Корзинка с именами

Лицо старика выделялось среди множества прочих вокруг. На него нельзя было не обратить внимания. Словно незримый луч сфокусировал мой взгляд, притянув к его лицу, и пройти мимо оказалось невозможно. Приглядевшись, в нём можно было найти сходство и с сушёным черносливом или изюмом, и с косточкой персика. На этом фоне удивительно выделялся огромный сравнительно гладкий нос, напоминавший не то уродливую шляпку диковинного гриба, не то разваренную картофелину. Кустистые брови нависали над выцветшими глазами неопределённого цвета, взгляд было лукавым, но не сердитым. Тонкие с бледной синевой губы беззвучно шевелились, точно их непрестанно дёргали за невидимые ниточки. Он сразу приглянулся мне – в его глазах, в чертах добродушного лица, в сухих подвижных руках, во всём облике не проглядывало и следа алчности, желания любой ценой облапошить случайного покупателя.
Правда, и торговал-то он неизвестно чем. Во всяком случае, пока стоял на отшибе, то ли собираясь уходить, то ли только заняв недавно освободившееся место. Подле на дощатом прилавке высилась огромная плетёная корзина, аккуратно прикрытая марлей не первой свежести. Все вокруг шумно старались сбыть с рук придирчивым покупателям огурцы, помидоры, виноград и прочие совсем не дешёвые прелести летнего рынка, который так и хотелось назвать по старой привычке «колхозным». Один дед среди базарной суеты, чуждых местному уху непонятных гортанных возгласов заезжих перекупщиков оставался спокойным, не спеша обнародовать свой товар. Его поведение представлялось загадочным, и я подошёл совсем близко.
– Здорово, дед! Что продаёшь?
– А чево надобно?
Законный контрвопрос на мой бесцеремонный  вопрос прозвучал вполне добродушно, без враждебности, но и без заискивающей угодливости, с каким-то даже неожиданным достоинством, так сказать. И я решился немного подшутить.
– Да вот, ищу имя для своей дочурки, – мы с женой и впрямь никак не могли прийти к согласию по столь важному вопросу, пока они обе ещё находились в роддоме.
– Не знаешь, стало быть, как назвать, – старик, хитро прищурив один глаз, внимательно посмотрел на меня, точно шилом проткнул, лицо его чудесно преобразилось, он словно помолодел на десяток-другой лет. Впрочем, кто его знает, сколько ему там было на самом деле? Этакий реликт давно минувших дней, преданье старины глубокой.
– А у меня вот полная корзина имён. Ежели хошь, авось и подберём какое.
Из-за своего прикола я угодил в глупое положение, отступать оказалось поздно. Ничего подходящего для ответа на ум не пришло, ни перешутить деда, ни, тем более, обратить всё в грубость, незаслуженно и беспричинно тем бы его обидев, чтоб «с достоинством» убраться подобру-поздорову, я уже не мог. Я попался на крючок удочки, которую сам и закинул. Оставалось только вздохнуть поглубже.
– Давай, дед, валяй, выкладывай товар.
Я с интересом ожидал, откроет старик корзину или нет.
– Я полагаю, сынок, нужно имя, чтоб подходило для твоей дочурки по всем статьям. Вижу, не врёшь ты, а потому помогу, - сказал он вполне серьёзно, не торопясь, и заговорщически подмигнул. Я не обиделся бы и на «внучка», несомненная древность собеседника давала ему и такое право.
Морщинистые загорелые руки с проступающими точками рыжеватых веснушек легли на укрывавшую неведомое марлю, но не открыли, а сделали почти неуловимое глазом движение, магический пасс. И вот уже будто бы вытащили на свет нечто невидимое. Я был не рад, что затеял этот дурацкий разговор.
– Есть имя Вера, - как бы раздумывая, произнёс старик, в тихом голосе его отчётливо слышался теперь поскрип рассохшейся деревянной калитки, но, тем не менее, я ощущал в нём и тепло, и непривычную для впервые виденного человека задушевность. – Скажи его и послушай сам, сынок. Это как порыв ветра в жаркий полдень, или большая чудо-птица махнула крылом. Берёшь?
