Секрет Пандоры. Глава 16

Первые два дня моего добровольного заточения растянулись в бесконечность. Я заперлась в квартире, отключила телефон, задернула шторы — создала себе кокон, в котором можно было без помех разматывать клубок чувств, что скрутился внутри за последние дни.

День первый

Утро началось с тупой, ноющей боли в груди — будто кто то медленно сжимал сердце ледяными пальцами. Я лежала в постели, уставившись в потолок, где плясали блики от утреннего солнца, пробивающегося сквозь неплотно задёрнутые шторы. В голове снова и снова прокручивалась сцена в кабинете — каждая деталь, каждое слово, каждый взгляд. Лицо Нади. Её глаза — холодные, колючие, будто два осколка льда. Голос, ровный и безжалостный: «Ты всегда была слишком эмоциональной. Это проблема». Мои руки, сжимающиеся в кулаки. Удар — не сильный, но ощутимый. Её вскрик. Мои слёзы, горячие и злые, катящиеся по щекам. «Я перегнула. Я потеряла контроль».

Эта мысль билась в голове, как птица в клетке — отчаянно, безнадёжно. Я вскочила с постели, едва не опрокинув тумбочку. Прошлась по комнате, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Внутри поднималась волна агрессии — не направленной ни на кого конкретно, просто кипящая, требующая выхода. Она пульсировала в висках, стягивала горло, заставляла мышцы дрожать от напряжения. Я подошла к зеркалу. Отражение ударило по глазам: растрёпанные волосы, тусклые и спутанные; бледное лицо с тёмными кругами под глазами, будто кто то провёл по коже углём; губы, искусанные до красноты.

- Ты выглядишь как человек, который проиграл, — прошептала я себе, и голос прозвучал глухо, будто из-под толщи воды.

Но тут же дёрнулась, будто от удара. Нет. Я не проиграла. Я просто… сорвалась. Это не одно и то же. Я ещё могу всё исправить. Должна исправить. Чтобы успокоиться, я начала убирать квартиру. Движения были резкими, почти яростными. Вытирала пыль с такой силой, что тряпка скрипела по поверхности; переставляла вещи, будто пыталась выстроить их в новый, идеальный порядок; мыла посуду, скребя губкой до скрипа, словно пыталась стереть не только грязь, но и следы прошлого. Запах чистящего средства резал ноздри, но я вдыхала его глубоко, надеясь, что он заглушит запах стыда, который, казалось, пропитал мою кожу. Каждый шаг, каждое движение — как попытка доказать себе: «Я ещё могу что то контролировать». Но мысли не отпускали. Они кружились, как стервятники над добычей: «А что, если Максим теперь считает меня сумасшедшей? Что, если он передумает быть со мной? Что, если Надя сказала правду?..»

К вечеру усталость навалилась физически — но не морально. Тело ныло, как после марафона, мышцы горели от напряжения, а в голове всё ещё гудел этот бесконечный рой вопросов. Я рухнула на диван, свернулась калачиком, подтянув колени к груди, обхватив себя руками, будто пытаясь удержать то, что вот вот рассыплется. И наконец заплакала — тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам, оставляя холодные дорожки. Они капали на свитер, образуя тёмные пятна, но я не шевелилась. В груди было пусто и одновременно тяжело — как будто там образовалась дыра, но её заполнили свинцовыми шарами.

Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить что то хорошее: смех Максима, его тёплые руки, запах его одеколона. Но вместо этого перед глазами снова возникло лицо Нади — и её слова, как лезвие, врезались в сознание: «Ты всегда была слишком эмоциональной». Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь вернуть себя в реальность. Дышала медленно, считая вдохи и выдохи. Один. Два. Три. Четыре. «Я не сдамся», — подумала я, и эта мысль, слабая, но упрямая, пробилась сквозь туман отчаяния. «Я разберусь с этим. Я должна».

День второй

Проснулась от кошмара — резко, будто меня толкнули в пропасть. В темноте комнаты пульсировало эхо наваждения: Надя смеялась, её смех звенел, как разбитое стекло, а Максим медленно отворачивался, и его лицо растворялось в серой дымке. Я вскрикнула, села на кровати, хватая воздух ртом. Грудь сжимало, будто кто то надел на неё железный обруч. Часы на тумбочке светились холодным зелёным: 4:17.

Сон не шёл. Я встала, нащупала выключатель — резкий свет лампы ударил по глазам, но я не выключила её. Прошлась по квартире, оставляя за собой следы босых ног на холодном паркете. Налила воды из графина, выпила залпом, но горло всё равно першило, будто я проглотила наждак. Снова легла, натянула одеяло до подбородка — но тело не находило покоя. Вставала, ходила, садилась, снова вставала. Мысли метались, как загнанные звери в тесной клетке: сталкивались, рычали, царапали изнутри.

Сначала пришла тоска по Максиму — острая, щемящая, будто кто то медленно выдёргивал из груди нити, привязанные к его образу. Я закрывала глаза и видела его руки — тёплые, сильные, с чуть заметными венами на запястьях. Вспоминала, как он шептал мне на ухо: «Всё будет хорошо», как его голос обволакивал, как плед в холодный вечер. Внутри всё сжималось от боли — такой пронзительной, что хотелось согнуться пополам. «Он бы обнял меня. Сказал, что всё будет хорошо. Но могу ли я просить его об этом после того, что он видел?» Эта мысль ударила, как пощёчина. Я представила его взгляд — не тёплый, а настороженный, изучающий, будто он впервые видит меня настоящую. И от этого стало ещё хуже.

Потом внезапно накатила агрессия — уже не абстрактная, а направленная. На себя. На Надю. На мир, который устроен так несправедливо. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставив полумесяцы. В глазах потемнело от ярости. Я схватила подушку — ту самую, с вышитым уголком, которую когда-то Олег подарил на годовщину, — и со всей силы швырнула её в стену. Глухой удар. Потом ещё раз. Потом начала бить кулаками по матрасу — сначала осторожно, потом всё сильнее, вымещая злость, которая не находила выхода. Каждый удар отдавался в плечах, в груди, в голове — но не приносил облегчения. Только усталость. А следом — неожиданно — волна другого чувства. Не менее сильного, но совершенно иного. Похоти.

