Идеальная клетка цифрового мира Часть 6

Начало движения по кругу

У Татьяны и Глеба началась кочевая жизнь. Со всеми её неудобствами, но также и с совершенно новыми, часто неожиданными радостями. В первые месяцы этого "вечного" движения привлекало постоянное изменение окружуния, визуального голода уж точно не было. Через полгода многие, в том числе и Глеб с Татьяной поняли, что такой образ жизни - это вторая крайность того, что было до их прихода в Долину.

Неожиданно Татьяна стала замечать у Насти не совсем понятные признаки неизвестного ей заболевания. Она временами становилась какой-то отрешенной, как бы стеклянной. Возможно, это были последствия перенесённой ею операции по извлечению нейроинтерфейса. Глеб этого не замечал, но узнав об этом, он стал припоминать некоторые странности в поведении Насти. Да, что-то похожее было и с этим надо было разбираться. Но как, когда? Практически всё время уходило на обеспечение хоть сколько-нибудь приемлемых условий для жизни. У них состоялся откровенный разговор о том, как они жили и что в итоге привело их сюда. Они имели ответ на вопрос: что делать, как быть в этой конкретной ситуации. Настя подросла и стала красивой девочкой подростком. Главный вопрос: каким будет её будущее в такой кочевой жизни. Это будет деградация? Но к этому вёл и "Порядок". Другой дорогой, но к этому же результату.

Однажды в глухом лесу они набрели на полуразрушенную часовенку - и это была, как они стали думать позже, не случайность. Это был сигнал сверху. Но каждый из них понял его по-своему. У Татьяны появилось ощущение, что кто-то высокий, добрый и неизвестный решил помочь им. В отчаянии она поверила в это. Незадолго до этого в одну из бессонных ночей она как-то подсознательно стала повторять слова, которые ещё девочкой слышала от своей бабушки. Это было что-то вроде молитвы, просьбы о помощи в решении проблем её семьи. И это оказало, как ей теперь показалось, реальную помощь.

Кочевая жизнь была аскезой, очищением. Они научились читать лес как открытую книгу: где найти дикий лук, где лисья тропа, по которой безопасно двигаться, как по мху определить где север. Их мир сжался до размера рюкзака и круга у костра, но странным образом — одновременно расширился до бесконечности звёздного неба, не заслонённого световыми куполами городов. Были радости — чисто физические, первобытные: первый глоток ледяной воды из ручья после долгого перехода, вкус печёной на углях рыбы, пойманной собственными руками, блаженная усталость в сухих, безопасных шалашах.

Но через полгода Татьяна окончательно убедилась: они сменили одну несвободу на другую. Раньше их диктовал «Порядок» — алгоритм, навязывающий «правильную» жизнь. Теперь их диктует Инстинкт Выживания — ещё более жёсткий и безличный надзиратель. Нельзя остаться на месте, потому что след станет слишком явным. Нельзя шуметь. Нельзя надолго привязываться ни к месту, ни к людям из других кочующих групп. Их любовь, их семья, их дочь — всё было подчинено одной цели: не быть найденными. Это была свобода загнанного зверя.

Именно тогда она стала замечать ещё более явно проявляющиеся изменения в Насте.

Девочка быстро, на глазах превращалась в девушку. Её угловатость смягчалась, в движениях появилась грация, но вместе с тем — отчуждённость. Она могла часами сидеть на валуне у реки, глядя в воду, не слыша окликов. Её реакции замедлились. Она стала забывчивой: где оставила нож, куда положила запасную обувь — мелкие, но критичные для кочевой жизни вещи. Иногда, глядя в огонь, её лицо становилось абсолютно пустым, как чистый лист. Не грустным — просто отсутствующим.

У Насти проблемы

«Глеб, с Настей становится всё хуже», — сказала Татьяна однажды ночью, когда девочка, казалось, уснула в шалаше.
«Она устала. Мы все устали», — ответил он, не глядя, натирая смолой потрескавшиеся ремни рюкзака.
«Нет. Это не усталость. Это… отключение. Как будто часть её ушла и не вернулась. Ты помнишь, как она была в Долине? Любопытная, живая, даже дерзкая. Сейчас она как… призрак самой себя».

Глеб отложил ремень. Тишина леса вокруг была гулкой. Он боялся этого разговора. Боялся признать, что цена их свободы могла быть их ребёнком. Нужна ли такая свобода?

Разговор, который последовал, был горьким и очищающим, как дождь после долгой засухи. Они говорили шёпотом, сидя спиной к спине, глядя в разные стороны леса — старый патрульный рефлекс.
«Мы бежали от системы, которая хотела стереть её личность, — сказала Татьяна. — А что мы предложили взамен? Вечную тревогу. Отсутствие будущего. Она взрослеет, Глеб. У неё нет подруг, нет школы, нет… ничего, кроме леса и страха. Её сознание, которое мы так отчаянно защищали, просто уходит внутрь, потому что снаружи ему не за что зацепиться».
«Ты предлагаешь вернуться?» — голос Глеба был хриплым.
«Я предлагаю перестать бежать и начать строить. Не убежище. Дом. Рискнуть осесть. Хотя бы на время».

