Последний танец Эсмеральды. Глава 5

Глава 5

За всё время работы в этой больнице я ни разу не поднимался в гинекологическое отделение. Но в то утро мои ноги сами потащили меня на пятый этаж. Перед этим я предупредил Сабрину, что мне нужно заглянуть в палату интенсивной терапии по поручению начальства.
С виду гинекологическое отделение почти не отличалось от нашего. Только стены были окрашены в более тёплый, светлый оттенок — словно здесь пытались создать иллюзию уюта и покоя. Я шёл по коридору бесшумно, как вор, заглядывая в приоткрытые двери, делая вид, будто ищу кого-то по работе. На самом деле я искал Зейнеп. Любопытство разъедало меня всю ночь. Кто такая эта Зейнеп? Почему её лицо казалось мне знакомым? Где и при каких обстоятельствах мы встречались раньше? Я прокручивал в голове десятки сцен из прошлого, но не мог зацепиться ни за одну.
Мимо меня прошмыгнула молодая медсестра. Я остановил её и осторожно спросил, где могу найти Зейнеп. Больше всего я боялся услышать, что она сегодня в ночную смену или в родовом зале. Мне слишком не терпелось поговорить с ней.
— Зейнеп сейчас на кухне. У неё маленькая кофе-пауза.
Девушка любезно объяснила, как пройти. Я сердечно поблагодарил её и почти побежал в нужную сторону. Я шёл так быстро, что мы с Зейнеп буквально врезались друг в друга на пороге кухни. Удар был таким плотным, что я на секунду обхватил её за талию — тонкую, неожиданно хрупкую.
— Ой! — взвизгнула она. — Это ты? А что ты тут делаешь?
— Привет. У тебя есть время? — поспешил я.
— Совсем немного. А что случилось? Сара всё-таки узнала, что мы вчера поболтали?
— Нет. Речь не о ней.
— Пойдём в курилку. - подмигнула мне Зейнеп.
Когда мы уединились, волнение во мне немного улеглось, и я без лишних вступлений спросил её, откуда она знает про меня и Сабрину. Несколько секунд Зейнеп смотрела на меня как на полного идиота, потом сжалилась и без издевок ответила:
— Мы же жили вместе в одном общежитии. Ты напротив кухни, я напротив ванной, Сабрина напротив балкона. Ты тогда на немецком даже кукарекать не умел.
Я уставился на неё, как на инопланетянку. Когда это я жил с Зейнеп в одном общежитии? Да, я помнил Сабрину, помнил соседку, которая редко появлялась… Неужели это была она?
— Тогда я красилась в блондинку и завивала волосы, — добавила она. — Но по-моему, тёмные прямые мне идут больше, да?
Она провела рукой по длинному хвосту.
— Это вообще мой натуральный цвет. Сейчас понимаю, как нелепо выглядят турчанки с перекрашенными волосами. Как-то неестественно. Что скажешь?
Её голос звучал для меня будто из вакуума. Я пытался вытащить из памяти лицо той девушки из общежития, но оно ускользало.
— Не можешь вспомнить? — заметив туман в моих глазах, спросила Зейнеп. — Сейчас покажу фотку тех времён.
Она уткнулась в телефон и продолжила болтать:
— Тогда я с волосами делала что попало. Потом они начали выпадать, и я оставила их в покое. А потом поняла, что натуральный оттенок мне больше идёт. Когда смотрю старые фото, вообще себя не узнаю. Думаю, зачем я так над собой издевалась?… Вот, смотри. Теперь узнаешь?
Она сунула мне под нос экран смартфона. На фото была она — яркий макияж, мелкие кудри почти лимонного цвета, глубокое декольте, татуировка на шее. От прежней Зейнеп осталась только татуировка.
- Ты сильно изменилась, — сказал я, всё ещё роясь в памяти.
— Ещё бы. Меня мало кто узнаёт. Но на фотках я часто выгляжу лучше, чем в жизни. Это все правильный ракурс и свет, а не фильтры. Я их не использую. Хотя один придурок сказал, что даже грудь у меня отфотошоплена. Представляешь? На фото декольте, всё видно. Видно, что грудь настоящая. Но идиотам доказывать бесполезно.