Я замерла, тяжело дыша, пытаясь осознать, что происходит. Это было странно: после всего, что случилось, после унижения, боли — почему сейчас? Но тело реагировало на воспоминания о Максиме, на его прикосновения, на то, как он смотрел на меня… Как его пальцы скользили по моей шее, как губы касались виска, как он шептал: «Ты моя». Я сжала край простыни, пытаясь унять дрожь. Это чувство было почти оскорбительным в своей неуместности — но оно было. Сильное, заставляющее сердце биться чаще, а кожу покрываться мурашками. Внизу живота тянуло, будто кто то завязал там тугой узел. «Это не то, что мне нужно сейчас», — думала я, но тело не слушалось. Оно хотело его — не его слова, не его утешения, а его прикосновений, его веса, его дыхания на моей коже.

Я встала, подошла к окну, распахнула форточку. Холодный воздух ударил в лицо, обжёг щёки, заставил вздрогнуть. Я глубоко вдохнула — запах сырости, опавших листьев, далёкого дыма от чьего то камина. Это немного отрезвило. Я провела рукой по лицу, смахивая невидимые слёзы. «Мне нужно время. Нам обоим нужно время». Именно поэтому я и поставила условие — 7 дней молчания. Не потому, что хотела наказать Максима. Потому что боялась: если он позвонит, напишет, скажет хоть слово — я сорвусь. Брошусь к нему, буду умолять, чтобы он подтвердил, что всё ещё в порядке. Или, наоборот, закричу, обвиню его в том, что он не защитил меня тогда, что стоял и смотрел, как я теряю контроль. Я не могла позволить себе ни то, ни другое.

День тянулся бесконечно. Я пыталась читать — взяла с полки старую книгу, но слова расплывались перед глазами, превращались в бессмысленные кляксы. Включила музыку — первую попавшуюся, но она казалась слишком громкой, слишком навязчивой, будто кто то бил в барабаны прямо у меня в голове. Выключила. В итоге просто сидела на полу, обхватив колени, и слушала, как тикают часы. Тик так. Тик так. Каждый удар — как гвоздь в крышку моего внутреннего гроба. В голове крутились вопросы — они нанизывались друг на друга, как бусины на разорванную нить: Что он думает обо мне сейчас? Вспомнит ли он когда нибудь эту сцену с отвращением? Смогу ли я когда нибудь перестать видеть её лицо, её ухмылку? А если это правда? Если я действительно…

Я резко встала, чтобы не дать этой мысли развиться. Шагнула к зеркалу, посмотрела на своё отражение: бледная, с растрепанными волосами, с глазами, в которых плескалась паника. «Нет. Хватит. Я справлюсь. Я должна». Вечером я приняла долгий горячий душ. Вода стекала по коже, обжигала, но я не убавляла температуру. Закрыла глаза и представила, что это не вода — а время, которое уносит всё плохое. Струи били по спине, по плечам, по голове, смывали следы дня, как грязь. Я тёрла кожу до красноты, будто могла стереть саму память о случившемся. Вышла, закуталась в халат — мягкий, тёплый, пахнущий лавандовым кондиционером. Заварила чай, налила в любимую кружку с трещиной на ручке. Сидела на кухне, смотрела в окно. За стеклом — темнота, редкие огни фонарей, силуэт дерева, качающегося на ветру. «Ещё пять дней. Я смогу».

Но в глубине души понимала: самые тяжёлые — впереди. И самое страшное — не ожидание, а то, что внутри меня уже поселился червячок сомнения. Он шевелился, грыз, шептал: «А вдруг ты и правда такая?» Я сделала глоток чая, обожглась, но не почувствовала боли. Только тепло, растекающееся по горлу, и мысль: «Я должна найти в себе силы. Иначе я потеряю не только Максима — себя».

Третий день

Я проснулась от странного ощущения — будто кто то смотрит. Не просто мимолётно, а пристально, неотрывно. Внутри ёкнуло, как от падения в пустоту. Я приподнялась на локтях, прислушиваясь к тишине квартиры. За окном — серое предрассветное марево, часы на тумбочке едва подсвечивают цифры: 5:23. Поднялась с постели, ноги утонули в холодном ворсе ковра. Подошла к окну, раздвинула шторы — и замерла. Под моими окнами, прислонившись к тёмной машине, стоял Монако. В руках — стакан кофе, пар клубился в утреннем холоде. На лице — выражение терпеливого ожидания, почти безмятежное. Но я знала: это маска. В его глазах читалась та самая спокойная настороженность, с которой он смотрел на меня в день драки. Ни раздражения, ни любопытства — только готовность.

«Он сменил дислокацию», — мелькнуло в голове. Раньше он дежурил у «Пандоры», а теперь — здесь. У моего дома. Сначала пришла волна раздражения — резкая, почти инстинктивная: «Кто дал ему право? Кто позволил?» Но следом, как ледяной душ, прорезалась трезвая мысль: «Это не его инициатива». Я отступила от окна, словно он мог увидеть меня сквозь стекло. Подошла к ноутбуку, дрожащими пальцами нащупала кнопку включения. Экран вспыхнул, ослепив на миг. В почтовом ящике — одно новое письмо. Отправитель — Вика Добровольская.

Тема: На всякий случай

Лиза, привет.

Знаю, что ты сейчас не в том состоянии, чтобы отвечать или даже читать это, но я должна была написать. Я попросила Монако быть рядом. Не для слежки — боже упаси, я не настолько бесцеремонна. Просто… на всякий случай. Я видела, как ты горишь, когда злишься. И знаю, что эта злость может обернуться против тебя. Ты можешь решиться на что то, о чём потом пожалеешь. Например, пойти искать Надю. Или сделать что то ещё, что только усложнит ситуацию.

