Стокгольмский синдром в центре Одессы Глава 28

28. Причуды морского волка



Была у Романыча редкая страсть, которую он трепетно лелеял и жутко стеснялся одновременно. Что заставляло его делать подобное, оставалось загадкой. По малолетству я не знал, к какому разряду фобий отнести столь экстравагантное увлечение. Не исключено, что так выражался некий протест или будничная невысказанность. Но каждое воскресное утро он непременно писал с балкона. Делал это охотно, забористо, я бы сказал, размашисто, не жалея накопленного за неделю. Соседи законно возмущались, используя все доступные для этого средства, ведь стармех сопровождал нетривиальный процесс еще и громким пением.

Потуги страждущего не останавливал ни снег, ни дождь, ни непроглядный туман, завораживая случайных очевидцев неординарностью происходящего. Все, кому доводилось лицезреть сие действо, не в силах были отвести восторженных глаз от чарующих пританцовываний доморощенного живописца. Картина, отдававшая глубоким натурализмом, уводила к откровенным истокам бытия. Чрезмерно волосатые ноги творца, торчавшие из-под махрового халата и отягощенные домашними клетчатыми тапками, двигались в ритме вальса, отмечая каждый мазок кисти по холсту. Папиросина, загнанная в угол рта, подпрыгивала в такт его хрипловатых мурчаний, словно стрелка индикатора творческого удовлетворения. Проделывалось это всё настолько живо, что вольно или не вольно, приходилось называть живописью.
 
            *  *  *

Не могу тут не встрять со своим комментарием. Нашлось, наконец, местечко и для скромной ремарки. Давно хотел высказаться на эту тему, только причин все не было. Я по поводу этого странного и отчасти загадочного предмета мужского гардероба - халат. Говорят, есть на свете мужчины, которым он очень к лицу. Лично я таких не встречал. Даже Романыч не был исключением. Возможно, я не большой ценитель мужской красоты, но думаю, причина всё же кроется в самом халате. Судите сами, какой бы ни был предложен фасон, куце торчащие из-под него мужские ноги непременно его унизят, нивелировав до полного нуля. Для меня же сей атрибут мужского облачения всегда оставался загадкой. Было в нем что-то недосягаемое, чего я так и не познал. По молодости не имелось возможности, затем нужды, а теперь и желания. Сам я его себе так и не приобрел, а подаренные сложил на полку. При всей легкости одним распахиванием проявить свои намерения он казался мне неромантичным. Не исключено, что сим фактом я слегка обесцветил некие страницы собственной жизни, но вовсе не сокрушаюсь об этом. Такой я человек нехалатный.  Вопрос, разумеется, субъективный. Возможно, исключительно мне не повезло с этими нижними конечностями. Вот и горячусь. Наверняка найдется много людей, которые категорически со мной не согласятся. И будут правы. Романыч же халат душевно лелеял, пользуя исключительно на благо искусства и восстановления семьи.

Однако вернемся в нашу творческую мастерскую. В отличие от самого художника, судьба написанного была печальна. Разорванные на мелкие кусочки результаты утренних творений чаще всего оказывались в урне. По ним сложно было о чем-либо судить. Да это и не требовалось. Романычу доставлял удовольствие сам процесс. Манера его письма была индивидуальна и переменчива. Можно сказать, он владел полным арсеналом стилей и направлений, компенсирую нехватку дарования безграничностью желаний. Хотя, справедливости ради стоит признать, что пейзаж с портретом не давались ему категорически. В непогожие деньки вдохновлялся он квадратом Малевича. Но, к чести творца, не пытался банально подражать, а шел дальше, изображая более мудрёные многогранники.

Стоило туману слегка развеяться, на полотнах появлялись очертания замысловатых портальных кранов с диковинными силуэтами морских судов. Не размениваясь на детали, проявлял себя приверженцем крупных форм с размытыми контурами, таким себе маринистом- глыбалистом (от слова- глыба). Придушив в душе всякую критичность, я вежливо окрестил его мазню «творчеством пронизанным замысловатостью». В ответ он назвал меня «деликатным ценителем». На том и порешили: я не хвалил и не критиковал, он не требовал признаний с восхищениями.

              *  *  *

Было у соседа и более опасное увлечение, граничащее с зависимостью. Оставаясь на кухне один, Романыч любил поспорить с радиоточкой, выказывая скрытые задатки диссидентства. В долгу, как правило, репродуктор не оставался, порой отвечая, а чаще подбрасывая новые острые темы. В редкие деньки удавалось затеять диспут, а то и навязать дискуссию. Аргументов, доказывающих правоту, было предостаточно. Но на стороне радиоточки неизменно оставалось хладнокровие с невозмутимостью, которые сосед на дух не переносил. Ему нужен был отчаянный спорщик, которого можно загнать в угол, прижать к ногтю.

