Секрет Пандоры. Глава 15

Я стояла в полутени, наблюдая за пиром, и не могла оторвать взгляда от разворачивающейся перед глазами картины. Всё вокруг напоминало настоящий олимпийский пир — не театральную постановку, а живое, пульсирующее действо, где каждый жест, каждый взгляд обретал особый смысл. Длинный стол сиял, как река из серебра и хрусталя. В невесомых кубках переливался душистый мёд — он блестел, словно хмельная кровь богов, пробуждая в воображении древние сказания. Аромат еды наполнял зал: сочные куски мяса, запечённая птица, рыба, благоухающая пряными травами, горы овощей, переливающиеся всеми оттенками лета, корзины фруктов, чьи сочные бока манили взор, и сладости — такие нежные и изысканные, что, казалось, они могли соперничать с самой красотой женского тела.

Во главе стола восседал Зевс. Его фигура в золотом хитоне с вышитыми молниями излучала властность и мощь. Он не скрывал своего аппетита, с удовольствием разрывая мясо руками, но в его мягком взгляде читалось нечто большее — искра лёгкой похоти и голода, не свойственная богам. Ему явно нравилось находиться здесь: в окружении яств, красивых женщин, в атмосфере всеобщего веселья. По обе стороны от него расположились «спутницы» — гости в костюмах богинь и нимф. Рядом с ним хохотали Дмитрий (в образе Посейдона) и ещё один гость (в роли Диониса). Их смех был громким, заразительным, и сам «Зевс» вторил им, запрокидывая голову и сверкая глазами.

Но что же его супруга?

Я наблюдала за Викторией — за её неторопливыми, выверенными движениями, за тем, как она держит голову, как скользит взглядом по залу. Настоящая Гера: царственная, невозмутимая, с этой особой, почти ледяной грацией, которая делает её заметной даже в самой пёстрой толпе. Она стояла в стороне от главного стола — там, где восседал Зевс, окружённый смеющимися гостьями в лёгких нарядах нимф и богинь. Он то и дело поднимал кубок, шутил, хлопал кого то по плечу, раздавал улыбки направо и налево. А она — его Гера — держалась особняком, словно намеренно подчёркивая дистанцию. «Как всегда ты строгая, царственная в каждом жесте, — думала я, следя за ней. — Но почему не рядом с ним? Ведь по всем правилам, по самой сути мифа — она должна быть у его локтя, на троне подле трона».

Виктория неспешно беседовала с Росс (в образе Афины) и Жанной (в роли Афродиты). Их голоса звучали тихо, почти неразличимо на фоне общего гомона, но по тому, как они склоняли головы друг к другу, было ясно: разговор идёт не о пустяках. А она… она не вела бровью. Ни на шум, ни на смех, ни на те взгляды, которые муж то и дело кидал в её сторону. В её позе не было ни вызова, ни обиды — лишь холодная, почти надменная гордость. И эта невозмутимость, это спокойное превосходство, казалось, раздражали Зевса сильнее любых слов. Я видела, как он на мгновение замер, поймав её взгляд. Его рука, только что поднявшая кубок, чуть дрогнула. Он хотел что то сказать, но передумал. Вместо этого он рассмеялся громче обычного, хлопнул по плечу соседа, будто пытаясь заглушить то, что не мог выразить вслух. «Он ждёт, — поняла я. — Ждёт, когда она подойдёт. Когда хотя бы взглядом даст понять, что всё в порядке. Но она не спешит».

Виктория продолжала говорить с Росс и Жанной, её голос звучал ровно, пальцы легко касались края бокала с вином. Она была здесь — и в то же время где то далеко, за невидимой чертой, которую никто не смел переступить. Я поймала себя на том, что невольно сравниваю её с настоящей Герой: та тоже умела быть тихой грозой. Не вспыхивала, не метала молний, но каждое её движение, каждый взгляд несли в себе вес, который не мог игнорировать даже Зевс. Я стояла чуть в стороне, полуприкрытая тяжёлой бархатной шторой, и наблюдала за этой маленькой драмой, разворачивающейся посреди пиршества. Свет свечей дрожал на лицах, превращая разговор в нечто почти ритуальное — как будто не гости на вечеринке беседуют, а боги ведут диалог на Олимпе. Жанна — в образе Афродиты — улыбалась, и её глаза блестели не столько от вина, сколько от азарта. Она наклонилась к нашей «Гере» и тихо, но отчётливо произнесла...

-Ты знаешь… Кажется, Зевса дёргает твоё спокойствие.

Виктория даже не повернула головы. Её профиль, очерченный мягким светом, выглядел высеченным из мрамора: прямой нос, чуть приподнятый подбородок, глаза, скользящие по залу без спешки, без интереса к тому, что происходило у главного стола. Росс — Афина — усмехнулась. Её костюм, строгий и благородный, подчёркивал сдержанность, но в улыбке читалась ирония. Она бросила короткий, ледяной взгляд в сторону Зевса, который в этот момент громко смеялся, обнимая одну из нимф.

-Он полон страсти, — сказала Росс негромко. — И это факт. Как и безумства.

Жанна не унималась. Она чуть подалась вперёд, её розовые шёлковые рукава колыхнулись, как лепестки распускающегося цветка. Я не могла оторвать взгляда от Жанны — её костюм Афродиты буквально приковывал внимание. Казалось, сама богиня любви сошла с небес, чтобы добавить в этот вечер нотку божественного очарования. Её наряд был воплощением нежности и чувственности: струящийся шёлк цвета утренней зари — не кричащий розовый, а мягкий, с переливами персика и перламутра. Ткань была настолько тонкой, что при каждом движении создавала иллюзию лёгкого мерцания, будто кожа светилась изнутри. Верх — изящная перевязь из того же шёлкового полотна, украшенная мелкими жемчужинами. Она не скрывала, а скорее подчёркивала линию груди, создавая эффект естественной красоты. Юбка — многослойная, из полупрозрачных тканей. При ходьбе слои мягко колыхались, обнажая то изящный изгиб бедра, то стройную линию ноги. Каждый слой был чуть другого оттенка — от бледно розового до почти прозрачного, что создавало удивительную игру света. На голове у Жанны был лёгкий венок из живых роз и мирта — их аромат чувствовался даже на расстоянии. Небольшие золотые серьги в форме ракушек дополняли образ, а на шее — тонкая цепочка с подвеской в виде сердца, инкрустированного мелкими аметистами. Когда она поворачивалась, шёлк мягко обволакивал её фигуру, а затем снова струился, создавая новые узоры. В какой то момент она подняла руку, чтобы поправить венок, и я заметила, как свет свечей отражается в крошечных жемчужинах на её перевязи — словно звёзды на утреннем небе. «Вот она — настоящая Афродита», — подумала я. Не просто костюм, а целое воплощение богини: лёгкой, игривой, но при этом обладающей такой силой, что даже самые сдержанные гости невольно оборачивались ей вслед.

- Может быть, стоит хотя бы раз разбить стену взглядом? Ведь мужчинам это приятно, когда ты проявляешь эмоции.
- Хотелось бы, конечно, — произнесла Виктория ровно. — Но ты, как никто другой, знаешь, что Гера не ревнует.

Росс отпила из бокала белого вина. Её пальцы, тонкие и сильные, как у настоящей воительницы, сжали ножку. Она чуть повела бедром, изображая лёгкую игривость, но взгляд оставался холодным.

- Ага, не ревнует, — сказала она с едва уловимой насмешкой. — Только за пределами пантеона устраивает испытания сыновьям и дочерям своего супруга.

Виктория наконец повернула голову. Её губы тронула надменная улыбка — та самая, от которой у многих по спине пробегал холодок.

- Ты лично за руку ловила, малышка? — спросила она мягко. — Кажется, нет.

Жанна заливисто рассмеялась. Её смех звенел, как колокольчики, и на мгновение все взгляды устремились к ней. Она запрокинула голову, будто ощущая на коже прикосновение игривых языков пламени.

- Все мы нуждаемся в любви! — воскликнула она.

