Скворцы над старым Заречьем

Вы слыхали, как поют дрозды? Нет;нет, да и выплывет из динамика кантилена певца времён распада битлов… А я дроздов не слышал. Зато довелось узнать, как заливаются скворцы — озорные, стремительные, будто сами себе на уме.

Моё детство прошло в деревянно;просёлочном Заречье — там, где улочки пахнут опилками и дождём, а за околицей начинаются заросли, полные тайн. Ранней весной, когда на пригорках ещё держались последние клочья снега, а в воздухе уже плавала тонкая паутинка оттаявших трав, всё вокруг наполнялось птичьим гомоном.

В тех местах у пацанвы (да и у многих взрослых) имелся свой пантеон страстей: голубятни, ловля птиц, игра в расшибалку, открывавшаяся на майские праздники и затихавшая лишь после победных салютов.

Голубятник или птицелов — дело всесезонное, почти круглосуточное. Уважение — всенародное. А скворцы… Скворцы — особая статья. Птичья элита. Товар штучный. На ценителя.

На высоченных дубе и липе красовались скворешни — каждый год весной, после неминуемых склок с воробьиной братией, их заселяли пришлые крапчатые пернатые. Вот они;то и становились объектами ловца.

Способ был необычный, наглядный. К суровой нитке привязывали комочек пакли — побольше, чем дверка скворечника. Опускали внутрь. И как только заботливая птица ныряла в домик, выход закупоривался снизу — словно пробкой. Охотник караулил внизу, готовый в миг схватить добычу.

Помню Кольку Пятачка — угрюмого мужика через три подворья. Он лез на дуб со сложенной в несколько слоёв авоськой, зажатой в зубах, будто в нём самом уже гнездился скворец. Нависал над птичьей хибаркой, вытаскивал паклю, приспосабливал снаружи сеть, дожидаясь, когда птах соизволит выпорхнуть. При этом стучал по скворечнику, пугая узника, и напрочь игнорировал вопли своей благоверной, наблюдавшей сцену издали: «Не навернулся бы?!»

Скворец — не просто птица. Он — символ той ушедшей жизни, где каждый предмет имел вес, а каждое действие — смысл. На Охотном ряду он стоил пары чистых голубей, пятка чижей, дюжины стакашков зёрен конопли. Их разжёвывали в кашицу, а мачты в зубчатых мрачно;зелёных парусах;листьях украшали дворики, гордо рея соцветиями над побелёнными коробами, куда ссыпали шелуху из клеток…

А вечерком, когда бабки усаживались за лото и чей;то внук, на иное не годный, гнусаво выкрикивал числа, доставая из мешочка тёртые бочата, кипела настоящая жизнь. Полыхали голубиные баталии. Бедный Пятачок! Сколько раз ему приходилось выкупать своего блудного чернопегого у сопредельных голубятников…

Квартал давно попал под снос. На его месте — безликая новостройка. Вместо канавы, по которой пускались струганные кораблики, — нечто, мало напоминающее тротуар. Ни единого флага, как некогда на всех домах по главным праздникам…

Но дуб и липа — как старик и старуха — чудом сохранились. Корявые, дуплистые, они хранят верность былому. Во снах они приходят молодыми, и тогда я снова вижу:

как солнце пробивается сквозь листву, рисуя на земле причудливую мозаику;

как ветер шевелит прошлогодние листья в придорожных канавах;

как первые лучи рассвета золотят крыши старых изб.

Под ними я собираю рогульки желудей в реликтовых шапочках. Каждый раз проверяю крепление скворечни к макушке дуба. Из тщательно выбранной, дабы не навредить, ветки липы мастерю свисток. Он редко свистит, но вкус у него — необыкновенный.

И в тишине, среди шелеста листвы и далёкого птичьего щебета, мне снова слышится: вы слыхали, как поют скворцы? Как будто сама природа напоминает: даже когда всё меняется, в мире остаётся место для красоты, для памяти, для тех маленьких чудес, что живут в сердце каждого, кто умеет слушать.