Бой у старого маяка

БОЙ У СТАРОГО МАЯКА


Позже ходили мы к устью реки
К рыбницам Нового Порта.
Грузчиков не было. С солью мешки
Сами сгружали мы с борта.
Леонид Мартынов. 1924 год

Многое в жизни каждого человека
зависит от места, где он родился и проходило его детство: ранние впечатления, игры в окружающей среде, природе и пространстве. Наш мир, детей, выросших на арктическом побережье, был широк и многообразен особенно именно в летние дни, когда солнце не заходило, крутясь по горизонту, а уровень тепла был вполне приемлем для нас, привыкших и при минус сорока, без ветра, освобождённых от уроков, биться в футбол и лазать по крышам старых рыбозаводовских построек.
Летом было здорово бегать вдоль берега бухты, на краю которой и примостился наш посёлок, по песку, волнами укатанному в рифлёную стиральную доску, если кто помнит, какая она была, эта доска.
Чего мы только не находили, бегая или бродя вдоль берега по оголённым отливом отмелям: и огромные, выветренные до цвета бумаги кости белух - северных китов, много было спасательных кругов с разными названиями, их мы оттаскивали в посёлок и отдавали рыбакам, тогда ещё ходившим по Обской губе на больших лодках с парусом; иногда этих парусов в бухте было так много, что походило на регату в праздник ВМФ на внутренних водоёмах иных областных городов. А у пирса стояли тоже парусные большие баржи-транспорты, типа «Сом», привозившие разные грузы и забиравшие зимний улов, отправляемый на большую землю.
Однажды наша компания нашла почти трёхметровый деревянный пропеллер в середине с отполированным до блеска бронзовым квадратом. Оттащили его к кромке берега, и он ещё долго лежал там, где мы его оставили.
Раз рядом было море, то мы, подрастая, мечтали о хорошем плавсредстве: утлые старые лодчонки, брошенные на берегу, коими мы пользовались, нас уже не устраивали.
И вот летом, где-то между седьмым и восьмым классами, нашли на дальней северной косе перевёрнутую целую четырёхвёсельную шлюпку. Неделю мы её чистили от песка, красили и обновляли, хотя она была довольно в полном порядке, по-тихому воровали у рыбаков вёсла, одно у каждой бригады, потом веселились, слушая, как они поливали воров и своих растяп, когда обнаруживали пропажу. С вёслами в посёлке была напряжёнка: их делали по заказам в стройцехе только зимой, правда, имелся критический запас (НЗ), но его хранили на закрытом складе, куда нам доступа, конечно же, не было.
Из опять же утащенных из дома пододеяльников сшили парус и, проделав в сидении, ближе к корме, дыру, отстрогали тонкую лесину (их много плавало при приливе), сделали вставную мачту и при определённом ветре заплывали намного дальше  на юг или север бухты, иногда даже обходя косы и удаляясь достаточно далеко. Стыдно сознаться, но для своих странствий мы и продукты тырили, в основном дома, правда, мать Витьки Ленского давала нам из пекарни, где работала, пару буханок отбракованного по внешнему виду свежего хлеба, а селёдку или корюшку, на любой вкус, можно было достать из широких чанов, прикрытых брезентом, где рыба солилась в естественных условиях. Приходишь на пирсы, к лабазам, там прямо по краю стоят эти чаны, приподнимаешь брезент и вытаскиваешь столько, сколько тебе надо, и взрослые, проходя мимо, даже не обращали на нас внимания, да и брали мы рыбы немного, на пару дней.
В это лето, 1963-го, наш маршрут часто лежал к дальнему старому маяку, установленному невесть когда, указывающему в августовские и осенние ночи светом опасность косы и её подводных отмелей, чтобы суда уходили дальше от берега…
Здесь мы придумали интересную и даже опасную игру. При дальнем утреннем отливе, особенно по отмелям у косы, по сути сверху и выглядевшей как старинный сельскохозяйственный инструмент, оголялось жёлто-серое дно, твёрдое из-за вечной мерзлоты под песком, и по совершенно ровному пространству можно было ходить во все стороны, как по специально отсыпанной и утрамбованной, но бескрайней площадке. В особо тёплые дни, раздевшись, оставив на себе лишь сатиновые трусы да китайские кеды «Два мяча» на голою ногу, мы мчались наперегонки вдаль за ушедшей водой, а потом начинался дневной прилив, Мы старались следить за временем, у Кольки Бельского были старенькие часы, отданные ему отцом. Иногда и Вовка Захий брал из дома тоже отцовские карманные часы, вот по ним и ориентировались, чтобы не проспать время начального прилива. Суть игры была в том, что надо было удрать от наступающей воды, и тот, кто добегал до берега, и его не догнала приливная вода, иногда была и волна, всё зависело от силы ветра, тот и побеждал.