И тут раздался голос Алексея. Он поднялся во весь рост, его золотой хитон блеснул в свете свечей, а глаза — яркие, живые — нашли Викторию.

-Именно! — воскликнул он, и его голос перекрыл общий гул. — Именно, моя девочка! Все нуждаются в любви. Поэтому я предстал перед Эридой и велел ей скидывать своё тряпьё!

Он подмигнул — широко, весело, почти вызывающе. Но Виктория не изменилась ни в одной черте. Её лицо оставалось спокойным, величественным, словно она слушала не мужа, а далёкий шум прибоя. Я поймала себя на том, что невольно сравниваю их с настоящими богами. Вот она — Гера: не кричит, не обвиняет, не бросается в слёзы. Она просто есть. Её молчание — не слабость, а сила. Её спокойствие — не равнодушие, а осознанный выбор. А он — Зевс — шумный, страстный, жаждущий внимания. Он хочет, чтобы она заметила. Чтобы хотя бы на мгновение потеряла эту ледяную невозмутимость. Но она не поддаётся. В этом молчании между ними было больше страсти, чем в любом крике. В этом взгляде — больше любви, чем в самых пылких признаниях.

Я почувствовала, как воздух в зале сгустился, словно перед грозой. Все разговоры стихли в одно мгновение — будто невидимая рука выключила звук. И в этой пронзительной тишине возник он: золотой плод в руке нашего «Зевса». Он держал яблоко так, будто это был не просто фрукт, а сокровище, достойное богов. Его пальцы, сильные и уверенные, медленно поворачивали плод, и в свете свечей кожа яблока переливалась всеми оттенками мёда — от янтарного до глубокого золотистого. Я буквально видела, как под тонкой кожицей пульсирует сок, готовый вырваться наружу при первом же укусе. Алексей поднёс яблоко ближе к лицу, и его глаза заблестели — то ли от света свечей, то ли от внутреннего азарта. Он крутил плод в руке, любуясь игрой света на его поверхности, и на губах его играла едва заметная ухмылка.

- Прекраснейшей из богинь, — произнёс он, и его голос, низкий и насыщенный, разорвал тишину, как молния.

В этот момент Жанна — наша «Афродита» — не смогла сдержать улыбки. Она скрестила ладони под грудью, и её глаза засияли ещё ярче. Лёгкий, почти детский жест — подмигивание — вырвался у неё непроизвольно. Она смотрела на Алексея с таким игривым восторгом, что даже её хмельное состояние казалось частью божественной игры. Но Алексей не спешил отвечать на её взгляд. Его глаза скользили по нам, словно выбирая. Сначала остановились на мне — я невольно вздрогнула, почувствовав этот пристальный, оценивающий взгляд. Затем переместились на Росс — «Афину», которая стояла рядом, невозмутимая и сдержанная, но с лёгким блеском в глазах. И снова вернулись ко мне. Яблоко продолжало сиять в его руке, словно маленькое солнце. Я почти ощущала его аромат — сладкий, медовый, с лёгкой кислинкой. И в этот момент мне показалось, что мы все — не просто гости на вечеринке, а участники настоящего ритуала. Что это яблоко — не просто плод, а символ, ключ к чему то вечному, что то, что связывает нас с теми самыми богами, чьи образы мы на себя надели.

Я замерла, чувствуя, как воздух накаляется от невысказанных слов и скрытых смыслов. Жанна — наша дерзкая Афродита — с непринуждённой грацией прислонилась к плечу Зевса, её шёлковые рукава скользнули по его руке, оставляя едва уловимый след аромата роз.

-Я думаю, что споры напрасны, — проговорила она, и в её голосе звучала та самая уверенность, которая бывает только у тех, кто привык побеждать. — О чём тут думать? Понятно же, что яблоко достанется мне, правда?

Её пальцы легко коснулись его предплечья, а глаза, блестящие и чуть хмельные, смотрели на него с вызовом. Я не смогла сдержать резкий вопрос — голос прозвучал тише, чем я ожидала, но от этого ещё более напряжённо:

- Почему тебе, а не Афине?
- Ну, дорогая, я всё же богиня любви и красоты, не забыла? — Она чуть наклонила голову, и её венок из роз дрогнул, рассыпая по плечам нежные лепестки. — Пропускная система Афины не делает её прекраснейшей, правда? — Она повернулась к Алексею, её губы изогнулись в соблазнительной улыбке. — Зевс, давай сюда яблоко.

И тут Гера медленно выпрямилась. Её белоснежное платье с золотыми нитями зашелестело, словно шёлковый ветер. Она шагнула вперёд — не резко, но с той особой грацией, которая сразу приковывает взгляд.

-Знаешь, дорогая, ты слишком много о себе думаешь, — произнесла она ровно, почти ласково, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Даже я не могу считаться прекраснейшей, хоть и являюсь женой громовержца.

Её голос прозвучал негромко, но так отчётливо, что все невольно обернулись. В этой фразе не было ни злости, ни обиды — лишь холодная, почти отстранённая истина, которую она произносила как факт, не требующий доказательств. Зевс слегка отступил назад, его пальцы крепче сжали золотое яблоко. Он переводил взгляд с Виктории на Жанну, словно пытаясь найти выход из этой ловушки, которую сами же женщины и расставили. В его глазах мелькали тени веселья, растерянности и — едва уловимо — восхищения этой игрой. Афина наблюдала молча. Её строгий костюм, выдержанный в благородных серо золотых тонах, подчёркивал сдержанность, но в глазах сверкал нескрываемый интерес. Она не вмешивалась — пока, — но я чувствовала: она ждёт, когда момент достигнет кульминации. Жанна не отступила. Напротив — её улыбка стала шире, почти вызывающей. Она медленно провела рукой по своему плечу, и шёлковая ткань её одеяния легко соскользнула вниз, обнажая безупречную линию ключиц, плечи, изгиб спины. Теперь она стояла перед Зевсом лишь в изящных кружевных трусиках, её кожа сияла в свете свечей, а в глазах плясали бесовские огоньки.

-Ты должен быть справедливым, — прошептала она, мягко повернув его лицо к себе. — Свою жену ты знаешь, но суди честно.

Виктория не дрогнула. Её пальцы легко поправили венец из мирта и золота, а взгляд оставался холодным, почти безразличным. Но я то видела: за этим спокойствием бушевала буря. Она не повышала голоса, не метала молний — она была Герой, и этого было достаточно. В зале повисла такая тишина, что слышно было, как потрескивают свечи. Даже музыка, кажется, затихла, уступая место этому молчаливому противостоянию. Я поймала себя на том, что невольно сравниваю их: Жанна — как пламя: яркое, порывистое, жаждущее внимания. Виктория — как лёд: спокойный, неприступный, но от этого ещё более притягательный. А Зевс всё ещё держал яблоко. Его пальцы слегка дрожали — то ли от напряжения, то ли от азарта. Он открыл рот, готовясь произнести приговор, но слова застряли в горле. И в этот момент я поняла: неважно, кому достанется яблоко. Важно то, что здесь и сейчас эти женщины показали свою истинную силу — каждая по своему. Одна — через дерзость и соблазн, другая — через достоинство и невозмутимость.

-Я решил! — Зевса разорвал минутную тишину, как удар молнии. Он поднял кубок с терпким вином, и в его глазах плясали отблески свечей - Решил, чтобы определить, кто из вас Прекраснейшая, нужно нам позвать Париса.

Он улыбнулся, отпив глоток, и я заметила, как его пальцы слегка дрогнули на краю бокала. Это был не просто каприз — это был ход, рассчитанный на эффект. Гера Афине, и её движения были до странности спокойными.

-Если честно, — произнесла она, и её голос звучал тише обычного, — я не хотела бы спорить с тобой и сама отдала бы яблоко.
- Но очень хочется усовестить Афродиту, верно? — вмешался Монако, его голос прозвучал неожиданно резко, словно он пытался нарушить хрупкое равновесие.
- Что то в этом роде. Хотя мне и кажется это безумством, — вздохнула Виктория, и в этом вздохе было больше усталости, чем раздражения.
-Я бы отдал яблоко тебе, но, увы, не могу вмешаться в такое событие, — добавил Монако, и его взгляд скользнул по Виктории с нескрываемым восхищением.