Они вспомнили всё. Университет, первые проекты, рождение Насти, ту самую зелёно-розовую зарю. Они увидели цепь: их бегство от одной крайности («Порядок») привело их к другой (первобытное кочевье). Обе лишали Настю нормального детства, просто по-разному. Они боролись за её душу, но забыли, что душе нужна почва.

Решение пришло не сразу. Они наблюдали за Настей ещё неделю. И однажды утром произошло ключевое событие.

Они остановились у той самой старой, полуразрушенной часовенки в глухом лесу — редкий признак давно ушедшей оседлой жизни. Настя, обычно равнодушная к развалинам, подошла к ней и замерла. Потом обернулась. И на её лице было не отрешение, а концентрация.
«Мама, папа, — сказала она тихо, но чётко. — Я хочу здесь остаться».
«Это опасно, дочка, — начал Глеб. — Патрули…»
«Я не могу больше идти, — перебила она. В её голосе не было каприза. Была усталость тысячелетней старухи. — Внутри у меня… пустота. И шум. Одновременно. Когда мы идём, я думаю только о следах и о еде. У меня нет мыслей. Своих мыслей. Я хочу… посадить цветок. И посмотреть, как он вырастет. Даже если его затопчут».

В её словах была экзистенциальная тоска, которую не вылечить травами. Она тосковала не по безопасности, а по смыслу. По продолженности во времени.

Возвращение к оседлой жизни

И тогда Глеб и Татьяна приняли, пожалуй, самое рискованное решение в своей жизни, сложнее побега. Они решили остаться.

Не просто затаиться, а создать новую Долину. Но не ту, что была раньше. Не поселение, а тайный сад. Они выбрали место не по принципу наилучшей защиты, а по принципу красоты: поляна у изгиба реки, защищённая скалами с одной стороны и непроходимыми зарослями с другой. Они строили не просто укрытие, а дом — с комнатой для Насти, с полкой для её находок (камней, перьев, коряг), с местом для маленького огорода.

Они отказались от части параноидальных правил. Перестали двигаться каждые три дня. Начали создавать историю места. Глеб вырезал на камне у входа на поляну знак — не для других, для себя. «Мы здесь». Татьяна стала вести дневник не только про выживание, но и про чувства, наблюдения за Настей.

Риск был чудовищным. Но они поставили на то, что «Порядок» ищет паттерны бегства, стадные скопления. А семья, тихо и упорно создающая островок нормальной жизни в глуши, может стать для алгоритмов «информационным шумом» — единичным, незначительным отклонением, не стоящим затрат на «санацию».

И самое главное — они начали лечить Настю не покоем, а творчеством и ответственностью. Они дали ей участок земли. Стали учить её не только тому, как выжить, но и тому, зачем жить. Глеб, вспомнив всё, начал учить её основам математики и физики по звёздам и полёту стрелы. Татьяна — литературе и истории по тем самым спасённым книгам.

Отрешенность Насти не исчезла сразу. Но она стала приходить реже. В её глазах снова появилась искра — не безумная, как в детстве, а глубокая, вдумчивая. Она начала рисовать углём на стенах пещеры-кладовой. Не просто картинки. Это были сложные узоры, карты местности, даже подобие письменности — её собственная попытка запечатлеть хрупкий мир, который она наконец-то могла назвать домом.

Они поняли, что их битва — это не битва с системой. Это битва за баланс. Между безопасностью и жизнью. Между свободой-от и свободой-для. Между тем, чтобы спрятать свою человечность, и тем, чтобы проявить её, даже рискуя.

Их дочь, их красивая, хрупкая и невероятно сильная девочка-подросток, своим молчаливым страданием показала им эту истину. Они больше не кочевники и не осёдлые. Они — садовники. Выращивающие хрупкий цветок человечности в тени цифрового левиафана. И каждый день, который этот цветок живёт, — это их величайшая победа.

Что дальше? Возможно, через год-два, когда Настя окрепнет духом, они решатся на контакт с другими такими же «садовниками». Не для объединения в посёлок, а для тихого обмена семенами — и растений, и знаний. Чтобы создать невидимую сеть таких же островков. Чтобы «Порядок» в итоге столкнулся с тихим,  но неизбежным возрождением жизни там, где её, казалось, уже не осталось. Жизни, которая научилась быть невидимой не за счёт бегства, а за счёт саморазвития и роста в условиях глубокого созерцания и тишины.