По следу Пугачева - 2. Глава 9

       Мюнхенская речь президента России Владимира Владимировича Путина изменила приоритеты во внешней политике России, чья позиция на мировой арене становилась более напористой и независимой. Путин дал понять Западу, что Россия готова защищать свои интересы и играть более активную роль в формировании миропорядка. Он подверг критике однополярный мир, основанный на правилах, придуманных США, а расширение НАТО на восток назвал «провокационным шагом», подрывающим доверие. В конце речи прозвучал призыв к созданию многополярного мира, вызвавший настоящий переполох в странах западного мира…

       – В Россию едет советник по нацбезопасности США! – многозначительно подчеркнул генерал Сафронов в разговоре с профессором Дорофеевым. – У него встречи намечены с зампредами правительства Ивановым и Медведевым. Лифшиц, ничего не говорил?

        – Ты знаешь, Юрий Михайлович, недавно спросил меня, как профессура относится к вице-премьеру Дмитрию Медведеву, – ответил Дмитрий Иванович.

        – И, что ты ему сказал? – спросил Сафронов.

        – Сказал, как есть, – сделав паузу, ответил Дорофеев. – Молодой, подающий надежды политик – демократ! Не я, наши академики его таковым считают…

      За долгие годы исследований Пугачевского бунта, профессор Дорофеев убедился, что состав и характеристики участников событий, различными историками преподносились по-разному. Неизменным у всех было одно: беглый донской казак Емельян Иванович Пугачев, самозванец, взявший имя покойного императора Петра III, и, маршрут движения бунта. Если с личностью «самозванца», Дмитрий Иванович, более – менее разобрался, то к маршруту Пугачевского бунта у историка оставалось много вопросов. Основным из них был вопрос: почему Пугачев не пошёл сразу на Москву, дорога на которую была открыта, а двинулся с войском на восток, в сторону Оренбурга и Уральских гор?

        «Высказав нелепую повесть, самозванец стал объяснять свои предположения, – писал Пушкин. – Он намерен был обнаружить себя по выступлении казацкого войска на плавню (осеннее рыболовство), во избежание супротивления со стороны гарнизона и напрасного кровопролития. Вовремя же плавни, хотел он явиться посреди казаков, связать атамана, идти прямо на Яицкий городок, овладеть им и учредить заставы по всем дорогам, дабы никуда преждевременно не дошло о нем известия. В случае же неудачи думал он броситься в Русь, увлечь ее всю за собою, повсюду поставить новых судей (ибо в нынешних, по его словам, присмотрена им многая неправда) и возвести на престол государя великого князя. Сам же я, говорил он, уже царствовать не желаю» (Пушкин А. С. История Пугачева. – М., 1983. С. 25).

       Чтобы понять, что такое «плавня» и, вообще, иметь представление о рыболовствах яицких казаков, профессор Дорофеев заглянул в известный труд путешественника П. С. Палласа, который в июле – августе 1769 года посетил места проживания яицких казаков. Случилось путешествие за четыре года до Пугачевского бунта, и Петр Симон Паллас, как говорится, показал во всей красе основное занятие яицких казаков: рыболовство, а также в каких местах и в какое время года оно производилось.

       «Главный промысел и упражнение Яицких казаков состоит в рыбной ловле, которая нигде в России столь хорошо не распоряжена и законами не ограничена, как в здешнем месте, – писал Паллас. – В реке Яике бывает лов только четыре раза в году, и три лова можно почесть главными. Первый и самый важный лов в году бывает в Генваре месяце: ибо тогда таскают рыбу баграми, и потому называется багрение. Второй или севрюжный лов (вешняя плавня) бывает в Мае месяце, и продолжается до Июля. Потом третий и не столь важный лов (осенняя плавня) случается в Октябре месяце, и ловят рыбу сетьми. Напоследок в начале Декабря ловят рыбу сетьми подо льдом в других реках и степных озерах, а не в Яике, и сие можно назвать четвертым ловом, который нимало не важен, потому что тогда ловят только мелкую рыбу про домашней обиход» (П. С. Палласа, доктора медицины, профессора… путешествие по разным местам Российской империи. Часть первая. СПб. 1773. С. 423 – 424).