Приёмник же, подкинув животрепещущую тему, частенько отвечал незамысловатой песенкой, оставляя разгоряченного оппонента один на один с неразрешенной проблемой. Что мог противопоставить этому раздосадованный стармех? Разумеется, слегка подправленный жизнью вокал. В противовес льющейся из динамика патриотической он незатейливо парировал: «И в запой отправился парень молодой…» или того хуже: «Что тебе снится, крейсер «Аврора» в час, когда утром встает...», - тут он делал многозначительную паузу, давая публике осознать глубину отредактированных строк, и дикторским голосом добавлял: «Интересуется Зигмунд Ф. и вторит ему женский коллектив трикотажной фабрики!» А на лирическую, как правило, отвечал: «Моя любовь - не струйка мимо…». Но и радио в долгу не оставалось, имея обыкновение перепевать доморощенного визави многоголосием хора, облагороженным смычками скрипичного квартета или медью духового оркестра. Именно поэтому не обходилось без мордобоя. Вооруженный паяльником и тюбиком клея «Феникс» я с десяток раз латал многострадальный «Маяк» возвращая его в эфир. В такие минуты, охваченный паникой Романыч, метался по коридору, то и дело уточняя: «Ну что там? Жить будет?» И, заслышав в ответ прорывающийся хрип из динамика, расплывался в улыбке, предвкушая очередные баталии.

                *  *  *

Как человек, в прошлом пьющий, в вопросах политики и устройства государства Романыч был настроен критично, едко комментируя все услышанное в программе «Время» или почерпнутое из газетных передовиц.

- Как тебе этот долг? Оказывается, мы им что-то должны!
- Какой еще долг? Кому должны-то? – пугался я.

- Знамо дело, какой! Тот самый! Ладно бы международный, а то интернациональный!
- Разница-то в чем? – близоруко недопонимал я.

- Международный отдается валютой или, на худой конец, золотишком. А интернациональный, как правило, кровью, - безапелляционно ставил точки над пресловутыми «i» Романыч.

Или того хуже, про первых лиц государства:
- Ты погляди на этого генсека. Его к микрофону под руки подносят, а он о мелиорации заботится. Путает, видимо, с последним стаканом воды. На моем веку только Никитку сняли при жизни, не увезя на лафете.

Больной темой его стенаний оставалась несправедливость, которой стармех, по собственному заверению, «нахлебался вдоволь»:

- Я тебе одну вещь скажу, ты только сильно не расстраивайся. Жизнь несправедлива. Лучше знать об этом смолоду. Не жди, что воздастся. Хорошему человеку в разы труднее живется, чем всякой сволочи, - наставлял он меня, слабо тогда верящего в подобную безысходность.

- Советская власть виновата, что учит всех жить по справедливости. А справедливости этой нет ни в природе, ни тем более среди людей. Боюсь, что и выше!

- Да ты либерал! К тому же радикальный, - пытался я порой одергивать его.
- Боже упаси! Национальная идея нашей либеральной интеллигенции - найти в каком-нибудь дерьме глубокий смысл и навязать его остальным. Я скорее анархист седьмого дня!

В нем прочно уживалось вольнолюбие, помноженное на ненависть к любого рода начальству.

                *  *  *

Славился Романыч и фразеологизмами собственного разлива. Умел подметить и, соорудив смачную фразочку, точно к месту применить. Среди часто встречающихся была: «ни Шота тебе, ни Руставели», что означало «ни то, ни сё».
 
Дело в том, что, вынашивая планы возвращения на флот, Романыч большие надежды возлагал на механика круизного лайнера «Шота Руставели» однокашника и соседа по кубрику в учебном экипаже. Тот, в свою очередь, не отказывал, но и конкретных усилий не предпринимал, «кормя» обещаниями: «Еще не время, нужно подождать, сменится руководство». Всякий раз после таких встреч Романыч возвращался опустошённым, бубня под нос: «Ни Шота тебе, ни Руставели». Так, весьма своеобразно, но вполне душевно народный поэт грузинского эпоса прижился в нашей коммуне.

Были и более мелкие фразеологизмы. Например, вместо привычного пожелания «Спокойной ночи» стармех использовал весьма точное для наших холостяцких обстоятельств заключение: «пора положить конец».
 
«Время тряхнуть стариной» или «Понизить давление в котлах» из его уст означало справить малую нужду, в зависимости от критичности наполнения. Наивно полагать, что на этом все его присказки кончались. Но поверьте, будет лучше, если остановлюсь и продолжать не стану.



Продолжение    http://proza.ru/2026/02/12/524