В этот момент в зал ввели Париса — молодого человека, явно растерянного и смущённого. Его глаза метались по лицам собравшихся, словно пытаясь найти выход из этой ловушки. Афродита тут же оживилась. Её лицо озарилось восторгом, и она шагнула вперёд, её рука потянулась к щеке юноши.

-Ну вы только посмотрите, какой миленький, — проговорила она с притворной нежностью.

Но Виктория резко одернула её руку — движение было быстрым, почти неуловимым, но в нём чувствовалась железная воля.

- Не трогай его, Дита, — произнесла она холодно. Затем повернулась к Парису, и её лицо смягчилось — на мгновение она стала почти ласковой. — Твоё имя, дитя, Парис? Вижу, что ты испуган, но не нужно бояться.-Она подняла взгляд, покачала головой и посмотрела на Зевса.-Вижу я, и ты пришёл на спортивный спор, супруг мой. Теперь ведь проще, не тебе же судить.
- Поверить не могу, Гера, — произнёс Монако, беря со стола кубок с вином. Его голос звучал почти раздражённо, но в глазах читалась искренняя тревога. — Ты продолжаешь участвовать в этом фарсе? Зачем тебе это? Ты прекрасна, умна, чёрт бы тебя побрал, но ты Прекраснейшая. Одумайся, уступи дорогу другим.

Афина тут же шагнула к нему, её пальцы мягко, но настойчиво сжали его локоть.

-Не смотри на неё так, — прошептала она почти неслышно. — Дурак, твои слова звучат как сомнение, как вызов, словно пытаешься пойти против Зевса, глупый.
-Решай, мальчик, — хихикнула Афродита, её рука скользнула по плечу Париса, и он вздрогнул, словно от прикосновения раскалённого металла.
-В самом деле, — устало согласилась Виктория. — Вручи уже это яблоко одной из нас.

Парис стоял, словно окаменевший. Его глаза бегали по лицам присутствующих, и я видела, как он пытается собраться с мыслями. Наконец, он глубоко вздохнул и произнёс:

-Вы все прекрасны. Я не могу.-Его голос дрогнул, и на мгновение мне показалось, что он сейчас просто развернётся и уйдёт. Но он продолжил:- В тебе, — он посмотрел на Викторию, — красоты царицы, и гордыня, холодно опасная сила. Власть.-Он перевёл взгляд на Росс-В тебе воинственная красота чистоты и абсолюта.-Затем его глаза скользнули по Жанне, и он замер, словно заворожённый.- В тебе, девочка, красота блудницы и самое настоящее наслаждение.
-Я подарила бы тебе мудрость великих царей, чтобы затмить смог своей силой совет Трои, — произнесла она с холодной уверенностью.-Росс не удержалась — её губы тронула лёгкая улыбка.
-Зачем ему мудрость без власти? — тихо прошептала Виктория, и её слова прозвучали как эхо далёкого грома.
-Зачем? Зачем тебе всё это, милый Парис? — Жанна прижалась грудью к спине юноши, её голос стал почти гипнотическим, словно заклинание. — Я могу дать тебе любовь самой прекрасной женщины из смертных, и последует она за тобой хоть на край света. И пойдёт она за тобой, и будет любить тебя…

Её голос звучал как музыка, как обещание, от которого невозможно отказаться. Парис замер, его глаза расширились, и я поняла: он уже не принадлежит себе. Он — в её власти. Все взгляды были прикованы к Парису — его рука дрожала, пальцы нервно сжимали золотое яблоко, будто оно обжигало кожу. На его лице читалась мучительная нерешительность: он понимал, что любой выбор станет роковым, но отступить уже не мог. Наконец, он медленно поднял руку — не с торжеством, а с какой то обречённой покорностью — и вложил яблоко в ладонь Жанны. В тот же миг её лицо озарилось ослепительной улыбкой, и она вскинула руку вверх, сжимая плод, как трофей.

-Победа! — воскликнула она.
-Поднимаю тост за «чистую» победу, — произнесла Гера, поднимая бокал. Вино в нём мерцало, отражая свет свечей, и казалось, что в этой капле заключено всё волшебство вечера.
Монако улыбнулся — сдержанно, но с явным одобрением. Его глаза на мгновение встретились с Герой, и в этом взгляде я прочла молчаливое признание: «Ты справилась». А Жанна… Она смеялась — легко, беззаботно, как ребёнок, получивший желанную игрушку. Её смех наполнил зал, разгоняя последние тени напряжения. Не дожидаясь ничьих указаний, она поднесла яблоко к губам и откусила небольшой кусочек. Сок брызнул на её подбородок, и она провела пальцем по коже, собирая капли, а затем медленно облизнула палец, глядя на Париса с нескрываемым торжеством.

-Ах, как сладко! — проговорила она, и в её голосе звучало почти гипнотическое удовольствие.

Парис стоял, всё ещё не веря, что его роль сыграна. Его глаза бегали по лицам собравшихся, словно он искал в них подсказку: что делать дальше? Но никто не спешил ему помочь. Все наслаждались моментом — моментом её триумфа. Зевс откинулся на спинку кресла, его губы тронула лёгкая усмешка. Он наблюдал за происходящим с тем отстранённым интересом, который бывает у режиссёра, видящего, как его замысел воплощается в жизнь. Афина стояла чуть поодаль, её лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным. Но я заметила, как её пальцы сжали бокал чуть сильнее, чем нужно. Она не проиграла — она просто не стала бороться за победу, которую не считала настоящей. Зал снова наполнился шумом — смехом, разговорами, звоном бокалов. Всё вернулось на свои места, но в воздухе ещё витало эхо того, что только что произошло. Это был не просто розыгрыш, не просто игра — это было отражение вечного спора о том, что есть красота, власть и любовь.

Я стояла у колонны, слегка отстранившись от общего веселья, и наблюдала, как зал погружается в полумрак. Лишь редкие блики свечей дрожали на стенах, придавая всему вокруг таинственное, почти сновидческое очарование. Медленная музыка разлилась по пространству — тягучая, чувственная, будто сама атмосфера стала гуще, насыщеннее.
Рядом со мной неожиданно оказался Максим. Я едва успела удивиться, как его тёплая рука мягко легла на мою талию, а голос прозвучал тихо, почти шёпотом:

-Потанцуем?

Я кивнула, не находя слов. Его ладонь уверенно повела меня в центр зала, и мы влились в неспешный ритм мелодии. В этот момент я невольно бросила взгляд в сторону — и сердце сжалось. Монако вывел Добровольскую на танец. Она выглядела поразительно: в приглушённом свете её платье мерцало, словно покрытое россыпью звёздной пыли. Её движения были плавными, почти невесомыми, но в них чувствовалась скрытая напряжённость. Монако держал её за руку чуть крепче, чем того требовал танец, его взгляд не отрывался от её лица, будто он пытался прочесть в нём что то важное. Я невольно задержала дыхание. Что то в этой картине тревожило меня — не явная угроза, а скорее тень недосказанности, которую я не могла точно определить. Максим, казалось, сразу почувствовал мою рассеянность. Он слегка наклонился к моему уху, и его голос, тёплый и успокаивающий, прорвался сквозь музыку:

-Ты отвлеклась на минутку и не заметила, как Монако попросил у Зевса разрешения на танец с его супругой.
- Спасибо, что предупредил.-Его слова заставили меня выдохнуть. Я улыбнулась.
- Это всего лишь танец. Не забывай, мы здесь для веселья.-Максим слегка сжал мою руку, и в его глазах мелькнула лёгкая усмешка.