        «Конечно, немец Паллас не мог знать всех тонкостей рыболовства яицких казаков», – рассуждал Дмитрий Иванович: «Собственно, не они важны, а, лишь, временные периоды и места на реке Яике, где проводились казаками определенные рыболовства».

        «Но прежде надлежит объявить, что реку разделяют на две части, из коих одна определяется для вешнего и осеннего лова, а другая для одного только багрения, – писал Паллас. – Последняя часть начинается у самого города, и простирается до Антоновского форпоста; а оттуда до самого моря оставляется часть реки для лова сетьми. Как река у самого города очень мелка, то первая рыбная ловля начинается за девять верст от оного в перевозном урочище, и самая ловля потому называется перевозное багрение. Спустя пять и шесть дней после того начинается большой лов, коловертное багрение называемый, и обыкновенно продолжается девять дней. Сей лов бывает за 55 верст от города при местечке Орешном, и обыкновенно на девять дней лову делают девять же рубежей, для обозначения, до которого места должна рыбная ловля каждый день простираться» (Там же, с. 431 – 432).

       Дмитрий Иванович прикрыл глаза и представил, как Пугачев явился в Антоновский форпост, за 215 верст от Яицкого городка, вниз по реке. Допустил профессор, даже, что Пугачеву удалось связать атамана и поднять на бунт яицких казаков. И тут, возникают два логичных вопроса: 1) казаки, бросив рыболовство, все пошли за Пугачевым на Яицкий городок? или, 2) забунтовав, потребовали бы от Пугачева продолжения рыболовства до Гурьева – городка? Зная нравы уральских казаков, профессор Дорофеев предположил последнее, и тут же представил, как бунтовщики двинулись бы потом по зимней дороге от Гурьева на Яицкий городок, без кормов и съестных припасов. Вероятно, их бы всех по дороге уничтожили или переловили верные правительству войска. Хотя, в крепостях и форпостах в нижней части Яика имелись пушки, но забрать их в своё войско Пугачев не смог бы. Пушки нужны были на местах, для отражения налётов кочевников – киргизов. 

        – У меня сложилось мнение, что бунт был начат раньше срока умышленно! – сказал Дмитрий Иванович дочери. – Думаю, что яицкие казаки опасались, если бунт начнётся на плавне, как замышлял Пугачев, то бунтовщики не оставили бы своё главное рыболовство, иначе их семьи остались бы без рыбы и денег.

      – Рыболовство давало казакам основной доход, это действительно так, – согласилась Александра. – Но, как это отразилось на самом бунте? Неделей раньше, неделей позже, не всё ли равно?   

       – Пугачев не сумел взять Яицкий городок с наскока! – ответил Дмитрий Иванович. – У него для этого не было ещё достаточной силы, а также отсутствовала артиллерия.

       – Но, почему Пугачев даже не осадил Яицкий городок? – задалась вопросом Александра. – Ведь, на его сторону стали перебегать толпами городские казаки.

       – Думаю, что яицкие казаки отговорили самозванца от захвата их городка! – ответил Дмитрий Иванович. – Без пушек, это сделать было невозможно. Заодно, увели Пугачева подальше от тех мест, где обычно проводилась не только плавня, но и багрение…

       Случайно или нет, но вслед за Пугачевым, но другим путём, в Оренбург отправился и войсковой старшина Мартемьян Бородин с отрядом верных яицких казаков, в составе 400 – 500 человек. В результате в Яицком городке оставалось ещё достаточно много казаков, разных возрастов, которые, вполне, могли участвовать в осенней плавне, в низовьях реки Яик. К тому же, надо заметить, что большинство яицких казаков занимали нейтральную позицию по отношению к бунту. Попросту говоря, молча выжидали кто одержит верх в борьбе за российский престол: «самозванец Петр III» или императрица Екатерина II.