— А грудь у тебя действительно твоя?
Я сам не понял, почему это спросил. Фраза вылетела машинально. Мне просто было не до ее болтовни. Зейнеп вытаращила на меня глаза.
— Что за дурацкие вопросы? Конечно моя, не Сарина же. Хотя у Сары тоже нормальная. Ну ты видел, она у нее как лисья мордочка. Не в обиду, но у меня все куда красивее.
— Извини... Я хотел спросить не это.
— Сейчас покажу. Если не веришь. - сказала она, с каким-то почти детским энтузиазмом.
Я хотел возразить, но мужское любопытство победило. Я думал, что под сорочкой будет топ или кружевной бюстгальтер. Но Зейнеп просто задрала всю одежду и полностью оголила грудь.
Меня словно ударили молотком. В ушах зашумело, сердце ухнуло куда-то вниз. В горле встал ком, и меня всего обдало жаром. На секунду мне показалось, что стул подо мной стал резиновым, а пол поплыл... Или у меня крыша поплыла? Что просиходит? Эти малолетки вообще что ли с катушек слетели?
Нет, я видел красивую грудь и раньше. Я видел женщин без одежды. Но не вот так — между делом, без флирта, без намёка на соблазнение, без театра. Просто как аргумент в разговоре. Несколько секунд здравый смысл сигнализировал мне, что пора бы поднять глаза, но я продолжал пялиться. Какой я жалкий.
— Ну как? — спокойно спросила Зейнеп. — Классная, да? У меня вообще верх крутой: плечи точёные, грудь высокая, симметричная, а форма посмотри какая. Круглая плотная. Не придерешься. А вот ниже всё как-то несуразно. Узкие бёдра, худые ноги, рост маленький. Бабушкины гены. Но мне плевать. Я всё равно классная. Я реально кайфую от своего тела. Без бахвальства, без гордыни. Просто рада, что родилась в нём. Зачем эти комплексы, которыми почти каждая девушка страдает? То не так, это не так. Колят себя чем попало, под нож ложатся. Нужно расслабиться и найти свои сильные стороны и их развивать, а слабые черты либо сгладятся со временем, либо подтянуться. В любом случае только доверием к себе можно улучшить свою версию...
Она философствовала, а я сидел напротив, оглушённый. Как будто мне в голову медленно вкалывали лидокаин. Мозг то зависал, то безудержно пускался во все тяжкие, как сломанный процессор. Я все еще прибывал в шоке. Когда это успело стать нормой — так легко, между прочим, показывать мужчине свою, пусть даже очень красивую грудь? Я будто пропустил какой-то важный этап эволюции человечества. Наконец-то до меня стало доходить значение фразы: "остановите эту планету, я, пожалуй, сойду." Неужели я так состарился?
— Ты чего? — наконец заметив моё смятиение, спросила она. — Только не говори, что ты растерялся из-за этого. Я думала, ты врач.
— Я и есть врач, — туманно ответил я.
— Ах да, ты травматолог. У нас в гинекологии это не считается зазорным. У нас медбратья какие-то фригидные. Или прикидываются. Хотя в другой больнице: тоже в гинекологии мужчины вели себя как мужчины, а тут какие-то импотенты.
Она потушила сигарету и начала медленно заправлять медицинскую сорочку.
- Так что там у тебя с Сабриной? — внезапно спросила Зейнеп. — Не получилось? Сара, небось, не знает? Ей лучше об этом не говорить.
Я слегка встряхнул головой, словно стряхивая туман с ресниц. Я наконец вспомнил, зачем вообще сюда поднялся.
- Ах да… — приходя в себя, сказал я. — С Сабриной… У нас особо-то и не было ничего.
- Ну да, конечно, — хитро улыбнулась Зейнеп. — Мне через стенку было совсем не слышно, как у вас в Сабрининой комнате ничего не происходит.
Я покраснел, смутился, запомял руки на коленях.