Потом мы поднимались наверх по песчаному яру к маяку, где устраивались у разведённого костерка поесть и отдохнуть. Место было нами обследовано, мы нашли полузаваленную небольшую землянку и, немного расчистив вход, прятались там от летнего дождя. Когда копали, нашли несколько зелёных гильз странного для нас вида, знающих охотничьи припасы. Потом взрослые парни, служившие в армии, сказали, что это гильзы от ППШ. Там же, в паре десятков метров, обнаружили старенькую пирамидку из неструганых, серых от ветров, дождей и снегов досок с покосившейся ржавой жестяной звездой. На фанере на месте надписей, видимо, кузбасс-лаком выделялись только размытые чёрно-серые пятна. И больше ничего. даже холмика не было: ровная, травой заросшая площадка. По пирамидке всё выше кралась яркая зелень мягкого шелковисто-кудрявого мха, подбираясь к фанерке, норовя достать ржавое железо звезды.

В один из тёплых, безветренных дней, на вёслах добравшись до маяка, вытащили повыше от уреза берега свою шлюпку, разделись и рванули по песочку за ушедшей водой. Каждый раз мы старались бегать, чуть изменив угол, и бежали, сместившись в сторону северного направления, откуда вода накатывала быстрее. Там за отмелями были настоящие глубины, и если начинался северок, то прилив катил достаточно сильной волной. Мы уже приблизились к времени поворота назад, когда потянуло холодным сквознячком. Сообразив, что пора повернуть, дали ходу, ориентируясь, как всегда, на маяк. В этот раз ветер всё усиливался, и мы уже, оборачиваясь, видели вдалеке накатывающую волну. Добавив ходу, насколько можно было, бежали к берегу, как вдруг Вовка, он был младше остальных на год, закричал: «Ой-ё-ёй, больно, помогите». Затормозив на ходу, кинулись к нему, а он, еле хромая, шёл в нашу сторону, на коленке расплывался огромный синяк. Подхватив его под локти, побежали дальше. Колька сзади подгонял, оглядываясь на приближавшуюся приличную волну, правда, и ветер подталкивал в спину. И всё равно выбирались мы на берег уже по пояс в воде, благо, было недалеко от берега и поэтому неглубоко.
У разведённого костра спросили Вовку, как можно было такую шишку и синяк получить на песке. Он сказал, что запнулся и ударился о какую-то большую железяку.
На следующий день, насобирав «по закромам» еды на пару-тройку дней, снова добравшись до маяка, решили посмотреть на железку, мечтая заполучить к шлюпке катерок - вдруг повезёт. Оставили Вовку на берегу и двинули в том же направлении. Железка оказалась не так далеко, а вот дальше, в видимую северную сторону, уже виднелись у края отмели глубокие промоины, хотя по направлению, как мы бежали до того, свободный от воды песок уходил ещё очень далеко. Железяка была длинная и гладкая, метра в два, наверное, мечтаемый нами катерок, типа «Дора», что полузатопленная лежала у пирса, куда мы лазали, когда там купались. Лопаты и кирку мы взяли заранее (время у нас было) и принялись копать. Вновь было безветренно, мы рыли и долбили киркой вокруг замытой железяки, песок шёл нормально, всё же он был намыт, но часто обваливался, и в яме проступала вода. Черпать старым ведром со дна было тяжело, но мы рылись в ней и в вечерний отлив тоже, рещив рыть пока только со стороны берега. Яма стала уже почти в рост Витьки, он был самый коренастый. На следующий день мы снова копались в полузатопленной яме, а железяка уходила всё глубже. Решили откапывать в длину. И вот в вечерних, скорее ночных красных лучах солнца почти разом увидели на гладкой чёрно-стальной округлой железяке знакомое нам по книгам и фильмам паучье изображение рядом с какими-то мягко прочерченными, словно наплавленными большими буквами короткой, в полметра, надписи. В школе мы учили немецкий, правда, вела уроки учительница физкультуры, поэтому, поняв, что сие на немецком, перевести, конечно, не могли, хотя сама свастика и так говорила о многом. Мы сообразили: железяка - какое-то затопленное судёнышко, и вряд ли нам его откопать. Ещё через пару дней привезли длинный лом и, пробивая песок, простукали железяку в одну и другую сторону ещё на 2-3 метра. Копать мы бросили. Вовка сказал отцу, парторгу рыбозавода, про нашу находку, тот отмахнулся, пообещав отодрать парня ремнём, если ещё куда-нибудь полезет. Моя мать тоже наорала на меня, видать, Вовкин отец и ей, и другим родителям сказал. Хуже всего пришлось Витьке. Неродной ему отчим, как всегда под мухой, гонялся за ним с ремнём: лом, в общем-то на севере очень необходимый инструмент, был из их кладовки, а мы его случайно утопили…

Итак, у этого события нет особого документального подтверждения, хотя через много лет всплыло много косвенных доказательств того, о чём здесь будет сказано. Лишь братская могила у старого маяка, смонтированного из длиннющих брёвен, в моём детстве ещё светившего в морскую даль ярким светом почему-то зелёной огромной лампы. На маяк я тоже когда-то влазил с несколькими друзьями детства.