       Дмитрий Иванович достал с полки книгу и прочитал дочери отрывок из «Показаний пугачевского сотника Тимофея Григорьева сына Мясникова», полученных на допросе, 9 мая 1774 года, в Оренбургской секретной комиссии:
        «И так, он от городка отошел прочь и пошел вверх по Яику – реке по форпостам до самого Илецкого городка. И куда ни приходил, везде брал к себе в толпу казаков без всякого супротивления, да и противиться по малости на форпостах казаков было никому не можно.
       Из Илецкой крепости, взяв с собою илецких казаков, человек с триста, и имев намерение идти к Оренбургу и овладеть оным, пошел сперва по крепостям и был в Розсыпной, Столбовой, Озерной, Татищевой, Чернореченской…» (Показания командира пугачевской гвардии//Вопросы истории, № 4. 1980. С. 100).

       – Илецкие казаки, в отличие от яицких, не допускались на рыболовства ниже Яицкого городка, – заметил Дмитрий Иванович. – Думаю, пообещав им такое право, самозванец увлёк их за собою. Ладно, дочь, слушай дальше:
        «Из Сакмары пришли к Оренбургу и стали недалеко от города лагерем…
       Живши же в Берде, делали неоднократно приступ к Оренбургу в таком намерении, дабы оным завладеть. А по взятии Оренбурга самозванец намерен был идти в Казань, оттуда в Москву, и, напоследок завладеть всею Россиею» (Там же, с. 101).

       – Получается, что у Пугачева был чёткий план действий, на основе которого и был построен маршрут бунта! – воскликнула дочь.

       – Гладко было на бумаге, да вмешались овраги! – пошутил отец. – Застрял он надолго возле Оренбурга, потеряв массу времени и большую часть своего войска. Хотя, у Пугачева под Оренбургом, было уже достаточно много пушек разных калибров.

       – Рунич назвал осаду Оренбурга главной ошибкой Пугачева, – заметила дочь. – Зачем же он ввязался в это дело, а не направил своё войско сразу на Москву?

      – Яицкие казаки убедили его, что Оренбург мог бы стать для него надёжным тылом, – ответил Дмитрий Иванович. – К тому же, вначале бунта, Пугачева сопровождали победы. Пугачевцы овладели, даже, Самарой! Казалось бы, дорога на Москву открыта! Но Пугачев, как – будто «прилип» к Оренбургу. А, когда, после женитьбы на яицкой казачке Устинье Кузнецовой, начались неудачи, вероятно, ему стало уже не до Москвы. После поражения от князя Голицына, Пугачев бежал, бросив своё войско на произвол судьбы. 

      Дмитрий Иванович отыскал глазами нужный абзац в «Показаниях сотника Мясникова» и принялся громко читать, как бы доказывая правоту своих слов:
     «Самозванец из Берды ездил на Яик для взятья крепости три раза…
      Когда ж ездил на Яик в другой раз, то, возвратяся в Берду, объявил всему войску, что он, будучи на Яике, женился на тамошней казачьей дочери Устинье Петровне. А потому приказал всем ее признавать и почитать за царицу. Тогда все старики о сем задумались, да и все войско тем были недовольны, что он на сие поступил. И тогда навела на некоторых сия его женитьба сумнение такое, что государи на простых никогда не женятся, а всегда берут за себя из иных государств царскую или королевскую дочь. И так с самого сего времени пропала у них и охота ревностно и усердно ему служить, и у всех так, как руки опустились, и заключали, что со временем из сего выйдет, что – нибудь худое, а хорошего не будет.
       Когда ж слух прошел, что к Татищевой крепости идет с войсками князь Голицын, то самозванец был в те поры на Яике. А приехав оттуда, ездил с небольшим числом под Сорочинскую крепость, а оттуда возвратясь, взяв с собою множество войска и артиллерии, и ходил под Татищеву крепость, где и имел с князем Голицыным сражение. Когда ж самозванец, прибежав в Берды… объявил, что ево армию разбили, то, забрав всех тут, пошел было сперва на Яик. Но как услышали, что на пути есть верные войска, то воротились назад и пошли в Сакмарский городок, где они все князем Голицыным разбиты же и рассыпались в разные места, кому куда случилось. А самозванец куда делся, – не знает. Он же, Мясников, из Сакмары с Шигаевым и с прочими пробрались на Илек, и тут уже пойман и представлен был генерал – майору Мансурову, который, опрося их, отослал сюда, в Оренбург» (Там же, с. 102).