Монако — человек, который умеет молчать. Умеет ждать. Умеет быть рядом, не задавая вопросов. Я знаю, что он не станет давить, но если тебе понадобится помощь — он будет там. Пожалуйста, не злись на меня. Я просто хочу, чтобы ты знала: ты не одна. Даже если тебе кажется, что мир рушится, даже если ты чувствуешь, что никто тебя не понимает — это не так.

Внизу — фотографии с греческой вечеринки. Я подумала, тебе будет приятно вспомнить, какой ты можешь быть. Какой ты есть.

Береги себя,
Добровольская.

В конце письма — прикреплённый архив с фотографиями.

Я открыла архив. Экран заполнился яркими кадрами: огни, смех, танцующие силуэты. Я листала, почти не глядя, пока не остановилась на одном снимке. На нём — Вика в образе Геры.

Её платье — тяжёлое, золотое, с драпировками, напоминающими античные одеяния. Ткань струилась по плечам, ложилась мягкими волнами, будто живая. Волосы уложены в сложную причёску, украшенную тонкими металлическими нитями, которые мерцали, как звёздная пыль. В глазах — спокойная властность, в улыбке — тень насмешки. Она стояла на фоне колонн, и свет прожекторов играл на её коже, превращая её в живое воплощение богини.
Я приближала фото, изучала детали — и каждая мелочь казалась значимой, будто ключ к чему то забытому:

Внутри что то дрогнуло. Не боль, не злость — а тоска по той себе, которую я почти потеряла. По той Лизе, которая могла смеяться, танцевать, чувствовать себя красивой. Я провела пальцем по экрану, словно пытаясь коснуться её — той, другой, сильной, уверенной. «Я тоже могу быть такой», — пронеслось в голове. Но тут же — скептическая усмешка: «Когда? Сейчас?»

Взгляд снова и снова возвращался к фото Вики в образе Геры: её величественная осанка, игра света на драпировках, сдержанная роскошь ткани. «Как бы этот стиль лёг на мою фигуру?» — подумала я, мысленно примеряя линии и формы к собственным очертаниям. Моя фигура — пышная, с плавными изгибами, и мне хотелось подчеркнуть её, а не спрятать. Чтобы бельё стало вторым слоем кожи — откровенным, но не вызывающим, смелым, но элегантным.

Я начала набрасывать эскиз, сначала робко, потом всё увереннее. В голове складывался образ комплекта, где каждая деталь имела смысл. Бюстгальтер топ: выполнен из плотного шёлкового сатина с матовым блеском — ткань держит форму, но при этом дышит, силуэт — полуприлегающий, с мягкими чашечками без косточек, чтобы не сковывать движения, линия декольте — плавная, чуть удлинённая спереди, создающая деликатный акцент на шее и плечах, бретели — тонкие, но прочные, из того же шёлка, с внутренней силиконовой полоской, чтобы не сползали, по краю чашечек — узкая полоска тонкого кружева с цветочным мотивом, едва заметная, но добавляющая романтичности, сзади — перекрёстная застёжка на крючках, позволяющая регулировать объём. Я представляла, как эта ткань будет ощущаться на коже — прохладная, гладкая. Как она подчеркнёт грудь, но не сдавит, даст свободу, но сохранит форму.

Трусики шортики с высокой посадкой: ткань — сочетание мягкого хлопка с эластаном для комфорта и шёлковой вставки спереди, чтобы добавить блеска, посадка — высокая, прикрывающая талию, но не утягивающая, создающая плавный силуэт, боковые панели — слегка сужаются к бёдрам, подчёркивая изгиб, но не врезаясь в кожу, край — обработан узким эластичным кружевом, повторяющим узор на бюстгальтере, задняя часть — цельнокроеная, без лишних швов, чтобы не натирало, пояс — мягкий, с внутренней силиконовой лентой, чтобы трусики не сползали. Я мысленно прощупывала каждую линию: как шёлк будет скользить по коже, как хлопок даст ощущение уюта, как кружево добавит нотку игривости.

Карандаш скользил по бумаге, оставляя чёткие, уверенные штрихи. Я рисовала, представляя, как этот комплект будет сидеть на мне: как топ мягко обхватит грудь, подчеркнёт линию плеч, как шортики обнимут талию, создадут плавный переход к бёдрам,
как сочетание матового шёлка и тонкого кружева сыграет на свету, делая образ одновременно сдержанным и соблазнительным. Я добавила детали: маленькие жемчужные пуговицы на перекрёстной застёжке топа, вышивку в виде виноградных листьев вдоль кружевной кромки трусиков, тонкую шёлковую ленту, которую можно завязать бантом на пояснице.

Сначала я думала о классическом чёрном — вечном, элегантном, но потом отказалась. Мне хотелось чего то более живого, тёплого. Пыльная роза — мягкий, приглушённый оттенок, который подчеркнёт теплоту кожи и добавит образу нежности. Изумрудный — глубокий, насыщенный цвет, который создаст контраст с бледностью кожи и придаст образу царственности. Золотой беж — тёплый, нейтральный тон, который будет смотреться роскошно, но не кричаще. В итоге я остановилась на пыльной розе. Этот цвет говорил о том, что я хочу сохранить — о нежности, о скрытой силе, о праве быть разной.

Когда эскиз был готов, я отложила карандаш и долго смотрела на рисунок. На бумаге — не просто бельё, а история. История о женщине, которая знает свою силу, но не боится быть уязвимой. О женщине, которая может быть и богиней, и человеком.

Я провела пальцем по линии кружева, будто ощущая её на ощупь. В груди снова шевельнулось то самое чувство — не боль, не злость, а что то новое. Что то похожее на гордость.«Я могу это создать», — подумала я. «Я могу сделать что то прекрасное. Даже сейчас». Взгляд упал на окно. Монако всё ещё стоял там, прислонившись к машине. Кофе, наверное, уже остыл. Я тихо сказала — вслух, хотя он не мог услышать: "Спасибо, Вика."

