слишком тихо.
Это было хуже плача.
Мальчик, который говорил с ним, сидел у стены, колени к груди.
    - Он слушал нас,  - сказал он вдруг.
    - Перестань, - резко.
    - Нет. Он слушал. Как будто… как будто ему важно.
Марина закрыла глаза.
    - Не делай из него человека.
    - А если он и есть… - начал мальчик.
Олег закашлялся кровью.
Разговор закончился.
Ночью стало холодно.
Костёр во дворе погас – никто не рискнул выйти.
Тьма в школе была плотная, как вода.
И в этой темноте ни начали слышать.
Не шаги.
Дыхание.
Медленное. Неровное.
Иногда – совсем близко к двери.
    - Он играет с нами, - прошептал старик.
Марина гладила волосы дочери.
    - Я здесь… я здесь…
Девочка дрожала всем телом.
    - Мам… а если он тоже мёрзнет?
Марина зажмурилась так сильно, что слёзы выжались сами.
    - Нет, солнышко. Ему не холодно.
Доски на окне вдруг скрипнули.
Не сломались.
Прогнулись.
Как будто снаружи к ним прислонилось тело.
Олег попытался встать.
Упал.
Нож выскользнул из руки.
Стекло в соседнем классе разбилось.
Крик. Короткий. Оборванный.
Кто-то из соседней группы, о которых они забыли в страхе.
Звук, с которым человека рвут, не похож на кино.
Это влажный, тяжёлый шум, как если разрывают мокрую ткань.
Марина зажала дочке уши.
Поздно.
Он вошёл не в их дверь.
Он вошёл через стену – выломал гнилые панели.
Медленно.
Слишком медленно.
Как будто давал им время всё понять.
Старик встал перед детьми.
    - Иди сюда, - сказал он Артёму спокойно, - Я старый. Я первый.
Голос не дрожал.
В нём было то, что бывает у людей, которые прожили достаточно, чтобы бояться меньше.
Артём остановился.
Смотрел.
Старик сделал шаг вперёд.
    - Ты же помнишь, - сказал он тихо. – Помнишь, как это – когда тебя ждут.
Лицо Артёма дёрнулось.
И в эту секунду сзади заплакала девочка.
Тонко. Испуганно. По-настоящему.
Звук прошил его.
И он сорвался.
Это было быстро.
Старик даже не закричал.
Только выдохнул.
Марина прижала дочь к полу, накрыла собой.
    - Не смотри, не смотри, не смотри…
Олег полз  к ножу, оставляя за собой тёмный след.
    - Эй… - прохрипел он. – Эй, сюда…
Артём обернулся.
И в этом взгляде было безумное, детское: сделайте так, чтобы я остановился.
Олег ударил.
Слабо. Лезвие вошло в бок.
Артём не почувствовал боли.
Он почувствовал прикосновение человека.
И это оказалось хуже.
Он схватил Олега.
Прижал лбом к его лбу.
И заплакал.
Без звука.
Слёзы текли по серой коже, смешивались с кровью.
Олег смотрел ему в глаза.
И в этих глазах не было ненависти.
Только ужасная, убийственная жалость.
    - Бедный ты… - прошептал он.
И это стало последним, что он сказал.
Марина слышала всё.
Каждый звук.
Каждый вдох, который обрывался.
Она не кричала.
Она шептала дочери:
    - Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю.
Снова и снова.
Чтобы последнее, что девочка услышит, было не это.
Когда стало тихо, Артём сидел среди тел.
Руки, лицо, грудь – всё в крови.
Но он не ел.
Он просто сидел.
И качался.
Вперёд-назад.
Как люди качаются, когда внутри слишком много, а выхода нет.
Он не победил.
Он снова проиграл людям.
Потому что даже умирая, они были больше людьми, чем он – живой.
На рассвете другие выжившие нашли школу.
Увидели.
И поняли: Это не зверь. Не болезнь.