       – Папа, но каким образом Пугачев познакомился с Устиньей? – спросила дочь. – Ведь, он занимался осадой Оренбурга, а когда же успел захватить Яицкий городок?

       – Яицкий городок до конца декабря 1773 года жил мирной жизнью, под властью полковника Симонова, – ответил Дмитрий Иванович. – Пугачев послал туда отряд казаков во главе с атаманом Михаилом Толкачевым, который вступил в городок 30 декабря 1773 года.

        – Ух ты, прямо под самый Новый год! – воскликнула Александра.

       – Да, дочь, так и было, – подтвердил отец. – Гарнизон правительственных войск закрылся в местном Кремле (крепости), созданным вокруг собора Михаила Архангела. Вскоре, в Яицкий городок прибыл атаман Андрей Овчинников с отрядом яицких казаков и конных башкир с четырьмя орудиями. На следующий день, 7 января 1774 года, туда же приехал «самозванец» с секретарем Почиталиным и небольшой свитой казаков.

       – Папа, ну какой Кремль в Уральске? – иронично улыбнулась дочь. – «Ретраншмент»! Я про него знаю из рассказов бабушки Шуры.

      – Тебя, кстати, в честь бабушки назвали, а ты велишь называть Александрой! – с упрёком заметил отец. – Правильно, «ретрашамент»! Тьфу! Язык сломаешь… 

       – Папа, как всё же, Пугачев познакомился с Устиньей? – повторила вопрос дочь.

       – Устинья Кузнецова была родственницей атамана Михаила Толкачева, он и указал Пугачеву на неё. – ответил отец. – Хотя, женитьба Пугачева, это такая «мутная» история, что правду никто не знает. Даже, имена священников, венчавших пару в церкви Петра и Павла, до сих пор неизвестны историкам.

       – Видимо, по приказу Екатерины II предали забвению! – заявила Александра и тут же спросила. – А кто допрашивал сотника Мясникова? Мог бы его подробнее расспросить о женитьбе Пугачева, да, видно, большого интереса не проявил. 

        – Допрос Мясникова производил Александр Лунин, – ответил Дмитрий Иванович. – Давно собирался заняться изучением его бумаг, да всё руки не доходили.

       – Папа, а кто такой, Александр Лунин? – спросила дочь.

       – Капитан гвардии, которого лично Екатерина II назначила в Оренбургскую секретную комиссию, – ответил отец. – По сути, благодаря Александру Михайловичу Лунину правда о Пугачевском бунте…

      Не успел Дмитрий Иванович договорить, как зазвонил мобильный телефон. В трубке раздался встревоженный голос Лифшица, предложившего вместе поужинать и заодно обсудить один важный вопрос, нетерпящий отлагательства. Назвав время и адрес ресторана, Лифшиц отключился, а Дмитрий Иванович стал собираться на «деловой» ужин.

         – Дмитрий, не стану ходить вокруг, да около, а сразу за дело, – объявил Лифшиц. – Мои надежды на депутата Русакова не оправдались. У него нет шансов попасть в новый состав Государственной Думы, а без депутатского мандата дорога в кресло президента РФ закрыта. В пору делать ставку на коммунистов...