– А что ещё есть у тебя, дед?
– Вот Люба – Любовь, значит. Закрой глаза и послушай: Лю-бовь! Ты видал когда-нибудь огромадную волну в море? Или небо после заката в первых звёздах? Любовь – это тебе будто тёплый летний вечер наступил.
Я вынужден был признать, в этом что-то есть, хотя ничего схожего ни с общепринятыми толкованиями имён, ни с фольклорными штучками-дрючками. Старик-романтик против моей воли заинтересовал своими рассуждениями. Я уже ожидал, вот теперь закономерно последует Надежда, затем Софья, но ошибся.
– Вот Света. Само имя означает свет. Слушай: Света, Светлана… Разве не видишь,  как жёлтые волны ходят по не скошенной пшенице? Как солнышко сияет? А небо голубое, светлое да чистое, без облачка – вот что значит имя Света.
Старик умолк, молчал и я, думая над услышанным.
– Не подходит? – вдруг сердито спросил он. – А, если Таня? Таня – это ж как сама Волга с зеленеющими лугами по берегам, с облаками-перьями по высокому небу. Ну, а вот Лида, Лидия… Тебе что-нибудь говорит?
– Может быть, вино, виноград? – неуверенно предположил я.
– Эх, ты! Виноград! – передразнил возмущённо старик. – Да это ключи в горах журчат, ручей бежит по камням со склона… курить есть?
Я протянул пачку «Мальборо».
Дед поморщился, но сигарету взял, хотя и сделал по-своему: оторвал фильтр, сунул в рот другим концом. Не спеша достал из-под прилавка спички, закурил.
– Что? Ничего не подобрал до сих пор? Ладно, не беда, подберём, - говорил он, интенсивно выпуская дым через нос. – Аня, Анна…  Ну, это тебе, видать, не подойдёт – просто букетик полевых цветов с синими глазками васильков.
– А ещё что предложишь?
Дед удовлетворённо кивнул и снова затянулся, лицо его приняло сердитое сосредоточенное выражение.
– Не подошло? Я так и думал. Есть ещё вот Ира-Иринка… Что это по-твоему?
– Не знаю точно, но что-то милое, - улыбнулся я неловко под не по-стариковски внимательным взглядом.
 – У, ты делаешь успехи. Да, это что-то близкое-близкое, совсем рядышнее и родное. А что, так и не поймёшь, точно забытая песня, которую так хочется вспомнить!
– Я хотел назвать Мариной, но жена не согласилась. Будет тебе, мол, Маша ела кашу, Маша и три медведя! Маринка, это то же самое, как Иринка?
– Ни в коем разе. Мариночка – это махонький белый парус далеко в море, по которому носятся большие волны…  Вот что такое Марина! – он яростно притушил окурок о прилавок. – Есть Рая, Раиса…
– А что это?
– На мой взгляд – сладкое имя, сладкое как леденец, петушок на палочке, так же тает на языке…
– Дед, покажи всё, что имеешь, сразу, чтобы было из чего выбирать! Давай, гони товар лицом!
– Хороший продавец так не делает…  Ну, да ладно, раз я обещался помочь… Зоя, Галина, Степанида, Серафима, Евдокия…
– Стой, стой, дед! Этих последних давай уберём обратно в твою корзину.
Мы оба будто разом вошли в раж, хорошо ещё, базар близился к концу, и за прилавками появлялось всё больше свободных мест. Никто не прислушивался к нашему негромкому разговору, да и всё заглушающего гама вокруг по-прежнему без нас хватало.
– Как угодно, - вздохнул покорно старик при моём последнем замечании и продолжал: - Глафира, Аграфена…
– Дедусь, не надо и этих… – взмолился я. – Остановимся на Зое и Гале.
–  Зоя… А, что это? Я и сам не знаю. Может, так гудит ветер в проводах в непогоду. Но и ласка есть в этом имени, которой нет у ветра, и теплота… Зоя…  Решай сам.