Четвёртый день

Утро началось с тихого, почти робкого стука в дверь. Я вздрогнула, оторвалась от эскизов — на столе лежали уже три готовых наброска белья, и я как раз прикидывала, какой цвет выбрать для финального варианта. Сердце на миг замерло: кто? Подошла на цыпочках, посмотрела в глазок. На площадке — ничего, только большая плетёная корзина у порога, перевязанная кремовой лентой. Я приоткрыла дверь — и тут же уловила аромат: спелые груши, цитрусы, мёд. В корзине — яблоки с румяными бочками, гроздь винограда, манго, завёрнутое в пергамент, и маленькая баночка мёда с восковой печатью. Сверху — записка на плотной бумаге: «Кофе? Или чай? Что угодно, только скажи». Подпись отсутствовала, но я знала, кто это. Монако.

Я улыбнулась — впервые за эти дни по настоящему улыбнулась. Не натянуто, не через силу, а так, что уголки губ сами потянулись вверх, а в груди стало тепло, будто кто то подбросил дровишек в едва тлеющий костёр. «Ладно, — подумала я, прижимая записку к груди, — может, он и правда здесь не зря».

Я перенесла корзину на кухню, достала фрукт — сочный персик. Когда надкусила, сок побежал по пальцам, и я рассмеялась. Просто так. Потому что это было вкусно. Потому что утро пахло летом. Потому что злость, которая ещё вчера клубилась внутри, как тёмный дым, сегодня казалась далёкой, приглушённой. После завтрака я отправилась в душ. Включила воду потеплее, но не обжигающую, встала под струи, закрыла глаза. Вода стекала по лицу, плечам, спине, смывая остатки тревоги. Я нанесла любимый гель с запахом лаванды и ванили, вспенила его руками, медленно растирая по коже. Ощущение чистоты — физической и чуть чуть душевной — стало первым шагом к обновлению.

Вытерлась мягким полотенцем, накинула халат, подошла к зеркалу. В отражении — не та измученная женщина с тёмными кругами, что смотрела на меня три дня назад. Глаза блестели, кожа порозовела от тепла, а в уголках губ затаилась улыбка. «Может, я и правда справляюсь?» — прошептала я, проводя пальцами по щеке. Решила: сегодня я буду не просто «в порядке» — я буду собой. Выбрала хлопковую пижаму — не ту унылую, в которой я валялась последние дни, а игривую: шорты с оборкой и топ на тонких бретелях в нежно голубом цвете с мелким цветочным принтом, накинула сверху тонкий халат цвета топлёного молока. Когда я закончила, в зеркале стояла женщина, которая хотела выглядеть хорошо. Не для кого то — для себя.

Я подошла к окну — и действительно: Монако стоял у своей машины, пил кофе из бумажного стаканчика. Увидев меня, он чуть приподнял бровь, будто спрашивая: «Всё в порядке?» И тут во мне проснулось что то лёгкое, почти детское. Я улыбнулась шире, подняла руку и жестом показала: «Подожди». Потом исчезла из поля зрения, достала из шкафа маленькую белую доску для заметок, написала на ней маркером: «Чай. С лимоном». Вернулась к окну, подняла доску, чтобы он видел. Его глаза на миг расширились, потом он рассмеялся — тихо, но так искренне, что у меня внутри что то дрогнуло. Он кивнул, показал жестом: «Пять минут», — и направился к кофейне через дорогу. Я наблюдала за ним, прижав ладонь к стеклу. В груди разливалось тепло — не страсть, не влюблённость, а что то другое: благодарность. За то, что он просто есть. За то, что не давит, не требует, не задаёт вопросов. За то, что позволяет мне быть собой — даже когда я сама не знаю, кто я сейчас. Когда Монако вернулся, я уже сидела за столом, окружённая листами бумаги, с чашкой чая в руке. Он постучал в окно — я открыла. Он протянул мне стаканчик, на котором было написано: «Для Лизы».

-Спасибо, — сказала я тихо, беря его в руки. Чай был именно такой, как я люблю: не слишком крепкий, с долькой лимона и щепоткой корицы.

Он ничего не сказал, просто кивнул и отошёл на пару шагов, давая мне пространство. А я вдруг поняла: мне не страшно. Не страшно, что он рядом. Не страшно, что я не идеальна. Не страшно, что мир не рушится — он просто меняется.

Итог дня:

1. злость отступила — не исчезла, но стала тише, как далёкий гул моря;
2. я снова начала чувствовать — вкус персика, тепло чая, мягкость пижамы.
3.и самое главное — я снова начала улыбаться.

 Пятый день

Пятый день встретил меня непривычной тишиной — не гнетущей, как раньше, а почти уютной. Я проснулась с ощущением, что готова сделать шаг наружу. Не физически (пока ещё рано), но хотя бы мысленно. Поднявшись с постели, я подошла к окну — и, конечно, он был там. Монако стоял, прислонившись к машине, в руках — знакомый стакан кофе. Увидев, что я смотрю на него, он кивнул и чуть улыбнулся. Я распахнула окно. Утренний воздух пах свежестью и чем то неуловимо приятным — возможно, надеждой.

-Доброе утро, — сказала я, опершись на подоконник. — Ты сегодня рано.
- Как и ты, — ответил он, поднимая взгляд. В его глазах мелькнул лёгкий азарт. — Или ты всю ночь не спала?
-Спала, — фыркнула я. — Но проснулась с мыслью, что пора выходить из спячки. Хотя бы частично.
-Хочешь кофе? — спросил он, делая шаг ближе.
- А у тебя есть вариант с двойным эспрессо и с шестью пакетиками сахара? — поддела я его, зная его пристрастие к крепким напиткам.
- Есть вариант с тройным, если ты готова рискнуть, — парировал он.
- Ладно, давай свой кофе. Но предупреждаю: если он окажется слишком крепким, я обвиню тебя в попытке отравления.