      – Сейчас коммунисты уже не те, что были в 1990-е годы, – заметил Дмитрий Иванович.

       – Те или не те, мне не удастся убедить инвесторов признать такие выборы в России! – вспылил Лифшиц. – На кону очень большие деньги, и, вдруг, коммунисты у власти!

       – Реальную альтернативу коммунисту может составить только кандидат от «Единой России», – подсказал Дмитрий Иванович.

       – Вы правы, Дмитрий, правые партии теряют свой электорат, – согласился Лифшиц. – Вопрос, кто станет кандидатом от «Единой России» на будущих президентских выборах?

      – Интеллигенция двумя руками за Медведева! – заявил Дорофеев. – Уже и премьера ему подбирают, из академиков. Негласно, конечно!

       – Негласно, это хорошо! – улыбнулся Лифшиц. – Как говорится: «Лиха беда, начало».

        – Академики тешат себя надеждой, что Медведева поддержит партия Миронова, «Справедливая Россия»! – добавил Дмитрий Иванович. – У них сильный экономический блок, из которого будущего премьера можно подобрать.

        – Благодарю, Дмитрий! – отозвался, после минутного молчания, Лифшиц. – Мне надо подумать…   
 
      На следующий день, Дмитрий Иванович зачитал дочери отрывок из Наставления, данного генерал – аншефом, Александром Ивановичем Бибиковым, капитану гвардии А. М. Лунину, при вступлении последнего в должность старшего сотрудника Оренбургской секретной комиссии, следующего содержания:
       «Нужным наконец считаю упомянуть вам и о том, чтоб в Комиссии вашей все дела производились в крайней тайности, дабы никто ни о чем не только разглашать, но ниже малейшее что проведать не мог, а тем меньше письменное уведомление делать позволяется, о чем всем, кто в команде вашей и при вас находиться будут, строгое делайте подтверждение» (Подлинные бумаги, до бунта Пугачова относящиеся. М., 1860. С. 28).

         – Обрати внимание, дочь, на написание фамилии Пугачев, через «О», – заметил Дмитрий Иванович. – Впервые встретил, именно, в бумагах капитана Лунина.

        – Я тоже раньше не встречала такое написание, с буквой «О», – поддержала отца Александра. – Может Лунин хотел, таким образом, на что – то обратить внимание?

       – Всё может быть, дочь, – ответил Дмитрий Иванович. – После поимки Пугачева, капитан Лунин не только сжёг документальные свидетельства о бунте, но и запретил всякие упоминания о нём.

        После этих слов, Дмитрий Иванович ознакомил дочь с копией очередного Указа из бумаг Александра Михайловича Лунина, следующего содержания:

       «Указ её императорского величества, самодержицы всероссийской, из учрежденной в Оренбурге по всевысочайшему её императорского величества именному указу секретной комиссии.
                Объявляется всенародно.
       Всем уже и каждому довольно известно, сколь бесстрашно и ухищренно злодей, бунтовщик и изменник, беглый Донской Казак, Емелька Пугачов, отважился без всякого подобия и вероятности, принять на себя имя покойного Императора Петра Третьего, и сколь много и язвленно нашего государства распространил он свои злодеяния, пользуяся невежеством и буйством единственных простаков, которые, по легковерию своему, так слепо отдавались во уловление пагубных его сетей, обольщаяся на не содеянные его лжесплетенные письма, которые, равно и богомерзкие его значки, Комиссия собрав немалое число, определила все оные здесь, на площади, чрез палача публично истребить огнем, что на сем месте теперь и исполняется, с таким при том наистрожайшим подтверждением, что есть ли кто и до ныне еще зараженный буйством и изменою не остановится уверен, что сей разбойник и самозванец Пугачов, ко всеобщей радости, со всеми его главными единомышленниками, пойман и содержится в оковах, и будет о сем иначе толковать и подавать веру какому либо злодейскому разглашению, и не будет усердствовать в доказательстве верности своей к Её Императорскому Величеству, ко искоренению таковых, тот неизбежно уже без всякого помилования повергнет себя лютейшей смертной казни.
        Подлинный подписал:
                Гвардии Капитан Александр Лунин
        Сентября 29-го дня, 1774 года» (Там же, с. 54).