Он замолк на секунду, как бы вспоминая о чём-то своём, наверняка связанном с этим именем. Не верилось как-то, что у такого почти мумифицированного персонажа была когда-то собственная личная жизнь. Хотя умом я допускал это, глаза отказывались соглашаться с реальностью подобного. Словно уловив мои сомнения, престарелый лирик подтвердил:
– Во время войны у меня тож была на фронте одна знакомая медсестричка Зоя… Но это к делу не относится, – неожиданно глухо заключил он, глядя в сторону. Показалось, даже глаза его подозрительно блеснули, слеза что ли на них накатила? И я внезапно поверил, понял, что у него действительно была своя иная жизнь, отличная от нынешней, задолго до моего рождения, с которой он неразрывно связан, как бы пуповиной из воспоминаний, держащей его и не дающей потерять себя в окружающей несуразице наверняка чуждого для него теперешнего мира. И всё же, несмотря на свою оторванность от враждебной, так не похожей на его прошлое нынешней жизни не было в нём ни злобы, ни горечи, ни обиды, он видимо принимал перемены как должное, и общался со мной с добродушием и не без юмора, которыми мог ещё и поделиться. Всё это открылось передо мной в мгновение ока, и реальность той далёкой давней подруги старика, то есть тогда и не старика вовсе, не вызывала у меня больше ни малейших сомнений. Странно. Но я уже как бы сопереживал ему! Что-то у него тогда не сложилось в жизни…
Она погибла? – догадался я.
– Это к делу не относится, – упрямо повторил старик, как нечто не подлежащее обсуждению. – На чём остановились?
– Галя.
– Так вот. Галина… Галя… Как половодье, весенний разлив. Затопленные луга, много-много воды вокруг…
- А ещё?
Старик прикрыл глаза, издав носом-картофелиной неопределённый звук. Это, по-видимому, принесло ему значительное облегчение, он заговорил скороговоркой, как бы рассуждая вслух:
– Фёкла, конечно, не подойдёт, Евпраксия то ж… Анфиса?
Я отрицательно замотал головой.
– Так. Зинаида?
– Остановимся на Зинаиде.
– Зина… Слышь, будто дзинь-дзинь – так звенит струна у мандолины, гитары или ещё чего там… Наташа, Мария – было? Лександра? Лизавета? Юлия? Елена-Алёна?
– Всё это мы перебирали с женой.
- Ну, и привередлив же ты, паря! Может, не обязательно русское имя-то? – спросил он, как показалось, уже не без издевки. – Вот Фая, Фа-ри-да – как на свирельке играешь…
Мне вдруг сильно захотелось, чтобы у дочки оказались синие, как васильки, глаза.
– Хватит, пожалуй.
– У меня ещё и русских полно, – заторопился дед.
– Ты не понял: я выбрал.
Старик вопросительно уставился ожившими за разговор глазами, уже не такими бесцветными, как вначале, косматые брови замерли на взлёте, тоже ожидая ответа.
– Я хотел бы назвать дочь Аней…
Старик почесал, как показалось, в растерянности  небритый подбородок.
– Только, боюсь, жена опять не согласится…
– Признаться, не ожидал от тебя такого выбора, сынок. По-моему, он очень правильный. Ты никогда не пожалеешь. Ну, а твоя благоверная против не будет – это я могу обещать. Только сделай так, как я скажу, – он наконец-то откинул марлю с таинственной корзины, и я увидел, что она полным-полна букетиков полевых цветов. – Держи, - он вытащил один из самой середины, выбросив попутно пару каких-то жёлтых венчиков. – Жёлтый цвет к разлуке, - пояснил дед, протягивая свой скромный дар.
Я бережно взял в руки неяркий, но полный полевой свежести букетик, несколько глаз васильков весело глянули на меня.
– Сколько я тебе должен за всё, дед?
Старик нахмурился.
– Не говори так, сынок. Мне не надо от тебя денег, заплати благодарностью и памятью. Пусть у тебя вырастет хорошая здоровая дочка. Больше мне ничего не надо. Расскажи всё жене, да она и так не станет возражать. Вот увидишь.