- Я хотел сказать… что мы с ней даже не состояли в отношениях.
- Это теперь так называется? — хихикнула она. — Знаешь, а мне нравится. Тогда у меня вообще ни с кем никогда не было отношений.
Я выдержал паузу, чувствуя, как мозг начинает перегреваться. Кажется, эта девушка меня совсем запутала.
- Ты не поняла, — начал я,стараясь удержать спокойный тон, — мы с ней только спали, без претензий на отношения. Просто так… потому что это природная потребность.
- Ого… А что, так тоже можно? — глаза Зейнеп просияли. — Я жила с вами под одной крышей почти три года, пока Сабрина не съехала. И все это время вы просто спали, и между вами не было никаких обязательств? Никаких чувств?
- Нет… — я снова попытался объяснить, — просто физиологическая потребность. Такое бывает, понимаешь?
Зейнеп медленно поднялась со стула, как будто давая понять, что слишком засиделась и пора возвращаться к работе.
- Как хорошо быть взрослой… — сказала она почти мечтательно. — Только спать и не влюбляться. Я бы тоже так хотела. Потому что странным образом у меня постоянно появляются чувства к всяким тупицам. Потом я из-за них страдаю. А как было бы легко просто заниматься этим без любви…
- Это только вначале кажется интересным и хорошим, — осторожно сказал я. — Потом и это надоедает. Хочется настоящих чувств. Все-таки хочется любви и доверия.
- А что с Сабриной не получилось выстроить доверительные отношения?
- Шутишь? — цинично вылетело у меня. — Ты эту Сабрину видела? Она же машина.
Зейнеп так строго посмотрела на меня, что я невольно заерзал на стуле.
- Тогда ты такой же ушлепок, как и мой бывший.
Она обиженно отвернулась и уже готова была уйти. Я почувствовал, как сердце ёкнуло. Мне не хотелось, чтобы она вот так ушла, и я торопливо окликнул её:
- А что я не так сказал?
- Уж не знаю, какая Сабрина машина, — с горьким укором сказала Зейнеп, — но когда ты бывал в её комнате, звуки оттуда доносились человеческие. И, судя по твоим стонам, тебе с ней было куда приятнее, чем с Сарой.
Я почувствовал, как кровь ринулась в лицо. Эта маленькая нахалка застала меня врасплох.
- Да-да… Вы ведь как-то раз были с Сарой у нас в квартире. В ту ночь я должна была быть на ночном дежурстве, но поменялась с коллегой. Сара не знала и привела тебя. Через стенку было слышно, что тебе с ней не так кайфово, как тогда. Или может быть машины все же круче людей?
Я даже прикусил язык от возмущения.
- Тебе что, заняться больше нечем, кроме как подслушивать, чем я там занимаюсь через стенку? — вырвалось у меня, и я сам чуть не испугался собственной резкости.
Мне было досадно — досадно на себя, на неё, на эту внезапную дерзость, которая заставляла меня краснеть как подростка.
- Кому ты сдался? — фыркнула она с таким же холодным блеском в глазах. — Это Сара любит пироги с плесенью. А я нормальная. Мне нужны свежие парни. За тобой я нарочно не следила. Так получается, что ты постоянно спишь с моими соседками через стенку. Что я должна была делать? Стучаться к вам и говорить: «Эй, ребята, потише что ли»?
Я сжал кулаки. Мне было и смешно и обидно. С недавних пор я стал уверен, что ни одна женщина больше не сможет меня чем-либо удивить.
- К тому же, что ты так злишься? — продолжала Зейнеп, насмешливо наклоняя голову — Я разве тебя пристыдила чем-то? Просто ты назвал Сабрину машиной. Я терпеть не могу таких мужчин, которые говорят гадости о своих бывших.
- Сабрина мне не бывшая! — вырвалось у меня, голос дрожал, я сам услышал в нём растерянность. — Мы не встречались.
- Да мне плевать, — с презрением сказала Зейнеп. — Просто когда от вас всё общежитие ходуном ходило, мне с трудом верится, что ты там сходил с ума всего лишь от какой-то машины.