       – Это, что же получается, документы в огонь, а людей на плаху? – вопросительно посмотрела на отца, дочь Александра.

       – По сути, так и было, – подтвердил Дмитрий Иванович. – На виселицах и глаголях, после Пугачевского бунта ещё долго усмиряли народ.

       – Папа, а этот Лунин присутствовал при допросах Пугачева? – спросила дочь.

       – Вряд ли, – ответил отец. – В Яицком городке Пугачева допрашивал Савва Маврин, подчиненный капитана Лунина, по секретной комиссии. В Казань, к Лунину, привезли первую жену Пугачева, Софью, с детьми. Возможно, он беседовал с ней, но с Пугачевым ему не довелось, даже, встречаться. Когда Пугачева пленили, капитан Лунин участвовал в разбитии остатков Пугачевской армии в Поволжье. Позже, он конвоировал пойманных им бунтовщиков из Казани в Москву. Но, самого Пугачева, вряд ли видел воочию.

       – Тогда о какой правде, ты мне вчера хотел сказать? – спросила дочь.

       Дмитрий Иванович не стал вступать в дискуссию по этому вопросу, а ознакомил дочь с Указом императрицы Екатерины II Оренбургской Секретной Комиссии, изданным 26 Апреля 1774 года, после разбития основных сил бунтовщиков графом Голицыным. Указ, по сути, наделил Комиссию, во главе с капитаном А. М. Луниным, правом написания всей истории Пугачевского бунта. В частности, императрица Екатерина II повелела:

       «Великое число содержащихся в Оренбурге колодников побудило нас учредить под ведомством Губернатора Секретную в Оренбурге Комиссию, тем более, что ныне, по разбитии злодея Пугачова письменные дела его забраны и главные его сообщники и друзья пойманы, от которых, чрез старание Комиссии, могут открыться не только все злодейские предприятия, замыслы, намерения, может быть, и сношения с людьми, в преступлении еще неизвестными, но и самые начальные причины, споспешествующие Пугачову к побегу из Казани, так и то, каким образом он по побеге начал разглашать о принятом им имени, и что главным удостоверением служило ему в народе, словом сказать, откроется многое не только к сведению, но и к соображению нужное, посредством порядочно выведенной истории злодея Пугачова. Мы не сомневаемся, чтоб Комиссия, не употребила всех сил к достижению всего выше предписанного, сколько по долгу верноподданнической присяги, столько и по собственной верности и усердию к нам и отечеству, тем более, что и таковые уведомления будут способствовать в усмирении злодеев и в совершенном успокоении всего тамошнего края, и чрез то может заслужить наше благоволение и дальнейшую доверенность» (Там же, с. 51).

        – Папа, ты хочешь сказать, что историю Пугачевского бунта сочинила Оренбургская Секретная Комиссия, под началом капитана гвардии Лунина? – спросила дочь.

       – Утверждать не берусь, но посуди сама, история, написанная Пушкиным, имеет ряд отличий от официальной версии, – ответил Дмитрий Иванович. – У Пушкина самозванец объявился на хуторе отставного казака Данилы Шелудякова, а в официальной версии он, вообще, отсутствует. Хотя, Пушкин черпал информацию из летописи П. И. Рычкова «Осада Оренбурга», которая также имелась в распоряжении Александра Лунина. Он эту летопись Рычкова хранил среди своих бумагах.

       – Пушкин писал «Историю Пугачева», опираясь на материалы, которые ему удалось собрать в поездке по местам Пугачевского бунта, – заметила Александра. – Он, даже, в Уральске побывал и беседовал с живыми очевидцами бунта.