Самые старые коренные жители побережья, промышлявшие летом на утлых лодчонках рыбу в бесконечные, без захода солнца летние арктические дни, когда вода отхлынет от берега на много сотен метров, видели оголившиеся гладкое чёрное железное тело на четверть уже замытой песком подводной лодки. А совсем старики даже помнили странные события лета 1944 года.

Из воспоминаний оленевода Вэсако Яунгада: «Из воды появилось чудовище вроде большого корабля. Потом лодка. В неё сели три человека и направились к берегу. Мы перепугались, побежали из чумов прятаться по оврагам. Убежали все, кроме ребенка шести лет. Тот хромой был, бегать быстро не мог, залез в бочку, на дне которой лежала соленая рыба. Из оврага мы наблюдали за пришельцами».

Из воспоминаний Василия Белоусова: «Работая радистом на фактории Напалково Тазовского района, довелось быть свидетелем: Радиограмму с сообщением о том, что подлодка заходила в речку Дровяная, приносил лично секретарь райкома партии Георгий Сидоров. Адресовалась она в Салехард окружкому партии. Это было, вероятно, в 1944 году во второй половине года. Точно не помню. Радиограмму передавал лично сам»
Капитан Герхард Краузе, несмотря на относительную молодость, был опытным моряком и давно хладнокровным убийцей. В самом начале войны с советами, ещё на старой дизельной, довоенного образца лодке, он пускал на Балтике на дно транспорты с беженцами, позднее участвовал в операциях с точным для них названием «Волчья стая», сидел со своей лодкой в засадах, поджидая на севере, у побережья Норвегии, советско-английские караваны, идущие в Мурманск и Архангельск с вооружением и оборудованием для Красной Армии. Позже рыскал в «Завесах» по Баренцеву и Карскому морям и опять топил любые суда, какие виделись ему в перископ. Его «подвиги» в северной Атлантике и морях Ледовитого океана были отмечены редкой для флота высшей наградой рейха - Рыцарским крестом с дубовыми листьями.
Но в последнее время Герхарду не везло: он всё время возвращался на базу не только без побед, а скорее, унося ноги от советских тральщиков, глушивших его подлодку глубинными бомбами...
И вот в самом начале 1944 года на главной базе в Нарвике его вызвали к командующему северными флотилиями, где в присутствии генерала в штатском, выслушав рапорт, командующий предложил ему, офицеру флота в третьем поколении, набрать команду и обучить её на новой малой лодке, ещё даже не пошедшей в серию, для выполнения сверхсекретного задания, особой важности и для фюрера, и для Германии. На комплектование команды отводилось три дня, а на подготовку экипажа к операции два месяца.
Краузе был неглупым человеком и прекрасно понимал, что операция задумана как ещё одна уловка для того, чтобы доказать фюреру и нации, что дело можно повернуть вспять. Норвежские гарнизоны были нашпигованы слухами об «оружии возмездия», к подобному, по-видимому, и относилась эта слишком секретная операция.
Ещё в 41 году на одном из совещаний в Гамбурге командующий подводными силами флота, делая доклад о перспективах ведения войны на море, говорил о задачах подводников: «...Только подводные лодки способны проникнуть в районы, где господствует противник, и длительно вести там боевые действия». Именно тогда, когда заключался с СССР пакт об обоюдном ненападении, и была сформулирована доктрина ведения боевых действий подводных сил против «Восточной страны»
После трёх весёлых дней в ресторанчиках Нарвика, подготовив между приятными моментами список команды и отправив его в штаб флота, капитана II ранга Краузе утвердили в должности. Когда команда будет подготовлена к переходу и освоит дизель-электрическую установку и новое оборудование лодки, его субмарина, отбуксированная в июне в Карское море карманным линкором «Адмирал Шеер», должна затем самостоятельно войти в Обскую губу и, постоянно делая промеры морских и далее речных глубин, изучая побережье и нанося на карту возможные укрепления и батареи, продвинуться в любом положении, под ответственность самого капитана, как можно ближе к промышленным центрам России. Для сохранения секретности разрешались любые меры во избежание огласки, без вступления в открытые боевые действия. Для дополнительного пополнения припасами команда сокращена до 14 человек. Ожидалось, после выполнения глубокой разведки, по маршруту отправится целая флотилия с серьёзным десантом, для уничтожения центров индустрии, в первую очередь на Урале.