Он принёс стакан, протянул его мне. Я взяла, намеренно задержав пальцы на его ладони чуть дольше, чем нужно. Его кожа была тёплой, а прикосновение — неожиданно приятным.

- Спасибо, — проговорила я, отступая назад и усаживаясь прямо на подоконник. Ноги свесила наружу, но не слишком низко — чтобы он не решил, будто я собираюсь прыгать.-Ну, рассказывай, — бросила я, сделав глоток. Кофе оказался идеальным — крепким, но не обжигающим. — Как дела у тебя? Не устал дежурить у моих окон?
-Не устал. Но если ты хочешь, чтобы я ушёл, просто скажи.-Он усмехнулся, прислонился к стене рядом.
- Нет, — я покачала головой. — Не хочу. Мне даже нравится, что ты здесь. Это… успокаивает.

На мгновение между нами повисла тишина, но она не была неловкой. Скорее — уютной, как тёплый плед в холодный вечер.

- Кстати, — продолжила я, чуть наклоняясь к нему. — Как там Вика? Вы с ней… всё ещё в стадии «мы просто друзья»?
- Ты про Добровольскую? — уточнил он, словно хотел убедиться, что мы говорим об одном человеке.
- Конечно про неё, — рассмеялась я. — Кто ещё мог бы попросить тебя приглядывать за мной?
-Она… — он запнулся, подбирая слова. — Она сложная. И умная. И упрямая.
- Звучит как комплимент, — поддразнила я.
-Это и есть комплимент. — Он улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что то тёплое. — Мы… общаемся. Но пока не знаю, куда это приведёт.
-Значит, шансы есть, — констатировала я с удовлетворением. — Молодец.
-Почему ты так за неё переживаешь? — спросил он, слегка наклонив голову.
-Потому что она классная, — ответила я просто. — И ты тоже. Думаю, вы могли бы…
-Что? — он приподнял подбородок, явно провоцируя меня закончить фразу.
- Да ничего, — я рассмеялась, махнув рукой. — Просто подумала, что вы могли бы быть хорошей парой, и не важно как кто. Как любовники, друзья или еще кто-то.

Он не ответил, но в его взгляде промелькнуло что то, что заставило меня почувствовать лёгкий укол азарта. Я потянулась за кофе, но случайно задела его руку. Наши пальцы соприкоснулись, и я не стала отстраняться сразу — наоборот, задержала прикосновение на секунду дольше, чем следовало бы.

- Извини, — пробормотала я, но в голосе не было ни капли раскаяния.
- Ничего страшного, — он тоже не спешил убирать руку. — Я не против.
-Знаешь, — сказала я наконец, глядя на него из под ресниц. — Если бы ты не был влюблен в Добровольскую, я бы, наверное, попыталась тебя соблазнить.
- Пытаешься сейчас? — спросил он с усмешкой.
-О, нет, — я подняла руки, изображая капитуляцию. — Это просто комплимент. Ты очень… притягательный.
- Притягательный, значит? — он наклонился чуть ближе, и его голос стал тише. — Интересно, это комплимент или предупреждение?
- И то, и другое, — подмигнула я. — Но не волнуйся, я не стану нарушать ваши отношения с Викой. Я же не *бнутая Надя. Но вот так… поболтать с тобой приятно.
- Мне тоже, — признался он. — Ты умеешь разрядить обстановку.
-Это мой талант, — улыбнулась я. — Ну что, ещё кофе? Или, может, прогуляемся? Я уже готова выйти на улицу.
-Прогуляемся, — согласился он. — Но только если ты пообещаешь не прыгать с подоконника.
-Обещаю, — рассмеялась я, спрыгивая в комнату. — На сегодня хватит экстремальных поступков.- Я повернулась к Монако и улыбнулась.- Поехали в ту кондитерскую у «Пандоры»? Хочу порадовать девочек. Жанне с Росс отнесу в студию «Вишнёвые разговоры», а Вике… ей лично вручу коробку с её любимыми корзиночками с фруктами.

Он кивнул, не задавая лишних вопросов — уже привык к моим внезапным порывам. В его взгляде мелькнуло одобрение.

- Хороший план. Только давай две коробки возьмём — чтобы наверняка хватило.

Натянула футболку — она мягко скользнула по коже, села свободно, но не мешковато. Потрогала ткань: хлопок, натуральный, с лёгкой фактурой. Приятно.Дальше — джинсовый комбинезон с юбкой. Я его обожаю: он как будто говорит «я серьёзная», но тут же подмигивает «а ещё я умею веселиться». Юбка трапеция до середины бедра, лямки широкие, удобные. Ткань — классический деним, но с лёгким эффектом «варенки», будто его уже немного полюбили. На карманах — небольшие потёртости, как следы приключений. На ноги — белые кеды. Они такие чистые, что даже немного жалко пачкать, но именно это и делает их такими классными. Подошва чуть толстоватая — удобно для долгих прогулок. Шнурки плотные, с восковой пропиткой. Завязала их небрежно, оставив концы чуть свисать. Аксессуары — мои маленькие радости: Взяла холщовый тоут с кожаными ручками. Цвет — оливковый, приглушённый, как лист в тени. Он классно контрастирует с белым и денимом. Внутри — всё необходимое: телефон, кошелёк, зеркальце, блокнот. Сумка объёмная, но не громоздкая — можно закинуть туда и книгу, и бутылку воды. .Маленькие серебряные кольца. Ничего кричащего, но они добавляют блеска. Когда поворачиваю голову, они чуть звенят — приятный, почти незаметный звук.

Дорога до кондитерской заняла минут десять. Мы шли не спеша, болтая о пустяках — о погоде, о новых коллекциях, о том, как странно пахнет весной асфальт после дождя. Я чувствовала, как напряжение последних дней понемногу отпускает: шаги становились легче, дыхание ровнее, а в груди разливалось что то похожее на покой. В кондитерской пахло ванилью и карамелью. За стеклом витрин красовались пирожные — воздушные, с глянцевыми каплями глазури, с нежными завитками крема, с яркими ягодами сверху. Я невольно улыбнулась.