       – Вот, именно! – подчеркнул Дмитрий Иванович. – Пушкин, застал живых свидетелей, а «Дело Пугачева» было запечатано в архиве, вплоть, до революции 1917 года.

       – А, как же историк Н. Ф. Дубровин, автор монографии «Пугачев и его сообщники»? – спросила дочь. – Он, ведь, пользовался архивными документами Пугачевского бунта.

       – Он один и читал их, через 100 лет, когда уже ни одного очевидца бунта не было в живых, – мрачно заметил отец. – Имея на руках не только «Историю Пугачевского бунта» А. С. Пушкина, но и Записки Рунича, другие опубликованные материалы бунта, Николай Фёдорович попытался сгладить существовавшие разногласия логическими объяснениями. Однако, и в его работе имеются откровенные «ляпы» и подтасовки.

       – Как, вообще, такое было возможно? – изумилась Александра. – Ведь, можно же было привести историю бунта к «единому знаменателю».

       – Можно, но тогда вместо беглого донского казака Емельяна Пугачева нужно было показывать «воскресшего императора Петра III», – ответил Дмитрий Иванович.

       – Ладно, при царях было опасно переписывать историю Пугачевского бунта, но при советской власти могли, ведь, докопаться до истины! – воскликнула дочь.

       – Советские историки Пугачевский бунт превратили в Крестьянскую войну 1773 – 1775 годов, – заметил Дмитрий Иванович. – Так сказать, идеология возобладала над разумом. Единственным человеком, который называл предводителя бунта «настоящим государем Петром Федоровичем», был уральский казачий офицер и писатель Иоасаф Игнатьевич Железнов. Он не был учёным историком, а собирал народные предания о Пугачевском бунте, которые могли бы объяснить многие недомолвки официальной истории.

        – Помню, в детстве уральская бабушка рассказывала сказки Железнова: про змея, про клады, – проговорила Александра. – Ещё, бабушка Шура говорила, что вы с мамой через Железнова познакомились. Правда, папа?

       – Бабушка права, в те годы творчество Железнова мало кто знал в Уральске, а мама твоя серьёзно им интересовалась, – ответил отец. – Она же, Кузнецова была, пыталась найти родство с Устиньей Петровной.

        – Не нашла? – шепотом спросила дочь.

        – Нет, но много интересного про Устинью узнала, – тоже шепотом ответил отец. 

        – Из преданий Железнова? – спросила Александра.

       – К сожалению, предания Железнова не являются доказательством, – заметил отец, – а твоя мама установила документально, что с Устиньей Кузнецовой, они однофамильцы.

       – Значит, предания Железнова не помогут нам разобраться с маршрутом бунта? – спросила дочь.

       – Вероятно, нет! – ответил отец. – Предания не выходили за пределы Яицкого войска, а основные действия бунта разворачивались вдалеке от них…

       Как удалось Пугачеву ускользнуть от князя Голицына и оказаться на Уральских заводах, одному Богу известно. А, вскоре, к нему присоединились и некоторые яицкие сообщники, среди которых стал выделяться Андрей Овчинников. Последний, в январе осуществил поход на Гурьев, откуда привёз порох в Яицкий городок, где казаки пытались безуспешно штурмовать земляную крепость – «ретраншмент», а потом решили уморить гарнизон крепости голодом. Дошло до того, что защитники крепости голодая, ели глину, в то время, как жители Яицкого городка закусывали водку красной рыбой и чёрной икрой. Говорят, никогда не переводилась в жилищах яицких казаков рыба. 17 апреля 1774 года в Яицкий городок вошёл генерал Мансуров с отрядом правительственных войск и гарнизон крепости был спасён от голодной смерти. 1-го мая 1774 года, без сражения, под контроль правительственных войск перешёл Гурьев – городок. Таким образом, к началу весеннего рыболовства на реке Яик, бунт на землях Яицкого Войска был в целом усмирен, и казаки смогли выехать на севрюжную (весеннюю) плавню.