Но я не могла полностью расслабиться. Мой взгляд снова скользнул к Монако и Добровольской. Она теперь чуть улыбнулась — не широко, а так, сдержанно, будто пыталась скрыть волнение. Он что то шепнул ей, и она на мгновение опустила глаза, затем снова подняла их, встретившись с его взглядом. В этот миг я заметила Зевса. Он сидел в отдалении, на своём импровизированном троне, и наблюдал за происходящим с выражением, которое было сложно разгадать. Его пальцы постукивали по подлокотнику кресла, а глаза, полуприкрытые, следили за парой с холодным интересом. В нём не было гнева, но и не было равнодушия. Это было что то среднее — напряжённое ожидание, словно он ждал, когда игра достигнет кульминации. Музыка становилась всё глубже, её звуки обволакивали, заставляя сердца биться в унисон с ритмом. Максим снова притянул меня ближе, и я почувствовала, как тревога понемногу отступает. Но краем глаза я продолжала следить за тем, как Монако слегка наклонил голову, как Добровольская чуть повернула лицо к нему, и как между ними возникла та особая тишина, которая бывает только между двумя людьми, забывшими обо всём на свете.

- Ну что же, — произнёс Монако, и его улыбка в резком свете прожектора казалась почти неземной, — Гера богиня, последуешь примеру Афродиты?

Он слегка наклонил голову, и в его глазах мелькнул озорной огонёк — то ли вызов, то ли игра. Виктория не спешила отвечать. Она выпрямилась, её плечи расправились, а спина осталась идеально прямой — ни тени смущения, ни капли неуверенности.

- Я прекрасна и в одежде, — ответила она.- К чему обнажаться просто так?

В этот момент я заметила, как ладонь Монако медленно, почти незаметно, обвила её талию. Его пальцы сжались чуть крепче, но Виктория даже не дрогнула — лишь уголок её губ дрогнул в едва уловимой усмешке.

- Хм, возможно, — согласился он, не отводя взгляда. — Кстати, гениальное решение ты предложила моей матери. Не хочешь сыграть по своим же правилам?-Его голос стал тише, почти шёпотом,несмотря на расстояние, разобрала каждое слово.
-Обязательно, хороший мальчик, — произнесла она, и в её тоне прозвучала лёгкая насмешка, но без злобы, скорее с тёплым, почти материнским снисхождением. — Как только мне понадобится оказаться в такой ситуации, я обязательно наберу тебе.

Она чуть повернула голову, и свет прожектора скользнул по её лицу, подчёркивая чёткие линии скул, блеск глаз, лёгкую полуулыбку. В этот момент она была не просто «Герой» — она была женщиной, которая знала цену своим словам, своему присутствию, своей силе.
Я невольно поймала себя на том, что сжимаю руку Максима чуть сильнее, чем нужно. Внутри поднималось странное чувство — не зависть, не раздражение, а скорее восхищение. Как ей удавалось оставаться такой невозмутимой, такой уверенной, даже когда вокруг кипели страсти? Монако не отступал. Его рука всё ещё лежала на её талии, и я видела, как его пальцы слегка подрагивают — то ли от напряжения, то ли от азарта. Он хотел что то сказать, но Виктория уже отстранилась, едва заметно качнув головой.

-Не стоит, — произнесла она мягко, но твёрдо. — Сегодня мой вечер и вечер Зевса.

Её слова повисли в воздухе, и на мгновение мне показалось, что даже музыка затихла, чтобы дать им прозвучать. А затем она повернулась и медленно направилась к Зевсу, её шаги были размеренными, полными достоинства. Монако остался на месте, глядя ей вслед, и в его взгляде читалось что то неуловимое — то ли разочарование, то ли восхищение. Я глубоко вздохнула, пытаясь унять волнение. Этот вечер был полон неожиданностей, и каждая новая сцена лишь добавляла вопросов. Кто из них играл, кто был искренен, а кто прятал свои истинные чувства за маской? И главное — что будет дальше?

Вечер действительно оказался превосходным — таким, о котором потом долго вспоминаешь с тёплой улыбкой. Всё складывалось идеально: приглушённый свет, изысканные декорации, музыка, которая то затихала, то вновь наполняла зал чувственными мелодиями. Я ловила себя на мысли, что даже мелкие детали — от расположения цветочных композиций до едва уловимого аромата сандала в воздухе — создавали неповторимую атмосферу. Я кружилась в танце с Максимом, смеялась над его шутками, наблюдала за разворачивающимися перед глазами мини спектаклями — и чувствовала, как внутри растёт ощущение полноты жизни. В такие моменты понимаешь: вот оно, счастье — не в грандиозных событиях, а в этих мимолетных, но таких ярких мгновениях. Ближе к десяти вечера мы с Максимом решили, что пора завершать этот чудесный вечер. Я накинула лёгкий пиджак, поправила волосы перед зеркалом в холле, и мы направились к выходу. Но у самых дверей меня мягко окликнули:

-Лиза, можно на минутку?

Я обернулась. Монако стоял в полумраке, его силуэт вырисовывался на фоне освещённого зала. Он подошёл ближе, мягко взял меня за локоть и отвел в сторону — туда, где нас не могли услышать случайные гости.

-Что я должен сделать для тебя? — спросил он тихо, но твёрдо. — Свою часть ты выполнила.

В его глазах читалась искренняя готовность помочь — без намёка на иронию или формальность. И я вдруг поняла: вот он, момент, когда можно решить давнюю проблему. Я улыбнулась — не натянуто, а с облегчением, словно наконец нашла ключ к замку, который годами не поддавался.

-У меня есть нотариальный кабинет, — начала я, подбирая слова. — Он не оформлен на моего бывшего супруга — юридически это моя собственность. Его купил для меня дед, и все документы чётко подтверждают мои права. Но сам факт в том, что он засел там. Не работает, не платит аренду, просто… занимает пространство.-Я сделала паузу, собираясь с мыслями.-Я хочу предложить тебе сделку. Купи этот кабинет — за самую смешную, символическую цену. Что ты будешь делать с ним дальше — меня не волнует. Может, откроешь там кофейню, может, просто закроешь дверь и забудешь. Но… — я взглянула ему прямо в глаза, — если ты согласишься, я прошу тебя об одном: сходи со мной туда в рабочий день, когда он будет на месте. И скажи ему — громко, чётко, чтобы он понял: «Убирайся к чёртовой матери».

Монако не спешил с ответом. Он задумчиво провёл рукой по подбородку, затем кивнул:

-Согласен.-Его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась твёрдость.-Какой порядок действий? — уточнил он. — Нужно оформить договор купли продажи?
- Да, — подтвердила я. — Я подготовлю все документы: свидетельство о праве собственности, выписку из ЕГРН, подтверждение отсутствия обременений. Ты просто подпишешь договор и внесёшь символическую плату — скажем, тысячу рублей. Это будет чисто формальная сделка, но юридически чистая.
-Хорошо, — кивнул он. — Когда ты хочешь, чтобы мы сходили туда?
-В среду, — ответила я, чувствуя, как внутри разгорается огонь решимости. — В десять утра. Он обычно там в это время.
-Договорились, — сказал Монако, и в его улыбке промелькнуло что то похожее на удовлетворение. — Значит, в среду в десять.

Я уже почти повернулась к выходу, когда услышала за спиной негромкий, но отчётливый смех Монако. Он звучал неожиданно — не насмешливо, а скорее с тёплым изумлением. Я обернулась: он стоял, слегка склонив голову, и в его глазах плясали искорки веселья.

-Ну неужели у меня такая морда бандитская? — спросил он, и его губы дрогнули в улыбке, которая делала вопрос не обидным, а почти игривым.

Я на мгновение замерла, не зная, как ответить. В его интонации не было ни раздражения, ни вызова — лишь искреннее любопытство с лёгкой долей самоиронии. Он шагнул ближе, и свет из зала упал на его лицо, подчёркивая чёткие черты: прямой нос, волевой подбородок, чуть прищуренные глаза, в которых всё ещё танцевали смешинки. В этот момент он выглядел не как человек, готовый на жёсткие поступки, а как тот, кто просто пытается понять логику происходящего.