-Смотри, вот эти корзиночки — Вике. А для Жанны и Росс возьму набор из пяти разных: они любят пробовать всё по чуть чуть.
-Ты точно знаешь, что кому нравится.-Монако наблюдал за мной, слегка склонив голову
- Конечно, — пожала я плечами. — Это же мои девочки.

Мы расплатились, взяли коробки, аккуратно перевязанные атласными лентами, и направились к «Пандоре». Я шла впереди, вдыхая сладкий аромат выпечки, и чувствовала, как внутри теплится что то доброе — почти забытое ощущение, что мир не так уж плох. Подходя к студии, я замедлила шаг. За стеклянной дверью виднелись силуэты Жанны и Росс — они сидели за столом, перед ними мерцали экраны, в ушах — микрофоны. Эфир шёл полным ходом. Я улыбнулась: Жанна, как всегда, была в своём амплуа — энергичная, с горящими глазами, жестикулировала, словно рисовала слова в воздухе. Росс, напротив, держалась сдержаннее, но в её взгляде читалась та же увлечённость. Я тихо толкнула дверь — она приоткрылась с лёгким скрипом. Внутри пахло кофе и бумагой, а из динамиков доносился голос Жанны — звонкий, чуть взволнованный. Она как раз произносила какую то фразу, но вдруг замерла на полуслове, будто почувствовала моё присутствие. Повернула голову — и тут же расплылась в улыбке. Широкой, искренней, с тем самым блеском в глазах, который всегда заставлял меня чувствовать, что я — часть чего то важного.

Я приложила палец к губам, показывая: «Не отвлекайся». Жанна кивнула, едва заметно, и снова повернулась к микрофону, но я видела, как уголки её губ всё ещё подрагивают от улыбки. Тихо прошла вглубь студии, стараясь не шуметь. На столике возле кофемашины нашлось свободное место — я аккуратно поставила коробку, стараясь не задеть чашки и стопки бумаг. Ленточки на коробке мягко блеснули в свете ламп. Росс, заметив движение, тоже повернула голову. Её лицо на миг озарилось удивлением, а потом — тёплой улыбкой. Она кивнула мне, чуть приподняв подбородок, как бы говоря: «Спасибо, что пришла». Я ответила лёгким кивком, а потом, не удержавшись, игриво помахала им пальчиками на прощание. Жанна, не отрываясь от эфира, подмигнула мне в ответ, а Росс тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

Когда мы подошли к кабинету Вики, я уже хотела постучать, но вдруг замерла. Из за двери доносился приглушённый голос — кто то говорил с Викой, и в интонации звучала боль, такая знакомая, такая щемящая.

-…Я просто не знаю, что делать, — голос дрогнул, будто на грани срыва. — Всё разваливается, а я не могу ничего исправить. Каждый шаг — как по минному полю. Я боюсь дышать, боюсь ошибиться…

Я подняла руку, останавливая Монако. Он молча кивнул, поняв без слов: мы замерли напротив двери, стараясь не дышать слишком громко. Я прижалась спиной к стене, чувствуя, как коробка в моих руках становится всё тяжелее. Голос продолжал — дрожащий, но настойчивый, будто говорящий заставлял себя произносить каждое слово...

- Я пыталась всё уладить, честно пыталась. Звонила, объясняла, просила… Но он не слушает. Говорит, что я сама виновата. Что если бы я была «нормальной», всё было бы иначе. А я… я просто устала. Так устала, что даже плакать не могу.

Внутри всё сжалось. Не от злости, не от раздражения — от острой, щемящей жалости. Я знала это чувство: когда ты делаешь всё, что в твоих силах, а мир будто нарочно подкидывает новые испытания. Когда каждое «я стараюсь» разбивается о холодное «тебе мало». Монако осторожно коснулся моего локтя, словно спрашивая: «Пойдём?» Но я покачала головой. Мне хотелось остаться здесь, за дверью, и просто слушать. Потому что иногда самое важное — не слова, а то, что за ними: боль, страх, надежда. Из кабинета донёсся тихий ответ Вики — спокойный, тёплый, обволакивающий...

-Ты не одна. Поверь мне, ты не одна. Мы что нибудь придумаем.
- Как? — голос собеседницы сорвался на шёпот. — Как ты можешь это говорить, когда всё так… безнадёжно?
-Потому что безнадёжность — это иллюзия. Ты думаешь, что стоишь на краю пропасти, но на самом деле ты стоишь на мосту. И я здесь, чтобы пройти его с тобой.

Собеседница всхлипнула — тихо, сдержанно, будто стыдясь этого звука. А потом вдруг разрыдалась — безудержно, с подвыванием, как ребёнок, который долго терпел, но больше не может.

-Меня никто не слышит… — сквозь слёзы. — Никто не видит, как мне больно. Они говорят: «Возьми себя в руки», а я не могу… не могу…
- Алевтина, послушай меня. Ты имеешь право быть слабой. Имеешь право плакать. Но ты не одна. Я здесь. И я не уйду.
- Я не знаю, как дальше, — шептала Алевтина. — Я больше не могу притворяться, что всё хорошо.
-И не надо притворяться. Давай просто будем честными: сейчас тебе тяжело. Это нормально. Но это не навсегда.
-Откуда ты знаешь? — с горечью. — Откуда ты можешь знать?
- Потому что я тоже была там. На этом мосту. И кто то протянул мне руку. Теперь я хочу протянуть её тебе.
-Правда?-Алевтина всхлипнула.
- Правда, — голос Вики стал твёрже. — Мы найдём выход. Шаг за шагом. Ты не обязана всё решать прямо сейчас. Просто дыши. Просто будь. А остальное — потом.