Это то, что остаётся от человека, если он пережил человечество.
И его нужно убить.
Не из ненависти.
Из милосердия.
Они похоронили не всех.
На это не было ни времени, ни сил.
Тела Марининой группы накрыли дверями, прижали камнями. Дети из другой общины стояли в стороне и смотрели, не понимая, почему взрослые плачут без звука.
Плакать громко стало опасно.
Звук привлекает.
Совет собрали в подвале.
Пятеро взрослых. Уставшие, серые лица.
На столе лежали вещи, найденные в школе: нож Олега, детская куртка, батарейка от лампы, вся в крови.
    -  Это не остановится, - сказала женщина с перевязанной рукой. – Он не охотится. Он возвращается.
    -  Он знает, где мы будем, - добавил другой. – Он думает как мы.
Старший из них, Виктор, долго молчал.
    - Значит, мы перестанем быть «мы», - сказал он наконец. – Разделимся. Ловушка.
    - Это человек, - тихо сказал мальчик, который пережил школу. Тот самый.
Все посмотрели на него.
    - Он говорил, - продолжил мальчик. – Он плакал.
Виктор закрыл глаза.
    - Тогда мы сделаем то, что делают с человеком, который больше не может жить среди людей.
Они готовились два дня.
Тихо. Без огня по ночам.
Наживкой стала пустая квартира с открытой дверью, одеялом на полу, детским ботинком у входа.
Запах жизни.
Запах уязвимости.
Артём пришёл на вторую ночь.
Он был слабее. Рана в боку загноилась. Движения стали дёргаными.
Он не крался.
Он шёл туда, где, как ему казалось, его ждут.
Это было хуже инстинкта.
Это была надежда, который не должно быть у хищника.
Внутри квартиры было темно.
Он сел у стены.
Слушал.
Тишина.
И в этой тишине память снова открылась.
Голос матери. Звук телевизора из кухни. Соседи за стеной.
Мир, где он был включён.
Он начал раскачиваться.
    - Я тут… - прошептал он. – Я пришёл…
Свет вспыхнул резко.
Фонари. Четыре.
Голоса.
    - Сейчас!
Сеть упала сверху. Толстые верёвки, крюки.
Он дёрнулся, зарычал, но сил уже не было.
Копьё вошло в плечо. Потом ещё одно – в бедро.
Он не кричал от боли.
Он кричал от ужаса.
Не перед ними.
Перед пониманием: они сделали это вместе.
Как люди.
Виктор подошёл ближе всех.
Лицо каменное, но глаза мокрые.
Артём смотрел на него.
И в его взгляде было только одно: узнай меня.
    - Прости, - сказал Виктор.
И это слово стало для Артёма концом.
Не удар.
Не кровь.
А  человеческое «прости».
Он заплакал – по-настоящему, захлёбываясь.
И впервые за долгие годы его лицо стало человеческим.
На несколько секунд.
Мальчик стоял за спинами взрослых.
Смотрел.
    - Он был один, - прошептал он.
    - Знаю, - ответил Виктор.
Последний удар был быстрым.
Они не праздновали.
Не говорили «мы победили».
Они сидели вокруг тела до рассвета.
Как вокруг больного, который наконец умер.
Мальчик подошёл ближе всех.
Смотрел на его лицо.
Теперь оно было спокойным.
Пустым.
    - Он больше не боится, - сказал он.
Никто не ответил.
Потому что все думали об одном и том же: Самое страшное в этом существе было не то, что оно убивало. А то, что оно было тем, во что человек может превратиться, если переживёт всех остальных.
Люди ушли дальше.
Они снова научатся жить.
Будут смеяться. Петь тихо. Любить.
Но теперь они знают: Человечество может кончиться. А человек – остаться. И это хуже.

Продолжение следует...

(Прошу не судить строго, в тексте имеются ошибки написания. Я первый раз что-то подобное пишу)