-Ты так серьёзно это сказала, — продолжил он, слегка разведя руками. — «Скажи ему убираться к чёртовой матери». Я даже на секунду подумал: «Ого, а я то тут при чём? Я что, выгляжу как человек, который ходит и раздаёт такие указания?»

Его смех снова вырвался наружу — лёгкий, почти беззвучный, но заразительный. Я невольно улыбнулась в ответ, чувствуя, как напряжение последних минут тает.

- Прости, — сказала я, и сама удивилась, насколько искренне прозвучал мой голос. — Просто… это всё накопилось. Я не хотела тебя обидеть или намекнуть, что ты… ну, знаешь, «крутой парень» из криминального сериала.
-Да я не обиделся, — заверил он. — Наоборот, это забавно. Просто представь: я захожу в нотариальную контору, такой весь из себя серьёзный, и говорю: «Убирайся к чёртовой матери». А он смотрит на меня, ничего не понимает, а я стою и думаю: «А что дальше?»

Он снова рассмеялся, и на этот раз я присоединилась к нему. Смех разливался между нами, снимая последние остатки напряжения.

- Ладно, — сказал он, вытирая уголок глаза, будто сдерживая слёзы от смеха. — Я понял. Это не про меня, это про тебя. Про то, что тебе нужно закрыть эту главу. Я сделаю это, Лиза. Не потому, что у меня «бандитская морда», а потому, что это важно для тебя. И потому, что я обещал.

Он протянул руку, и я пожала её — крепко, уверенно. В этот момент я поняла: он не просто согласился помочь. Он действительно хотел помочь. Без пафоса, без лишних слов, просто потому, что так надо.

-Спасибо, — прошептала я ещё раз, и на этот раз в моём голосе не было ни капли сомнения.
-Не за что, — ответил он, и в его улыбке теперь читалась не только лёгкость, но и твёрдая решимость. — В среду в десять. Я буду там.


Эти два дня я жила как в тумане — но не в том вязком, гнетущем тумане, что окутывал меня последние месяцы, а в ясном, почти эйфорическом. В голове непрерывно крутились мысли о среде, о десяти утра, о том моменте, когда всё наконец то закончится. Я словно держала в руках нить, которая годами ускользала, и теперь — вот она, в моих пальцах, прочная, реальная. С самого утра понедельника я засела за документы. Разложила на столе выписки из ЕГРН, свидетельство о праве собственности, договор купли продажи, который составила сама — чёткий, лаконичный, без лишних слов. Каждое движение было выверено, каждое слово — на своём месте. Я перечитывала бумаги снова и снова, проверяла даты, подписи, печати. Не потому, что боялась ошибки — нет, я знала: всё идеально. Просто мне нужно было ощутить эту материальность, эту осязаемую силу закона, которая наконец встанет на мою сторону.

В какой то момент я отложила ручки, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Перед внутренним взором возник образ Олега — его привычная ухмылка, его манера говорить, будто он хозяин мира, его уверенность, что всё останется по прежнему. И тут же — картина, которую я рисовала себе снова и снова: его лицо, когда он увидит нас с Монако, когда услышит эти слова. «Убирайся к чёртовой матери». Я представляла, как его маска невозмутимости треснет, как в глазах мелькнёт растерянность, а потом — понимание: всё, конец. И от этой мысли внутри поднималась волна — не злобы, не ненависти, а чистого, почти физического облегчения. Как будто я годами носила в себе тяжёлый камень, а теперь наконец могу его выпустить.

Во вторник я распечатала все документы, аккуратно сложила их в папку. Потом долго стояла у окна, глядя на улицу, и улыбалась. Впервые за долгое время я чувствовала себя не жертвой, не заложницей обстоятельств, а хозяйкой своей жизни. Я сама решаю, кто войдёт в мой мир, а кто уйдёт навсегда.Утро среды наступило неожиданно — хотя я ждала его так долго. Я проснулась задолго до будильника, в той особенной тишине, когда город ещё спит, а мир кажется хрупким и прозрачным. Сердце билось ровно, но в груди разливалось странное, почти детское предвкушение. Я медленно прошла в ванную, включила тёплую воду, умылась, а потом долго смотрела на своё отражение в зеркале. Глаза блестели, кожа светилась — то ли от утреннего света, то ли от внутреннего огня, который разгорался всё ярче.

- Ну что, Лизавета, — прошептала я, улыбнувшись своему отражению. — Сегодня твой день.

Я включила музыку — старую, любимую ретро песню «Мой ненаглядный». Мелодия полилась по комнате, и я невольно начала пританцовывать, пока наносила крем, выбирала одежду, красилась. Движения были плавными, почти ритуальными. Я не торопилась — смаковала каждое мгновение, как дорогое вино.Макияж я делала тщательно, с особым вниманием. Подчеркнула глаза, добавила немного румян, нанесла на губы яркую, почти вызывающую помаду. Не для него — для себя. Чтобы видеть в зеркале женщину, которая знает себе цену, которая больше не прячется. Стоя перед зеркалом в нижнем белье, я покрутилась, оценивая себя. Линия талии, изгиб бёдер, плечи — всё казалось таким правильным, таким моим. Я улыбнулась шире, чуть приподняла подбородок и снова закружилась в такт музыке.

- Сегодня всё закончится, — повторила я вслух, и голос звучал твёрдо, уверенно. — Сегодня я закрою эту главу.

Я представила, как войду в кабинет, как Олег поднимет глаза, как увидит меня рядом с Монако. Представила, как он попытается что то сказать, как начнёт оправдываться, а потом замолчит, потому что слова станут не нужны. Потому что всё уже решено.

Я медленно отступила от зеркала, оценивая финальный образ. Всё было выверено до мелочей — как будто я собирала эту картину долгие месяцы, а сейчас наконец сложила последний фрагмент пазла. Высокий конский хвост стянут туго — ни одна прядь не выбивается, лишь лёгкий блеск волос выдаёт тщательную укладку. В этом строгом силуэте — вызов и решимость: никаких полутонов, только чёткие линии. Макияж — мой личный манифест. Красные губы, сочные, почти вызывающие, словно восклицательный знак в конце предложения. Игривые стрелки на глазах — не резкие, но заметные, придающие взгляду лёгкую дерзость. Подчёркнутые скулы, едва заметный шиммер на веках — достаточно, чтобы выглядеть сияющей, но не перегруженной. Одежда — броня и оружие одновременно:
чёрный облегающий топ подчёркивает линию плеч и талии, чёрные брюки с высокой талией — строгие, но женственные, крепкий кожаный ремень, затянутый так, что силуэт становится ещё более графичным, красный оверсайз пиджак — яркий акцент, который говорит: «Я здесь. Я заметна. Я не собираюсь прятаться», красные туфли на каблуке — тот же оттенок, что и помада, тот же вызов, та же уверенность. В руках — клатч и папка с документами. Клатч крошечный, но вместительный: помада, телефон, ключи. Папка — тяжёлая, плотная, с чёткими углами. В ней — моя защита, моё право, моя победа. Я подхожу ближе к зеркалу, всматриваюсь в своё отражение. В глазах — ни тени сомнения. Только спокойная, холодная решимость.

-Ну что, Лизавета, — шепчу я, и голос звучит непривычно низко, почти хрипло от волнения. — Сегодня ты закроешь эту главу.

Достаю из клатча флакон духов — сладких, с нотами ванили и бергамота. Брызгаю два раза: на шею, за уши. Аромат окутывает меня, как невидимый щит. Он пахнет не просто красиво — он пахнет моей победой. Затем, не раздумывая, подношу руку к зеркалу. Прижимаю пальцы к прохладной поверхности, а потом — оставляю на ней отпечаток своих красных губ. Чёткий, яркий, как печать.

- Это моя подпись, — говорю я вслух, и в голосе звучит странная, почти торжественная твёрдость. — Под этим днём. Под этой жизнью. Под моей новой историей.

Отхожу на шаг, ещё раз смотрю на своё отражение. На зеркале — след от помады, как символ того, что я здесь была, что я сделала это. Сжимаю в руке папку с документами, клатч кладу под мышку. Делаю глубокий вдох, задерживаю дыхание на секунду — и выдыхаю. Разворачиваюсь, делаю шаг к двери — и останавливаюсь. Ещё один взгляд в зеркало.

