Юрий Нагибин и Антон Чехов

Очень талантлив был советский писатель Юрий Нагибин. И все это отмечали. Но много огорчений окружению и близким, да и себе самому доставлял его вызывающий характер. Контуженный на войне. Физически нездоровый. Но любитель выпивки и женщин, особенно чужих жён, трудяга-литератор, живущий русским языком и спасающийся литературой в дневнике, рассказах, повестях, статьях и сценариях, большинство из которых сам называл «халтурами» (может, от лукавства, а кинематографисты их ценили), очень глубоко вникал в события и детали жизни и в мысли и переживания людей и мастерски отражал их, как и необычности и привлекательности явлений осветляющей его настроения природы.

Как корреспондент «Труда» начал с поездок по стране, потом как писатель и по зарубежью – и с того много видел и знал. Довольно желчно и метко описывал обстановку и собратьев по перу из прошлого и настоящего. И характеризовал их короткими едкими фразами. Беспощаден был ко всему - и к самому себе тоже. Но злым не был, как и довольным,  хоть много у него мрачного о людях и жизни… А на власть не покушался. Доходя до опасных краешков, не переступал. Похож был на скрытного осторожного диссидента.

Нагибин – это псевдоним Юрия Марковича Левенталя (фамилия по отчиму), взятый по совету матери. По его словам, он был из образованных дворян: отца в двадцатом расстреляли большевики, а мать из столбовых дворян и скрывала происхождение. (Но я ему, как и его противоречивым сведениям о происхождении и родовых корнях не доверяю).

Воспитывался отчимом евреем и носил еврейскую фамилию. И дружил со вторым отчимом, тоже евреем, литератором, и учился у него писательству и жизни.  Не прост он был. Сам признавал негативное отношение к себе - «в СП меня так же не любят, как не любили в школе учителя. И так же затирают, унижают и преследуют».
Как интеллигентского отпрыска его презирали в детстве дворовые пацаны, и ещё как еврея, и как сына репрессированного. Так и рос, и жил с «комом в душе».

А не любили по разным причинам и поводам. И вероятно, что и за ядовитость. И - от зависти, конечно. Виден. Красив. С деньгами. Завсегдатай ресторанов. Любитель лихих застолий.  Однажды с одной из его вечеринок, не выдержав царящего там духа, сбежал Иосиф Бродский.
Обожаем был женщинами и признаваем властью. Выездной в капстраны (вероятно, и за особые заслуги).

А вот какую характеристику, дал он Чехову, характеризующую и его самого при этом.
«Почему-то у всех писавших о Чехове при всех добрых намерениях не получается обаятельного образа. А ведь сколько тратится на это нежнейших, проникновеннейших слов, изящнейших эпитетов, веских доказательств. Ни о ком не писали столь умиленно, как о Чехове, даже о добром, красивом Тургеневе, даже о боге Пушкине. Писали с жидкими слезами умиления о густых, тяжелых, как ртуть, слезах Толстого над ним. Писали, какой он тонкий, какой деликатный, образец скромности, щедрости, самоотверженности, терпения, выдержки, такта, и всё равно ничего не получается. Пожалуй, лишь Бунину что-то удалось, хотя и у него Чехов раздражает.

И вдруг я понял, что то вина не авторов, а самого Чехова. Он не был по природе своей ни добр, ни мягок, ни щедр, ни кроток, ни даже деликатен (достаточно почитать его жесточайшие письма к жалкому брату). Он искусственно, огромным усилием своей могучей воли, вечным изнурительным надзором за собой делал себя тишайшим, скромнейшим, добрейшим, грациознейшим. Потому так натужно и выглядят все его назойливые самоуничижения: «Толстой первый, Чайковский второй, а я, Чехов, восемьсот восемнадцатый». «Мы с вами»,- говорил он ничтожному Ежову. А его неостроумные прозвища, даваемые близким, друзьям, самому себе. Всё это должно было изображать ясность, кротость и веселие незамутненного духа, но, будучи насильственным, отыгрывалось утратой юмора и вкуса. Как неостроумен, почти пошл великий и остроумнейший русский писатель, когда в письмах называет жену «собакой», а себя «селадоном Тото» и т. п. Его письма к Книппер невыносимо фальшивы. Он ненавидел ее за измены, прекрасно зная о ее нечистой связи с дураком Вишневским, с Немировичем-Данченко и др.*, но продолжал играть свою светлую, благородную роль. А небось, про изменившую жену, что похожа на большую холодную котлету, он о Книппер придумал! И какой же злобой прорывался он порой по ничтожным обстоятельствам – вот тут он был искренен. Но литературные богомазы щедро приписывают все проявления его настояще-сложной и страстной натуры тяжелой болезни.
Убежден, что живой Чехов был во сто крат интереснее и привлекательнее во всей своей мути и непростоте елейных писаний мемуаристов».

Вот этим заключительным  предложением-предположением аморальный и циничный, но литературно чуткий Ю.М.Нагибин как-то скрашивает своё суждение.
Не очень красиво у него в дневнике и про Пушкина…
Неприятно читать, пусть он в чём-то и прав.
А сам, женившись на дочери большого директора,  сблизился с его женой. А потом восемь лет мучался со своей возлюбленной Геллой (из дневника) - Б.Ахмадулиной, и всю жизнь из головы не выходила.

А чеховской злобе и пошлости, об утрате Чеховым юмора и вкуса я с ним не согласен. В своих письмах и произведениях и, главное, в делах, А.П.Чехов как раз раскрывается богатством души, глубиной ума, ироничностью, а не жестокостью, - силой духа и человеколюбием.
А ведь он женился в 41 год за три года до смерти. И ему нужна была именно Ольга.