Что она привязалась к этому слову? Я попытался найти правльную реакцию на ее выады, но был не готов к таким честным разговорам.
- Что ты так взъелась? — спросил я, уже почти в полголоса, растерянный и смущённый.
Зейнеп бросила на меня взгляд, полный презрения, и уверенно направилась к выходу.
- С тобой всё понятно, — сказала она перед тем, как уйти.
Я остался один — растерянный, униженный, будто по мне только что прошлись вонючей тряпкой. Всего несколько минут назад мы так хорошо сидели вместе, а теперь я чувствовал себя совершенно разбитым. Что на неё нашло? Мне казалось, что я ничего предосудительного не сказал. Прямо такая импульсивная, эта Зейнеп. Нужно будет обязательно встретиться с ней ещё раз.

Я спустился вниз. Там уже во всю кипела работа. В приемном отделении поступило сразу несколько детей разного возраста. Издалека я услышал крик какой-то истеричной мамаши.
- Вам нельзя в операционную, — терпеливо объясняла Селин. — Отдайте ребенка анестезиологу, а как всё закончится — мы вас позовём.
- Я не могу оставить её одну! — верещала мама. — Она ведь моя дочь! У неё сломана рука, как я её брошу?!
- Кто вам сказал, что она будет одна? — возразил анестезиолог Римерк. — Там будет целая команда.
- Я хочу быть с ней, пока она не уснёт! Я хочу держать её за руку! — ревела мама во весь голос. — И я не согласна, чтобы вы ставили ей венозный катетер до того, как она уснёт. Введите мою дочь в наркоз с помощью маски, а потом иголку! Я видела, как это делают в фильмах!
Я наблюдал за этим, чувствуя, как напряжение нарастает в моих висках. Римерк переглянулся с Селин и круто закатил глаза.
- Давайте ещё постараюсь вам объяснить, — собрал остатки терпения анестезиолог. — То, что вы видите в фильмах, это абсолютная чепуха. В жизни наркоз всегда проводится через вену. Это самый безопасный способ. Особенно у таких маленьких детей, как ваша дочь. Если во время введения наркоза вдруг возникнет ларингоспазм, воздух больше не сможет попасть в лёгкие. У детей концентрация кислорода падает мгновенно, и это может привести к серьёзным последствиям, вплоть до смерти. Поэтому у анестезиолога всегда должен быть доступ к вене, чтобы мы могли вовремя ввести медикамент и расслабить мускулатуру. Чтобы ребёнок снова мог дышать. То, что вам кажется гуманным, на деле очень опасно.
- Что вы меня пугаете?! — взревела мамаша. — Вы хотите моей дочери смерти? Как можно говорить такое?! И без того она очень испугана! А вдруг с ней что-то случится?!
- С ней ничего не случится, если вы просто доверитесь, — спокойно, но твёрдо сказала Селин, чуть повысив голос.
Я стоял в стороне, наблюдая, как приемная превращается в курятник. Я терпеть не могу детскую хирургию. И не из-за того, что с детьми сложно — с ними, как раз наоборот, почти всегда все проще простого. Невыносимо работать с бестолковыми родителями, которые уверены, что их ребёнок особенный настолько, что все правила медицины для него не действуют. Если кому-то что-то запрещено, у их ребёнка сразу должно быть счастливое исключение.