Я сделала шаг назад, потянув за собой Монако. Пора уходить — это был не наш разговор, не наша боль. Но она осталась внутри, тёплая и острая, как осколок зеркала, в котором отразилась моя собственная уязвимость. Выйдя в коридор, я глубоко вдохнула. В руках всё ещё была коробка — нелепая, неуместна в этом океане чужих чувств.

-Давай тогда отнесу пирожные Жанне с Росс, — предложила я, чуть приподнимая первую коробку. — Они точно оценят. А Вике… может, завтра? Или послезавтра?
- Можно и так, — согласился Монако. — Или я сам могу отнести позже. Если хочешь, конечно. Я вижу, как тебе важно, чтобы она получила их в нужный момент. А я могу просто зайти, поставить коробку на стол и уйти. Без лишних вопросов, без неловких разговоров.

Я замолчала, обдумывая его предложение. С одной стороны, хотелось самой вручить Вике пирожные — как знак поддержки, как молчаливое «я рядом». С другой… его идея была изящной: никаких лишних слов, никакого давления. Просто коробка с любимыми пирожными на столе — как напоминание, что о ней помнят.

Шестой день

Я проснулась оттого, что что то было не так. Не сразу поняла, в чём дело — просто ощущала смутную тревогу, будто тело подавало сигналы, а мозг ещё не расшифровал их. Сначала подумала: «Переутомилась. Ещё бы — столько дней в напряжении». Повернулась на бок, попыталась снова уснуть, но желудок неприятно скрутило. Лёгкий спазм, почти незаметный, но достаточный, чтобы я окончательно проснулась. «Странно… — отметила про себя. — Вчера вроде ничего тяжёлого не ела». Поднялась, медленно подошла к ванной. В зеркале — бледное лицо, под глазами тени. «Точно переутомление», — решила я, умываясь холодной водой. Но едва наклонилась над раковиной, как ноздри уловили едва заметный металлический привкус во рту. И тут же — волна тошноты, резкая, неожиданная.

Я схватилась за край раковины, зажмурилась. Дышала через рот, глубоко, стараясь унять подступающую дурноту. Через несколько секунд отпустило. Я выпрямилась, вытерла испарину со лба. Заварила чай, но едва сделала глоток — тут же поставила чашку на стол. Аромат мяты вдруг показался резким, почти тошнотворным. Я сморщилась, отодвинула напиток. «Может, просто не хочу чаю? — попыталась найти оправдание. — Бывает». Но тело продолжало подавать странные сигналы: лёгкая слабость в мышцах, будто после долгой тренировки, непривычная чувствительность к запахам — даже слабый аромат кофе с кухни соседа пробивался сквозь дверь, вызывая спазм в горле, странное ощущение в груди — не боль, а скорее тяжесть, будто кожа стала слишком чувствительной.

Я попыталась сосредоточиться на работе — открыла ноутбук, начала разбирать эскизы. Но уже через десять минут поняла: не могу. Буквы расплывались перед глазами, а в висках стучало. «Надо выйти на воздух», — решила я. На улице было свежо. Я шла медленно, вдыхая прохладный воздух, надеясь, что это поможет. Но едва я приблизилась к цветочной лавке, как резкий запах роз ударил в нос — и снова тошнота, на этот раз сильнее. Я резко свернула в сторону, прислонилась к стене, пытаясь унять головокружение. «Это уже не просто усталость», — подумала с тревогой. В голове начали роиться мысли, одна за другой: «Может, вирус? Но нет температуры…», «Аллергия? Но на что? У меня никогда её не было…», Я остановилась у лавочки, села, закрыла глаза. В ушах шумело, а где то внутри, под рёбра, нарастало странное чувство — не страх, а скорее… настороженность.

Вернулась домой. Решила измерить температуру — 36,8. Норма. Но тело всё равно ощущалось чужим: грудь по прежнему была непривычно чувствительной — даже лёгкое прикосновение ткани к коже вызывало дискомфорт, желудок периодически сжимался, будто предупреждая о новой волне тошноты, голова слегка кружилась, а перед глазами иногда мелькали тёмные точки. Я легла на диван, свернулась калачиком, подтянув колени к груди. В квартире стояла почти гробовая тишина — лишь тиканье часов на стене отсчитывало секунды, будто напоминая: «Время идёт. А ты всё ещё не знаешь, что делать». . И вдруг — как молния, острая, обжигающая — мысль: «А когда у меня были последние месячные?»

Я рывком открыла календарь в телефоне. Начала считать — сначала торопливо, потом всё медленнее, с каждым днём всё больше сжимаясь внутри. «Так, это было… тогда-то. Потом — вот эта неделя. А дальше… дальше — пустота».* Цифры не обманывали. Я опоздала на десять дней. «Нет… не может быть», — мысленно повторила я, но разум уже цеплялся за другие детали, складывал их в мозаику: лёгкая тошнота по утрам, которую я списывала на стресс, непривычная усталость, будто я не спала неделю, грудь, ставшая чувствительнее, чем обычно.

- Это неправда, — прошептала я вслух, будто пытаясь отменить то, что уже осознала.- Я не готова, — прошептала я, обнимая себя за плечи. — Я совсем не готова…..

Я сидела за столом, глядя на тест в своих руках. Две яркие полоски. Чёткие, безжалостные, не оставляющие места для сомнений. Сначала — тишина. Абсолютная, оглушающая. Время будто остановилось, а мир сжался до размеров этого маленького пластикового прямоугольника. Потом — волна холода, прокатившаяся по спине, заставившая пальцы сжаться так, что края теста впились в кожу.

«Это не может быть правдой», — мысленно прошептала я, но разум уже начал складывать кусочки реальности в единую картину: задержка, тошнота, повышенная чувствительность к запахам… Всё сходилось. Я медленно опустилась на стул, обхватила голову руками. Пальцы дрожали. В груди разрасталась пустота — не просто страх, а что то глубже, древнее, пробуждающее воспоминания, которые я так старательно прятала.