Затея, по мысли Краузе, была нелепа, но, ясно понимая это, он, как истинный авантюрист, решился попытать своего личного успеха, тем более, ему при возникновении крайних обстоятельств разрешалось вернуться по своему усмотрению.
Позади остались ледяные воды Баренцева и Карского морей, и вот лодка прошла по заливу вглубь территории почти 250 миль. Уже дважды капитану удавались лихие налёты на одинокие стойбища. Он умел работать без свидетелей, благо, чёрной работой занимался прикомандированный от Абвера обер-лейтенант Эди Каницкий, парень из прибалтийских фольксдойчей. Когда-то тот мальчишкой бывал в этих местах с отцом, шкипером на американской торговой шхуне, скупавшей у аборигенов северного побережья пушнину. Места Эди знал плохо, но помощником в чёрных делишках был отменным, в пушнине он разбирался.
Шли в надводном положении на бесшумной электрической тяге, каждые полчаса замеряя эхалотом глубины, Капитан посмотрел на часы: было почти 24 ночи, на самом деле ночи не было.
Солнце спустилось к горизонту, но не зашло, а, словно сев на него, висело огромным оранжевым шаром, освещая шевелящуюся воду кровавыми лучами. Время от времени по курсу субмарины с воды взлетали тучей стаи чёрных больших птиц. Вахтенный по внутренней связи сообщил на мостик о том, что виден маяк, а дальше за ним дымок. Капитан и сам всё это наблюдал. И судьба людей, мирно сидящих у своих очагов за этими дымками, была определена в минуту. Краузе решил высадить небольшой десант: кроме пушнины, хотелось пополнить запасы свежей рыбой и мясом, местная оленина ему понравилась. Да и маяк, как объект, помогающий чужому флоту, следовало взорвать. Капитан отдал приказ на малых оборотах приближаться к берегу насколько позволит осадка.
Федька Яптик бродил по далеко вдающейся в море косе, наклоняясь к небольшим кустикам карликовой берёзки, внимательно проверял силки из тонких волосяных нитей. Уже две куропатки смирно лежали в его меховом мешке. Он аккуратно брал каждую под крылышки, освобождал лапку от петли, которую вновь растягивал и маскировал. Эта была уже третья, он довольно вполголоса тянул старую ненецкую песню, поправляя мешающее за спиной ружьё. Он и новые песни знал, выучив их в посёлке, в интернате, про «Широка страна моя родная» и от «Москвы до каких-то морей Красная Армия всех сильней». Название морей выговорить он не мог, и когда пел, пропускал это слово.
Федька разогнул затёкшую спину, и произошло невиданное: куропатка выпорхнула из рук ловца и с паническим криком, прижимаясь к земле, улетела за дальние небольшие кусты. Молодой ненец ещё держал мешок, но уже знал: сейчас он его бросит и побежит. Парень был рождён охотником, рыбаком, следопытом. Происходя из рода прибрежных рыбаков, всю свою небольшую жизнь он провёл на этом берегу и всё знал про живое и неживое, составлявшее окружение бытия стойбища его отца, и теперь, мягко присев в мох, следил, как близко, огибая косу, плыла огромная чёрная рыбина. Неяркое полуночное солнце делало её похожей то на окровавленную большую белуху, то на отливающего бронзой тюленя.
Охотник уже сообразил: надо бежать к Ивану Тихоновичу, там у русских матросов есть быстростреляющие ружья. И хоть краснофлотец Сеня научил Федьку стрелять из автомата, тот остался верен своей дальнобойной бердане, а автомат для него тоже оставался ружьём, только таким, в который не надо после каждого выстрела вставлять патрон. Парень знал, что где-то далеко-далеко, там, где деревья выше чума и на земле растёт мука для вкусного хлеба, на родине Сени и Ивана Тихоновича идёт большая тяжёлая битва с пришлыми племенами, желающими забрать у их родных и жилище, и деревья, и муку вместе с полями. Федя учился в интернате всего три зимы, а потом мамка заболела, и отец забрал его помогать в охоте и на промысле рыбы. Поэтому не все русские слова ему были понятны и знакомы, хотя старшие вообще просили его говорить с русскими от их имени — вот и повадился он ходить к Маяку в тёплую землянку, устроенную моряками. Он даже выпросил у отца пару оленьих шкур для своих знакомых, чтобы тем спать было теплее. А ещё Сеня говорил: «Война близко, только дальше, в большом море».