Особенно достаётся анестезиологам — они принимают на себя весь удар и весь риск. Хотя бы потому что им приходится иметь дело вот с такими полоумными. Если нам, хирургам, обезумевшая мамаша ещё как-то не указывает, как проводить операцию, то анестезиологу она способна долбить мозг до состояния полного ступора. И придумывают самые наитупейшие претензии и пожелания. Я не всех анестезиологов люблю, но в таких случаях мне их по-настоящему жаль. А всему виной фильмы и сериалы про больнички, где показывают полный бред. Там надевают маску на лицо пациенту, и он мгновенно засыпает. Мгновенное засыпание от маски?! Какая приступная неосведомленность. В жизни быстрое засыпание происходит только потому, что препараты вводят через вену, а не через пресловутую маску. А потом в этих фильмах начинается наикрутейшая дребедень. Вот идет операция, и вдруг экстренная ситуация. Бедный анестезиолог мутными глазами смотрит на мониторы, хватает себя за голову и кричит крутому хирургу в перчатках: «Мы его теряем, доктор, что делать?!» Я думаю, что эти сериалы больше всего ненавидят именно анестезиологи. Думаю, режиссёры этих фильмов самые бездарные существа на свете. Они даже не догадываются, что мы, хирурги, в реальной жизни с лекарствами особо не имеем дело. Честно, без прикрас: мы знаем анатомию и только ту область, которую оперируем каждый день, а всё, что связано с дыханием, реанимацией — это не наша забота. Мы даже не всегда понимаем, как выглядит нормальная строчка электрокардиограммы. Любой хирург, даже с семи пядей во лбу, со временем плохо ориентируется в фармакологии. Не все хирурги могут это принять, но мне не зазорно сказать, как есть. Когда наступает настоящая экстренная ситуация, мы, хирурги, отступаем назад и даём анестезиологам возможность стабилизировать пациента — хотя бы чтобы мы успели его зашить. И для нас нет ничего прелестнее, чем сонный, зевающий и скучающий анестезиолог в операционной. Тогда мы точно знаем: с пациентом всё в порядке. А больше всего любой хирург боится, когда в самолёте или на улице кому-то внезапно становится плохо.
Я знаю одного пластического хирурга, который сносно ставит импланты в грудь, подтягивает животы, высасывает жир из проблемных зон. Зарабатывает кучу денег, и почти парит над землей. Эдакий светило медицины. И вот однажды он стал свидетелем автокатастрофы. На беду он проходил мимо вместе со своей сестрой, которая тут же завопила: «Мой брат врач! Дайте ему пройти!» Бедный коллега не знал, с какой стороны подойти к обездвиженному человеку. Ещё немного, и он, наверное, сказал бы: «Даже не знаю, что делать… Может быть вам отсосать жир с подбородка? Авось это поможет дышать?» В таких ситуациях абсолютно все хирурги теряются.
Мы только в операционной, когда всё приготовлено, накрыто, усажено, обездвижено строим из себя мастеров и выделываемся как можем. На деле же анестезиолог может внезапно дать команду остановить операцию и мы должны будем подчиниться. Поэтому у каждого своя работа, и каждая из них тяжела.
Я не понимаю хирургов, которые ненавидят анестезиологов за то, что они делают свою работу так, как считают нужным. Мои коллеги бесятся, когда анестезиолог смеет сказать: «Пациенту сейчас нельзя проводить наркоз, это опасно, операцию нужно отложить». Бесятся, когда пациента отправляют на дополнительные обследования. «Подумаешь, наркоз!» — говорят хирурги. — «Большое ли дело просто усыпить человека и дать нам возможность прооперировать?» Как будто нарочно игнорируя тот факт, что анестезиолог перенимает на себя все жизненные функции пациента. Самое страшное: если во время операции пациент умирает, хирурги никогда не скажут, что это из-за массивного кровотечения, потому что не справились, повредили нерв или сосуд. Они скажут родственникам: «Пациент не проснулся после наркоза» — или, ещё оригинальнее, «из-за наркоза». И все стрелки снова полетят на анестезиолога. Я видел такие случаи много раз. И я не такой хирург, как многие коллеги. Для меня быть «звездой» в операционной — не цель всей жизни. Я люблю учиться, наблюдать. Медицина всегда была моей страстью, травмотология — почти одержимостью. И, наверное, поэтому я никогда не пытался никого превзойти, возвыситься над кем-либо, а уж тем более над анестезиологами. Но слава небесам, я не один такой порядочный; воспитанных хирургов среди нас хватает. А дебилы встречаются в любой специальности, и анестезиология не исключение.
Пока я в душе распевал тихую оду анестезиологам, в приёмной продолжался настоящий концерт. Крики мамаш, тревога, суматоха. Все дошло до того, что доктор Римерк объявил, что не собирается с этим больше возиться.