-Ты прекрасна, — говорю себе. — И ты справишься.

Я вышла из подъезда, и утренний воздух тут же окутал меня свежестью. Солнце только-только поднималось, бросая длинные тени на асфальт, а город ещё не успел наполниться привычным шумом. Сделав пару шагов, я заметила их — Максим и Монако стояли у машины, о чём то переговариваясь. Когда я подошла ближе, оба разом обернулись. И в тот же миг их лица изменились — словно кто то невидимый щёлкнул выключателем. Максим замер. В его глазах вспыхнул восторг — чистый, безоговорочный, без тени притворства. Он смотрел на меня так, будто впервые увидел. Губы чуть приоткрылись, а взгляд медленно скользнул сверху вниз — от моего строгого конского хвоста до красных туфель, выбивающих чёткий ритм по тротуару. Я почти физически ощутила, как он впитывает каждую деталь: острый силуэт пиджака, линию ремня, подчёркивающего талию, алые губы, которые теперь казались ещё ярче на фоне утренней прохлады.

- Лиза… — начал он, но тут же замолчал, будто слова вдруг потеряли смысл.

Монако отреагировал иначе. Его лицо на мгновение застыло, а потом в глазах мелькнуло то самое выражение — смесь удивления и тихого восхищения. Он не улыбался, но в его взгляде читалось нечто большее, чем просто одобрение. Это было признание. Признак того, что он понял: сегодня я не просто пришла решить вопрос — я пришла заявить о себе.
Он молча открыл передо мной заднюю дверь машины. Максим сел рядом, и всю дорогу мы ехали в тишине. Ни он, ни Монако не произнесли ни слова — и это молчание было красноречивее любых фраз. В нём звучали и гордость, и поддержка, и даже лёгкий трепет перед тем, что должно было произойти.

Машина остановилась у знакомого здания. Монако заглушил двигатель, и в этот момент тишина стала почти осязаемой. Я глубоко вдохнула, поправила пиджак, взяла папку с документами и клатч, а затем первой вышла из машины. Мы втроём направились к входу. Я шла впереди — медленно, размеренно, чувствуя, как каблуки выбивают чёткий, уверенный ритм. Этот звук — цок цок цок — разносился по пустому коридору, разрывая тишину, словно удары метронома. Каждый шаг отдавался в груди, но не страхом, а странной, почти эйфорической ясностью. Я знала: сейчас всё изменится. Двери кабинета были приоткрыты. Сквозь щель пробивался тусклый свет, слышалось шуршание бумаг. Я остановилась на пороге, на секунду закрыла глаза, а затем толкнула дверь.

Я переступила порог кабинета, и время словно замедлилось. Взгляд сразу упёрся в Олега — он сидел за столом, привычно склонившись над бумагами, но в ту секунду, когда наши глаза встретились, его лицо дрогнуло. Я почувствовала это кожей — его удивление, почти шок. Он замер, рука с ручкой повисла в воздухе, а глаза расширились, будто он не верил, что видит меня именно такой: уверенной, собранной, с этим острым, почти хищным блеском в глазах. В его взгляде читалось всё: недоумение, растерянность, а потом — медленное осознание. Внутри меня поднялась волна — не гнева, не злобы, а холодной, чёткой решимости. Я стояла прямо, плечи расправлены, подбородок приподнят, и в этом молчании между нами я ощущала себя львицей, отгоняющей противника. Ещё секунда — и я бы зарычала, если бы это было нужно.

Но тут мой взгляд скользнул в сторону — и я заметила Надю. Она стояла у шкафа, сжимая в руках папку, и выглядела… маленькой. Серой мышкой. Её бледное лицо, неуверенная поза, робкий взгляд — всё это вдруг стало контрастом к моему образу: яркому, резкому, неумолимому. Я улыбнулась. Не насмешливо, не злорадно — спокойно, с осознанием собственного превосходства. В этот момент я поняла: она здесь лишняя. Как и Олег. За моей спиной послышались шаги — Максим и Монако вошли следом. Я не обернулась, но почувствовала их присутствие, их молчаливую поддержку. Это придало мне ещё больше уверенности. Я шагнула вперёд, достала из папки документы и протянула их Монако.

-Александр Александрович, — мой голос звучал ровно, почти буднично, — прошу вас осмотреться и, если вас всё устраивает, поставить подпись в двух экземплярах.

Олег наконец очнулся. Он медленно выпрямился, взгляд метался между мной, Монако и документами. Его пальцы нервно сжали край стола, а губы дрогнули, будто он хотел что то сказать, но не находил слов.

-Лиза, ты… — начал он, но я даже не повернула головы.
-Это не обсуждается, — отрезала я, не повышая голоса, но так, чтобы каждое слово прозвучало как приговор. — Это моя собственность. Всё оформлено юридически безупречно. Ты знаешь это.

Он замолчал. Я видела, как он пытается собраться, найти зацепку, повод для спора — но понимал, что их нет. Документы были составлены безупречно: свидетельство о праве собственности подтверждало, что кабинет оформлен исключительно на меня, договор купли продажи фиксировал символическую передачу прав Монако за сумму в 1000000, акт приёма передачи готовился к подписанию, чтобы окончательно зафиксировать переход прав. Всё было чётко, по закону. Никаких лазеек. Олег медленно опустил глаза на бумаги. Его пальцы дрогнули, когда он взял ручку. Он знал: спорить бесполезно. Он проиграл.

-Подписываю, — тихо, но твёрдо сказал Монако, и в его голосе не было ни угрозы, ни насмешки — только констатация факта.

Когда последняя точка была поставлена, я взяла документы, быстро проверила подписи и кивнула.

-Отлично, — произнесла я, и в моём голосе наконец проскользнула лёгкая нотка торжества. Я посмотрела на Олега и улыбнулась — Теперь ты знаешь, где выход.

Я едва успела сделать шаг к двери, как сзади раздался резкий звук — Надя с силой швырнула папку на пол. Бумаги разлетелись по кабинету, словно стая испуганных птиц. Все замерли. Максим и Монако невольно напряглись, их взгляды метнулись к Надю, потом ко мне — но я не дрогнула. Наоборот, на губах сама собой расцвела спокойная, почти ленивая улыбка. Надя стремительно направилась ко мне. Её шаги были резкими, почти агрессивными, а лицо исказилось от злости. Она остановилась в полуметре, почти нависла надо мной, но я даже не отступила — просто смотрела на неё с тем же холодным, уверенным спокойствием.

- Что за цирк, Лиза?! — прошипела она, и её голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты что, всерьёз думаешь, что это смешно? Припёрлась сюда, устроила представление, будто ты королева мира, а мы все — твои подданные?-Она сделала паузу, тяжело дыша, а потом продолжила, выплёвывая слова одно за другим:-Ты даже уйти достойно не можешь! Нет, тебе надо обязательно вернуться, топнуть каблуком, показать, какая ты сильная и независимая. Но знаешь что? Ты просто дрянь, которая никак не может смириться с тем, что ты не нужна Олегу. Ты ему надоела, понимаешь? Давно надоела! Он тебя бросил, а ты всё цепляешься, всё пытаешься доказать, что ты чего то стоишь. Но ты — ничто. Просто тень той женщины, которой когда то была.

Её глаза горели злобой, губы дрожали, а руки сжались в кулаки. Она явно ждала, что я сорвусь — начну оправдываться, кричать, может, даже заплачу. Но я просто стояла, глядя на неё, и чувствовала, как внутри растёт странное, почти блаженное спокойствие. Когда она наконец замолчала, переводя дыхание, я медленно наклонила голову, будто рассматривала её с любопытством. Потом улыбнулась — широко, открыто, так, что стали видны белоснежные зубы.