Явно принадлежа другому времени, старик ненавязчиво давал мне понять, что, несмотря на нынешние нравы, не всё покупается на деньги, не всё можно оценить в материальном выражении. Словно у него имелось какое-то преимущество передо мной, моральная высота, с которой он взирал на меня и на мельтешение вокруг. Я даже чуть было не позавидовал его ощутимому превосходству. И хотя я ни за какие коврижки не вернулся бы в канувшие прочь годы, когда сидевшие в кабинетах беззастенчиво потчевали нас байками о скором светлом будущем, сами, живя за наш же счёт недостижимой для нас благополучной жизнью, что-то вроде сожаления шевельнулось во мне. Нет, не о том времени, а об утраченном в отношениях между обыкновенными людьми. Будущее настало не такое, как нам сулили. Те, кто дурили нас, продолжают дурить уже с других позиций, успев до отказа набить свои карманы и не остановившись на этом. Но сами мы всё больше перестаём общаться меж собой как люди, увязая в болоте чисто денежных отношений. Он дал мне это почувствовать, осознать, что надо оставаться людьми, оставаться самими собой, несмотря ни на что, ни на какие лживые соблазны.
Если никто никого давно не называл обесцененным и превратившимся в звонкую пустышку словом «товарищ», то сёстрами и братьями, сыновьями и дочерьми, отцами и матерями мы были по рождению, по крови, и продолжали оставаться ими по отношению друг к другу. Наше родство у нас никто не сможет отнять, если мы сами не откажемся от него. Вот на что вольно или невольно навёл меня въедливый старик своими присказками.
Ну, не мог я просто так уйти и не ответить после этакого. Быстро обернувшись до конца ряда, благо с бортовой машины неподалёку продолжалась бойкая торговля вином, я протянул своему благодетелю поллитровку с красочной этикеткой, хотя финансы в моём кармане и без того пели романсы. Но что такое бутылка по сравнению с недавним приобретением! Он хотел было отказаться, я видел это по его несогласным с моими действиями глазам, и, чтобы упредить, торопливо, как заклинание, выпалил:
– Выпей за мою дочку сам или угости кого, если хочешь!
– Зря ты это, - пробурчал старик, но бутылку принял и казался уже вполне довольным.
– Большое спасибо, дед! Я расскажу о тебе и жене, и Анечке, когда подрастёт.
– Будь здоров! – напустив на себя нарочито равнодушный вид, он принялся раскладывать на прилавке такие неказистые издалека букетики.
Всю дорогу до роддома мне казалось, будто я продолжаю видеть грибообразный нос на смуглом морщинистом лице, вижу непрерывно движущиеся, словно живущие самостоятельной жизнью руки с веснушками на тёмной пергаментной коже, слышу хрипловатый, чуть дребезжащий, но кажущийся таким мягким и добрым негромкий голос.
Как ни странно, жена сразу же согласилась назвать дочь Анной. Види- мо, полевой букетик и впрямь показался ей чем-то подобен звучанию имени.
Когда они выписались, я рассказал о базарном знакомстве, о разговоре со старым продавцом имён. Жена усомнилась, не выдумал ли я всю историю на случай, если она не согласится назвать дочку по-моему? Было ясно, она не поверила ни единому слову, я не стал разубеждать. Мне самому временами стало казаться, что на самом деле не было ни старика, ни странной беседы с ним. Я столько раз пытался потом разыскать его на том базаре! Тщетно: старик бесследно исчез, как в воду канул, никто ничего не мог сообщить о старом продавце полевых цветов, словно его никогда и не было в действительности.
Только засушенные васильки, до сих пор бережно хранящиеся у жены, и столь же синеглазая дочка Аннушка, растущая не по дням, а по часам, убеждают меня снова и снова в обратном. Я часто вспоминаю того живописного старика, как он помог выбрать имя для нашей девочки и попутно научил иначе воспринимать, казалось бы, столь привычные созвучия. Не знаю, продал ли он в тот день содержимое корзины, нашлись ли вообще охотники до его невзрачных букетиков, но один из них оказался для меня поистине бесценным.

                1995