- Ребёнок не будет оперирован, — сказал он, — Я не собираюсь тут с вами воевать.
- Вы не имеете права мне отказать! — орала мама во всё горло. — Моя дочь будет лечиться здесь и так, как я хочу, а не так, как вы говорите! Я пойду в операционную, и вы не будете ее колоть пока она не уснет!
Доктор Римерк сделал шаг к выходу, когда в приёмку вошла Сабрина. Её привычно сопровождала Тома.
- Я подам на вас жалобу в органы защиты детей! — грозно сказала Сабрина. — Заберите у неё девочку! — приказала она Селин.
И тут начался сумасшедший дом. Тома и я пытались удержать мамашу, а Селин отлипляла бедную малышку со сломанной рукой. Через пару минут девочка была передана доктору Римерку, а истеричную мамашу куда-то вывели.
После долгой суматохи в приёмной наконец-то стало тише. Люди медленно приходили в себя, шёпотом обсуждая произошедшее. Сотрудники негодующе качали головами, аккуратно приводили в порядок разбросанные бумаги и медицинские принадлежности. Сабрина пригладила взбившиеся волосы и строго распорядилась, чтобы Барби готовила следующего пациента к осмотру.
Я едва успел войти в перевязочную, как Сабрина, словно школьная учительница, накинулась на меня:
— Где ты ходишь? — сурово протянула она. — На кой чёрт ты здесь мне сдался, если от тебя никакой пользы!
Этот тон пробил меня насквозь. Я ощутил, как краснею до самых ушей. Неловкость буквально притягивала плечи к ушам.
— Я же сказал, что мне нужно было в интенсивку, — пробормотал я, пытаясь хоть как-то оправдаться.
Селин неожиданно вмешалась:
— Я звонила наверх, мне сказали, что вас там не было, и вас туда не вызывали.
Вот она: Сабринина шестерка. Кто ее просил вставлять свои пять копеек?
— Если ты не справляешься с работой и тебе здесь не нравится, — холодно произнесла Сабрина, — то убирайся отсюда. А мне пусть пришлют толкового ассистента.
Я стоял, сжав зубы. Возразить было нечего, но внутри меня всё бурлило: стыд, злость на себя и на эту пигалицу Селин. Одновременно меня охватило лёгкое восхищение Сабриной: она так замечательно вписывается в эту атмосферу. Ее строгий тон, смелость будоражили меня. Да, она имела права злиться и отчитывать, даже вот так при всех. Порядок должен быть, а мне следует взять себя в руки в конце концов, а не бегать по отделениям и смотреть на красивую грудь Зейнеп. Сабрина жестом приказала мне покинуть помещение. Я подчинился. Но едва я открыл дверь, как нос к носу столкнулся с Сарой. Она всё слышала. Слышала, что я не был в интенсивке. Допроса не избежать.
Несколько секунд мы пристально вглядывались друг в друга. Мы вроде бы в ссоре. Более того — мы на работе, где вынуждены скрывать наши отношения.
— Сегодня вечером встретимся в парке, — поспешно сказала Сара и прошмыгнула мимо меня.
По её тону я понял: она больше не сердится. Более того, в серо-зелёных глазах мелькнул испуг. Я чувствовал — несмотря на ее бесконечную игру в обижульки, Сара по-настоящему боится меня потерять. И одно это давало мне уверенность в наших отношениях и в правильности моего выбора. Такая, как Сара, несмотря ни на какие ссоры и потрясения, не предаст и не оставит надолго. Это редкость в этом непостоянном мире.
Пока я шёл по коридору, мимо меня пробежал встревоженный Тома.
— Сабрина! — позвал он.
Я тысячу раз в день слышу это имя. Они вообще могут что-нибудь сделать без неё? Такое чувство, что даже в туалет сходить не в состоянии без её подсказки. Любопытство взяло верх, и я остановился послушать, что происходит.