-Надя, — произнесла я мягко, почти ласково, — ты сейчас так отчаянно пытаешься меня задеть, что даже жалко становится. Ты ведь понимаешь, что всё это — не про меня? Это про тебя. Ты злишься не потому, что я здесь что то «устроила», а потому, что сама не можешь быть такой же уверенной. Ты всегда на вторых ролях, всегда в тени. И знаешь что? Это не моя проблема.

Она открыла рот, явно собираясь ответить, но не нашла слов. Её лицо покраснело, а глаза метнулись к Олегу, будто в поисках поддержки. Но он молчал, опустив взгляд. В этот момент Максим сделал шаг вперёд. Его голос прозвучал спокойно, но с явным неодобрением. Он покачал головой, а потом посмотрел на меня — в его глазах читалась поддержка, даже гордость. Я снова перевела взгляд на Надю. Она стояла, сжимая кулаки, но уже не выглядела такой уверенной. Её плечи слегка опустились, а в глазах мелькнула растерянность.

- Надь, что ты такое говоришь? Зачем?


Надя резко развернулась к Максиму, её глаза горели яростным огнём. Вся прежняя скованность исчезла — теперь она была похожа на разъярённую фурию, готовую растерзать любого, кто встанет на пути.

- А ты! — её голос дрожал от злобы. — Ты вообще полный ноль, Максим. Ни на что не способный, бесхребетный тюфяк!

Максим отшатнулся, будто от удара. Его лицо побледнело, а в глазах мелькнуло искреннее недоумение. Надя рассмеялась — громко, почти истерично. Этот смех резанул по нервам, заставляя всех присутствующих невольно напрячься.

-Что ты имеешь в виду? — тихо спросил он, сжимая кулаки.
- Ты по прежнему ничего не понял? — она шагнула ближе, её голос стал тише, но от этого звучал ещё страшнее. — Я никогда не хотела от тебя детей, потому что ты — ничтожество. Слабый, безвольный, жалкий. И знаешь что? Я сделала аборт.-Она выдержала паузу, наслаждаясь эффектом. Максим замер, его губы дрогнули, но он не произнёс ни слова.- Что смотришь на меня? Удивлён? — Надя снова рассмеялась, запрокинув голову. — Да, Максим, да! Ты не бесплоден. Я специально всё подстроила, чтобы ты думал иначе. Чтобы мучился, страдал, считал себя неполноценным. Это было так… забавно наблюдать за твоими метаниями.

Её слова повисли в воздухе, словно ядовитый туман. Максим пошатнулся, будто его ударили в живот. Он смотрел на Надю, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто шок — это было разрушение мира, который он считал реальным.

-Зачем?.. — прошептал он, и голос прозвучал почти беззвучно.
- Затем, что ты этого заслуживаешь! — выкрикнула Надя, и в её голосе прозвучала холодная, почти ледяная ярость. — Ты думал, что я люблю тебя? Что мы будем вместе? Ты был настолько слеп, что не видел очевидного. Ты — пустое место. И никогда не был достоин меня. Я рада, что вовремя поняла: рожать от тебя было бы моей самой большой ошибкой. Ты даже не мужчина — ты тень. И всегда будешь тенью.-Она сделала шаг назад, окинув его презрительным взглядом.

В комнате повисла оглушительная тишина. Даже Олег, казалось, забыл о своём поражении — он смотрел на эту сцену с нескрываемым изумлением. Я стояла неподвижно, но мои пальцы крепко сжали папку с документами — единственное, что удерживало меня от вмешательства. Максим медленно поднял голову. В его глазах больше не было растерянности — только холодная, горькая ясность.

-Значит, всё это время… — начал он, но Надя оборвала его, резко взмахнув рукой.
- Всё это время ты был слепым котёнком, которого я водила за нос. И знаешь, что самое смешное? Ты даже сейчас не можешь поверить, что всё это правда. Ты до сих пор думаешь, что я могла бы полюбить тебя. Но нет, Максим. Никогда.


Я почувствовала, как слова Нади врезаются в меня, словно осколки стекла. Её смех — звонкий, издевательский — разнёсся по комнате, и в этот момент всё внутри взорвалось. Ярость поднялась из самых глубин, горячая, ослепляющая, такая мощная, что на секунду даже воздух перестал поступать в лёгкие. Она продолжала, растягивая каждое слово, будто смаковала мою боль.

-А, группа поддержки! Ты ему уже сказала, что ты пустышка? Да, Максим, твоя новая подружка тоже не сможет подарить тебе ребёночка. Она ведь пустышка. Ты уже рассказала своему благоверному, сколько раз у тебя были выкидыши? Ах, наверное, не успела…

Её голос сочился ядом, каждое слово было нацелено точно в сердце. Я увидела, как Максим резко повернул голову ко мне, его глаза расширились от шока и недоумения. Но мне было не до объяснений. Всё, что я чувствовала, — это жгучее, всепоглощающее желание стереть эту ухмылку с её лица. Пальцы сами разжались, выпуская папку, которую я тут же передала Монако. Ладонь сама нашла руку Максима — короткий, судорожный жест, будто я хотела убедиться, что он рядом, что это не сон. А потом я рванулась вперёд.

Всё произошло в доли секунды. Я бросилась на Надю с такой силой, что она не успела даже отшатнуться. Мои пальцы вцепились в её волосы, я рванула её голову вниз, одновременно ударяя коленом вверх — не со всей силы, но достаточно, чтобы она захлебнулась в крике. Я чувствовала, как адреналин обжигает вены, как каждый мускул напряжён до предела. В голове билась только одна мысль: «Заткнуть её. Заставить замолчать. Раз и навсегда». Мужчины резко расступились назад — я краем глаза заметила, как Максим и Монако отходят на шаг, не пытаясь вмешаться. Они понимали: это не просто ссора, это битва, в которой я должна победить сама. Я толкнула Надю к стене, прижала её плечом, чувствуя, как её тело дрожит от страха. Её лицо было искажено, глаза широко раскрыты — теперь она не смеялась. Теперь она боялась.

- Ещё слово, — прошипела я, наклоняясь к её уху, — и я не остановлюсь. Ты поняла?

Надя дёрнулась, попыталась вывернуться, но я держала крепко. В её глазах мелькнул страх, но тут же сменился прежней ядовитой дерзостью.

-Да делай что хочешь, — выплюнула она. — Мне наплевать. Ты всё равно ничтожество. И всегда будешь…

Её слова оборвались резким толчком — я рванула её от стены и с силой оттолкнула. Пиджак соскользнул с моих плеч, упал на пол, но я даже не взглянула вниз. Всё, что имело значение — стереть эту ухмылку с её лица. Надя попятилась, зацепилась за край стола, и с грохотом полетели бумаги, ручки, стакан с карандашами. Она вскрикнула, пытаясь удержаться, но я уже была рядом. Схватила её за плечо, развернула к себе — и в тот же миг её ладонь взметнулась, целясь мне в лицо. Я успела прикрыть голову, но ноготь царапнул щеку. Боль обожгла кожу, и это только подлило масла в огонь.

-Сука! — вырвалось у меня.

Я рванула её на себя, вцепилась в волосы, потянула вниз. Надя завизжала, замахала руками, пытаясь оттолкнуть меня, но я не отпускала. Мы закружились по комнате, сбивая стулья, задевая шкафы. Где то за спиной раздался глухой стук — видимо, упала полка с папками.

- Отпусти! — хрипела Надя, цепляясь за мои руки. — Ты больная!
- Это ты больная, — процедила я сквозь зубы. — Ты и твоя ложь!

Я резко дёрнула её за волосы, заставила согнуться, а потом толкнула вперёд. Она врезалась в дверь кабинета, и та с оглушительным треском распахнулась — я добавила ещё один мощный толчок, и Надя с визгом вывалилась в коридор, ударившись спиной о косяк. Не раздумывая, я бросилась следом. Она попыталась подняться, но я навалилась сверху, прижала её к полу. Мои пальцы снова вцепились в её волосы, я рванула голову Нади вверх, а потом с силой шмякнула об пол. Я повторила — ещё раз, ещё сильнее. В голове стучало: «Пусть замолчит. Пусть поймёт».