Восьмая неделя. Та самая беременность. Я тогда ещё верила, что всё будет хорошо. Что Олег обрадуется, что мы вместе справимся, что это станет началом чего то нового. Но он не обрадовался.

-Ты что, серьёзно? — его голос был холодным, почти брезгливым. — Ты же знаешь, что я не готов. Это твоя ошибка, — бросил он через плечо. — Сама и разбирайся.

А потом — больница. Белый коридор, запах антисептиков, равнодушные взгляды врачей. И тишина. Тягучая, липкая, заполняющая всё вокруг. Я помню, как лежала в палате, уставившись в потолок, и думала: «Почему я не почувствовала? Почему не поняла, что что то идёт не так?» А Олег… он даже не пришёл. Только потом, через несколько дней, когда я уже вернулась домой, он сказал:

-Видишь? Так и должно было быть. Ты сама виновата — не следила за собой.

Я сжала кулаки, пытаясь отогнать воспоминания, но они цеплялись за сознание, как острые когти. «А если снова?..» Эта мысль ударила так резко, что я вздрогнула. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь, но паника уже поднималась изнутри — холодная, удушающая. «Что, если я снова потеряю ребёнка? Что, если это повторится?» В ушах стучало: «Ты не справишься. Ты не сможешь. Ты снова останешься одна». Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на дыхании. Но страх не уходил — он только разрастался, заполняя каждую клеточку тела. «Максим… Что он скажет? Как отреагирует? А если тоже обвинит? Если решит, что я…» Я резко встала, подошла к окну. Улица казалась чужой, далёкой. Люди шли мимо, смеялись, разговаривали — а я стояла здесь, запертая в своём кошмаре. «Нужно ему сказать. Но как? С чего начать?» «Нужно что то решать», — думала я, но тело будто окаменело. Каждая мысль наталкивалась на стену страха.

И тогда в голове прозвучало:

«До первого скрининга — ни слова».


Седьмой день

Я увидела Максима издалека — он стоял у входа в парк, засунув руки в карманы, и смотрел на часы. Ветер играл прядями его волос, а на губах играла та самая полуулыбка, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. В его позе было что то одновременно расслабленное и напряжённое — будто он и ждёт с нетерпением, и боится, что я не приду. «Просто будь собой», — мысленно приказала я, делая шаг навстречу. Сердце колотилось так, что, казалось, он услышит его даже издалека. Когда я подошла ближе, Максим поднял глаза — и в этот миг всё вокруг будто замерло. В его взгляде было столько тепла, столько невысказанного, что у меня подкосились колени.

-Привет, — сказала я как можно непринуждённее, останавливаясь в паре шагов. — Ты рано.
- Хотел успеть до дождя, — кивнул он на хмурое небо. Потом сделал шаг ко мне и протянул букет. — Это тебе.

Я взяла цветы — нежные, с тонкими стеблями и мягкими лепестками. Запах ударил в нос — сладкий, дурманящий, и я едва сдержалась, чтобы не отстраниться. Беременные гормоны обострили обоняние до предела, и этот аромат вдруг показался мне слишком насыщенным, почти подавляющим. Но я улыбнулась, прижала букет к груди и прошептала:

-Спасибо. Они прекрасны.

Он не ответил словами — вместо этого осторожно коснулся моей руки, провёл пальцами по запястью, будто проверяя, реальна ли я. Его прикосновение было таким нежным, таким бережным, что у меня защипало в глазах.

- Пойдём? — тихо спросил он, не отрывая взгляда.

Мы двинулись по аллеям, и я старалась не смотреть на него слишком пристально. Боялась, что глаза выдадут то, что я так тщательно прячу. Но он, кажется, и так всё чувствовал. Разговор лился легко — о пустяках, о планах, о том, как странно пахнет весной мокрый асфальт. Я смеялась над его шутками, кивала, когда он говорил что то серьёзное, но внутри всё сжималось от противоречий: хотелось прижаться к нему, уткнуться в плечо и прошептать: «У нас будет ребёнок», но страх сковывал язык — вдруг он испугается? Вдруг всё изменится? а ещё — страх перед неизвестностью: вдруг скрининг покажет…

- Ты сегодня какая то тихая, — заметил он, слегка коснувшись моей руки.
-Просто задумалась.-Я вздрогнула, но тут же улыбнулась.

Он не стал настаивать. И за это я любила его ещё сильнее — за то, что не лез в душу, когда я не готова была её открыть. Мы свернули на боковую дорожку, где было меньше людей, и он вдруг остановился. Повернулся ко мне, взял за руки, медленно подтянул ближе. Его глаза — такие тёплые, такие родные — смотрели прямо в мои.

- Я так скучал, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Так скучал, что даже дышать было тяжело. Каждый день думал о тебе. Представлял, как ты улыбаешься, как смеёшься, как хмуришься, когда что то не нравится. Я… я даже не понимал, насколько ты для меня важна, пока не почувствовал, что тебя нет рядом.-Его пальцы сжали мои ладони, а потом он притянул меня к себе, обняв так бережно, будто я была сделана из стекла. Я уткнулась носом в его плечо, вдохнула его запах — такой знакомый, такой успокаивающий.- Я нуждаюсь в тебе, — продолжал он, и каждое слово звучало как признание. — Больше, чем в воздухе. Больше, чем во всём остальном. Ты...Моя… жизнь.

Я не выдержала. Слезы хлынули сами собой — горячие, неудержимые. Я всхлипнула, прижалась к нему сильнее, чувствуя, как его руки обнимают меня ещё крепче, как будто он хочет защитить от всего мира.

- Что случилось? — спросил он, отстранившись на миг, чтобы посмотреть на меня. В его глазах была тревога, нежность, готовность сделать всё, лишь бы мне стало легче.
- Ничего. Просто… просто я тоже очень скучала.-Я хотела сказать правду. Хотела выговорить всё, что копилось внутри. Но слова застряли в горле...
- Не плачь, — шепнул он, вытирая слёзы большим пальцем. — Я здесь. Всё будет хорошо. Я обещаю...