— Там новая пациентка. Мы не можем попасть в вену. Эта пациентка — медсестра, и она устроила скандал на всю палату. Ты не можешь её успокоить?
При слове «медсестра» у меня дёрнулся левый глаз. Это особый контингент пациентов — те, кто приходит в больницу не лечиться, а учить персонал работать. Они будто призваны открыть нам глаза на «настоящую медицину». Терпеть их не могу. Я даже начал сочувствовать Сабрине, как вдруг она повернулась ко мне.
— Пойди с Тома и займись этой пациенткой, — строго сказала она.
Я на секунду подумал, что она всматривается в меня, пытаясь уловить раздражение или досаду на моём лице. Может, решила проучить. Но не дождётся. Я сделал равнодушный вид, будто для меня это пустяк. Однако когда дверь за мной закрылась и Тома повёл меня к палате, меня охватила паника. Во-первых, я не так уж хорошо попадаю в вены. Я вообще-то травматолог. Венозные катетеры, иглы и прочее — это прерогатива анестезиологов. Конечно, во время ротации в реанимации мне приходилось ставить центральные и периферические катетеры, но чаще всего под присмотром реаниматолога или опытной медсестры. А теперь одна из таких «опытных» медсестер сидит в качестве пациентки. И я был уверен — сейчас начнётся привычное для всех нас представление.
— Добрый день, — поздоровался я, отодвигая шторку у крайней койки.
— Здрасте, — пренебрежительно ответила пациентка, даже не глядя в мою сторону.
Я быстро изучил документы. Её привезли на скорой с сильными болями внизу живота. Врач скорой, судя по записи, сухо отметил: менструальные боли. Но она настояла на госпитализации — иначе, по её словам, могла умереть дома от болевого шока. Я живо представил, как это происходило. Обычно такие пациенты начинают разговор фразой: «Я сама медсестра и знаю, о чём говорю».
Молодые медсёстры в большинстве своём — народ непростой. Получив немного опыта, начинают царапать носом потолок. Их жизнь превращается в бесконечное обсуждение врачебных ошибок. Они словно питаются чужими промахами, смакуя детали. Комплексы, замаскированные под профессиональную гордость. Самоутверждение за чужой счёт — вот их стихия.
— Я поставлю вам венозный катетер и подключу инфузию с обезболивающим, — сказал я, представившись.
— Ваши коллеги уже искололи мне все руки. Не думаю, что у вас получится, — презрительно произнесла она.
Я молча наложил жгут и начал осматривать руку. В локтевом сгибе уже красовался пластырь — кто-то до меня пытался найти вену. Я спустился ниже.
— У меня вот здесь хорошая вена. И на сгибе тоже. Просто туда не попали, — она водила смуглым пальцем по коже, указывая мне, где «искать».
Это было ожидаемо. Я мягко, но решительно убрал её руку.
— Я сам разберусь. Не мешайте, пожалуйста.
— Что значит не мешай? — вспыхнула она. — Я медсестра реанимации. Я знаю, о чём говорю.
- Вы медсестра у себя на работе. Здесь вы пациентка, — холодно ответил я, продолжая искать вену.
Женщина резко выдохнула:
— Как вы смеете разговаривать со мной так недружелюбно?
Вот это слово — «недружелюбно» — для меня как красная тряпка. Только в Германии пациенты приходят в больницу не за лечением, а за тем, чтобы с ними разговаривали дружелюбно. Их ум настолько изнежен и чувствителен, что у них сразу же уходит почва из под ног, если с ними говоришь отстраненно и без улыбки. Даже пишут жалобы где указывают, что рядом с таким грубым персоналом чувствовали себя неуверенно. Пережили психологическую травму, и теперь боятся выйти из дома и довериться людям. А если пациент иностранец — в конце обязательно добавит про дискриминацию. И врачебная комиссия встанет на его сторону даже не разобравшись, что на самом деле случилось. Пациенты здесь настолько охреневшие и зажравшиеся, что для них настоящее потрясение — если с ними не поговорили медленно, с расстановкой и подчеркнутой вежливостью.