-Лиза! — чей то голос прорвался сквозь пелену ярости.

Я не сразу осознала, что это Монако. Он схватил меня за плечи, рванул назад, отрывая от Нади. Я сопротивлялась, извивалась, пыталась вырваться, но его руки держали крепко, почти до боли.

- Убери от меня лапы! — рявкнула я, дёргаясь.
- Если ты не успокоишься, ты на хер сядешь, — прошипел он мне в лицо, и в его голосе не было ни капли мягкости. — Очнись! Ты что творишь?!

Его слова, холодные и чёткие, будто ледяной водой окатили меня. Я замерла. Дыхание рвалось из груди, сердце колотилось где то в горле, а в ушах стоял звон. Монако медленно ослабил хватку, но не отпустил. Он смотрел на меня — строго, без осуждения, но с тем самым взглядом, который говорил: «Ты переходишь черту». Я оглянулась. Надя лежала на полу, всхлипывала, пыталась приподняться. Её лицо было в слезах, волосы спутались, помада растеклась. Она выглядела жалко — и от этого мне вдруг стало почти тошно.

Ярость не отступала — она душила, заполняла лёгкие едким, раскалённым дымом. Каждое вдохе обжигало изнутри, будто я глотала пламя. В голове стучало одно: «Она не имела права… не имела права так говорить…» Монако резко сжал мои плечи, развернул к себе. Его лицо — строгое, почти жёсткое — оказалось прямо перед моими глазами. Он покачал головой, медленно, весомо, как будто пытался передать без слов: «Остановись. Ты теряешь себя».

- Отпусти! — выкрикнула я, но голос сорвался на хрип.-Я не осознавала, что делаю. Ладони сами взметнулись, ударили его в грудь — раз, второй, третий. Удары были сильными, но бесполезными: его тело оставалось твёрдым, непоколебимым, как стена.- Хватит! — рявкнула я, вырываясь. — Не трогай меня!

Он разжал руки — не сразу, с явной неохотой. Я рванулась прочь, каблуки застучали по полу с такой силой, что, казалось, вот вот пробьют его насквозь. Цоканье эхом разносилось по коридору, сливаясь с бешеным стуком сердца. На улице холодный воздух ударил в лицо, но не остудил — только заставил кожу гореть ещё сильнее. Я шла, не глядя по сторонам, не замечая ничего вокруг. Перед глазами всё ещё стояло лицо Нади — её ухмылка, её глаза, полные злорадства.

- Лиза! — донёсся сзади голос Монако, но я не обернулась.

Он догнал меня у машины. Я даже не заметила, как он нажал кнопку на брелоке — двери тихо щёлкнули, открылись. Я рванула пассажирскую дверь, влетела внутрь, плюхнулась на сиденье так, что оно скрипнуло под моим весом. Монако сел за руль, но не завёл машину. Повернулся ко мне, хотел что то сказать, но я опередила..

-Не надо. Просто поехали.

Он молча кивнул, повернул ключ в замке зажигания. Двигатель заурчал, но я всё ещё не могла успокоиться. Ладонь сама взметнулась, с размаху ударила по бардачку. Удар отдался в пальцах, но боль не заглушила ярость — наоборот, только разожгла её сильнее. И вдруг — как прорвало плотину. Слёзы хлынули потоком, горячие, жгучие, неудержимые. Я всхлипнула, попыталась сдержать рыдания, но они рвались наружу, разрывая грудь. «Почему так больно? — думала я, сжимая кулаки. — Почему её слова до сих пор режут, будто ножом? Я же победила. Я доказала, что сильнее. Но почему так… так…» Я закрыла лицо руками, плечи задрожали. Слёзы катились по щекам, падали на пиджак, оставляя тёмные пятна. Я не плакала — я выла, беззвучно, судорожно, как раненое животное. Внутри всё кричало: «Я не пустышка. Я не ничтожество. Я могу. Я справлюсь». Но где то глубоко, под слоем ярости и боли, копошилась мысль: «А вдруг она права? Вдруг я действительно…» Я разрыдалась в голос, согнувшись пополам, упираясь лбом в колени. Слёзы лились рекой, а вместе с ними выходила вся эта горечь, вся эта ярость, всё то, что копилось внутри месяцами, годами. Я плакала, а где то на краю сознания билась мысль: «Теперь всё изменится. Теперь я знаю — я сильнее, чем она думает. Сильнее, чем я сама думала».

-Лиза, — голос Максима прорвался сквозь пелену слёз.

Его тон — мягкий, осторожный, будто он боялся спугнуть меня ещё сильнее, — лишь обнажил ту самую рану, которую я так старательно прятала. Обида. Не просто обида — разъедающая, жгучая, как кислота. Она сжирала меня изнутри, капля за каплей растворяя остатки самообладания. «Почему он? Почему именно он должен видеть меня такой?» — билась в голове мысль, острая, как осколок стекла. Я не хотела, чтобы Максим видел мои слёзы. Не хотела, чтобы он слышал, как я задыхаюсь от боли. Потому что это означало: я не справилась. Я снова оказалась слабой. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль — физическая, реальная — на секунду отвлекла, но не заглушила ту, другую, которая пульсировала в груди, растекалась по венам, отравляла каждую мысль.

-…надо было сразу вмешаться, — донёсся до меня приглушённый голос Максима. Он говорил с Монако, но я не поворачивала головы, лишь краем уха улавливала обрывки фраз. — Я просто… не знал, что сказать.
-Ты ничего не мог сделать, — ответил Монако. Его голос звучал ровно, без осуждения, но в нём чувствовалась тяжесть. — Это её битва. И она её выиграла.

«Выиграла?» — мысленно повторила я, и внутри всё сжалось. Разве это победа? Я стояла над Надей, трясла её, била головой об пол, а теперь сидела здесь, заливаясь слезами, как ребёнок, который не получил то, что хотел. Обида разрасталась, заполняя всё пространство внутри. Она была многослойной, сложной, как луковица, каждый слой — новая рана...Обида на Надю — за её слова, за то, как она вывернула всё наизнанку, за то, что нашла самое уязвимое место и ударила туда без колебаний. Обида на себя — за то, что позволила ей это сделать, что не смогла сдержаться, что теперь сижу здесь, дрожащая, разбитая, неспособная даже поднять голову. Обида на Максима — тихую, почти стыдную, за то, что он видел меня слабой, за то, что я не смогла быть той, кем он меня считал — сильной, непоколебимой, уверенной. Обида на мир — за несправедливость, за то, что иногда самые грязные слова ранят сильнее ударов, за то, что ты можешь быть правым, но всё равно чувствовать себя проигравшим.

Монако завёл машину. Двигатель тихо заурчал, и мы медленно тронулись с места. Я смотрела вперёд, но ничего не видела — перед глазами стояла пелена слёз. Город проплывал мимо размытыми пятнами: дома, машины, люди — всё сливалось в одно сплошное пятно. Я почувствовала, как рука Максима осторожно коснулась моего плеча. Лёгкое, почти невесомое прикосновение — он не сжимал, не настаивал, просто давал знать, что он рядом. И от этого мне стало ещё хуже. Потому что я хотела оттолкнуть его. Хотела закричать: «Не трогай меня! Я не хочу, чтобы ты видел это!» Но вместо этого лишь сжала пальцы в ответ положив ладонь поверх его — судорожно, отчаянно, как утопающий хватается за спасательный круг. «Я не могу быть слабой, — билась мысль. — Не сейчас. Не перед ними».

Но тело не слушалось. Слёзы продолжали катиться, а где то глубоко внутри, под слоем обиды и ярости, зарождалось новое чувство — холодное, чёткое: решимость. Я медленно выдохнула, вытерла ладонью щёки, смахивая слёзы. В зеркале заднего вида мелькнуло моё отражение — растрёпанная, с размазанной помадой, с глазами, полными боли. Но в них уже не было беспомощности. Только сталь. «Всё. Хватит». Я выпрямилась, глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках.

-Едем домой, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Всё закончилось.