Иногда я думаю: как эти избалованные и нежные люди вообще когда-то решались на войны, если сегодня готовы падать в обморок от обычного забора крови?
— Позовите другого врача, — потребовала пациентка.
Я выпрямился и несколько секунд смотрел на её наглое, упрямое лицо.
— Других врачей нет. Я один на смене. Либо я ставлю катетер, либо вы остаётесь без лечения. Характер показывать не нужно. Здесь я принимаю решения.
Я сам опешил от собственных слов. Даже Тома рядом тихо поперхнулся. Честно говоря, я никогда себе такого не позволял. Но эта стерва меня довела.
Она замолчала, откинулась на подушки и прикрыла лицо рукой, словно козырьком.
— Сейчас я ещё раз попробую найти вену, — сказал я уже спокойнее.
Меня пробирала дрожь. Теперь я обязан был попасть. Иначе — позор.  Иначе у нее будет обоснованная причина поднять вонь на все отделение.
Я медленно проводил пальцем по её коже, и понял, что пропал: вен почти нет. На тыльной стороне кисти — пусто. В сгибе — синяк и припухлость. Меня начал прошибать пот, когда вдруг чья-то маленькая белая рука мелькнула передо мной. Я обернулся. Это Сабрина. Она легко повернула кисть пациентки и указала на глубокую, почти незаметную вену у основания большого пальца на лучевой кости. Сабрина взяла мою руку и провела пальцем по месту, где едва ощутимо пружинил тонкий сосуд. Я покосился на пациентку — та лежала с закрытыми глазами. Не раздумывая, я быстро продезинфицировал кожу, достал катетер и аккуратно ввёл иглу. В основании катетера появилась кровь. Я попал. Сабрина посмотрела на меня с одобрением и, прежде чем уйти, легко похлопала по плечу. У меня даже дыхание перехватило. Эта женщина мной довольна? Сам удивился как на меня подействовала ее похвала.
Я закрепил катетер лейкопластырем и деловито сообщил пациентке, что всё готово. Затем дал распоряжение Мири подключить инфузию и выполнить назначения.
- Спасибо, — сухо сказала пациентка, открывая глаза.
— Не за что, — ответил я, снимая перчатки.
Еще немного и я готов был показать язык этой вредине. Я почувствовал, как расправляются мои плечи, и вышел из палаты медленно, почти вальяжно. Я понимал, что выгляжу смешно, но ничего не мог с собой поделать. Меня распирала гордость. Пусть знают все медсёстры, приходящие скандалить, — не всегда всё идёт по их сценарию.
— Без Сабрины у тебя бы ничего не вышло, — вдруг сказал Тома, сбивая мою эйфорию.
— Знаю, — ответил я, слегка опуская плечи.
— И всё же это было круто. Ты её осадил. Конечно, она пойдёт жаловаться. Но таких пациентов иногда нужно ставить на место. Кстати, мы толком не познакомились. Я Тома. А ты, кажется, Азар?
Вот уже несколько месяцев мы работаем вместе — и только сейчас его прорвало.
— Ты идёшь на обед? — спросил он, глянув на настенные часы.
— Уже время? — удивился я.
— Да. Мы, между прочим, работали, пока ты где-то шлялся. - Тома приветливо подмигнул.
— Я не шлялся.
— Всё нормально. Я помог Сабрине, мы быстро распределили пациентов.
Я помедлил, и как бы между прочим спросил;
— А ты разве не идёшь обедать с Сабриной?
— Иду. Она сейчас к нам присоединится.
Я замялся. Мне не хотелось обедать с Сабриной. После того как я перестал к ней заходить, эта женщина стала для меня почти чужой, и я не знал, как теперь себя с ней вести. Более того, я видел, как крепнут её отношения с Тома. Он всё чаще проводил с ней время на работе, и они постоянно уезжали вместе на одной машине.
— Идите вдвоём. Я вас потом догоню, — сказал я.
Тома махнул рукой, и мы разошлись в разные стороны.
Сидеть втроём за одним столом было бы странно. Хотя Сабрине, наверное, было бы всё равно.