Свой родной мир Федька знал и чутьём уловил, какую беду несёт это чудище всему укладу его жизни. Он уже бежал, пригнувшись и петляя меж холмиков, ложбинкой к маяку. Парень понимал: его друзья знают, что делать, они как раз и берегут высокий деревянный насест, откуда в воду светит яркая лампа.
Иван Тихонович и Сеня были разными людьми. Макаров И.Т. познал все ужасы войны, прошёл через огонь и воду. В последний раз он почти двое суток один продержался в водах Баренцева моря. Долго лежал в госпитале, и лишь его горячие просьбы в устном и письменном виде смягчили жестокосердное решение, и старшину первой статьи Макарова оставили на флоте. И предложили тихое место: до ледостава заместителем молодого лейтенанта в охране нескольких далёких маяков на побережье. Старшина и сам понимал, идти ему некуда: деревни на Смоленщине, где он родился, рос, учился, женился, откуда призван в 39-ом на краснознамённый флот, не существовало, оккупанты сожгли вместе с убитыми ими жителями, о чём в конце сорок третьего, после освобождения территории, сообщил ему дальний родственник из соседнего с его деревней села. Иван Тихонович понимал, почему ему отказали от боевой службы: бегать он особо не мог, задыхался, холодный пот ручьём тёк за ворот бушлата. И всё ж старшина считал сидение в этой дыре, в полуземлянке у маяка рядом с решетчатым ящичком - редко из-за помех работающей радиостанции, делом пустячным и никому не нужным.
Сеня Киселёв, необстрелянный матрос первого года службы, призванный по исполнении возраста из пригорода Вологды, теперь клял себя за так необдуманно сделанный шаг в Архангельске. После двухмесячной подготовки и обучения основам нелёгкой морской службы курсантов выстроили на площадке возле школы, где теперь был центр подготовки резервного плавсостава для пополнения Северного флота. Командир курсов, сухощавый и бравый капитан 1-го ранга, прихрамывая на скрипящем протезе, прошёл вдоль строя замерших краснофлотцев-выпускников. Он поздравил молодое пополнение с окончанием курсов и попросил выйти из строя тех, кто знает, как обращаться с простейшими синоптическими приборами ­- и Семён Киселёв шагнул, теперь жалея о своей поспешности. Всех, сделавших шаг, зачислили в гидрографическое управление флота. «Его товарищи по нарам в казарме ходили на боевых кораблях, воевали, может уже и героями стали, а он сидит тут рядом с вечно хмурым, кашляющим и молчащим старшиной первой статьи Тихонычем, его непосредственным начальником, и каждый божий день драит свой автомат», - так думал Сеня, прячась от комаров в сырой землянке с дымовухой из сухого мха у входа. А потом, после получения назначения, к побережью его доставил ледокол «Красин», а сюда, в посёлок, их отделение привезли на оленях, на них же, тянувших лёгкие невесомые но крепкие нарты, служивых доставляли к маяку, по 2 человека, а через полмесяца меняли на следующую пару. За отделением был ещё маяк на южной оконечности бухты, поставленный, как и этот, ещё в 20-е годы на подобной же косе. Теперь Киселёв мечтал, о скором возвращении в заполярный посёлочек: скинуть кирзухи, отутюжить флотские клёши и пройтись по дощатым тротуарам, сметая ими засохшую в пыль грязь с расхлябанных досок.
Когда Иван Тихонович увидел Федькино лицо, он понял - произошло что-то нехорошее. Такие лица он видел у товарищей, когда их тральщик, американской выделки, наскочил на мину и стал погружаться в глубину. Сам момент взрыва стал как раз острой мыслью осознанного всеми несчастья. В госпитале видел такие глаза у раненых, понявших, что их борьба за жизнь кончается поражением.
Парнишка трясущимися губами почти беззвучно повторял: «Большой рыба… Совсем большой железный рыба...» Рация снова только хрипела, связи не было. Выскочив из землянки, Макаров поднёс к глазам бинокль и всмотрелся в направлении трясущейся руки молодого охотника. Он-то хорошо различал своих и чужих, и явно видел — это враги. А они и не догадывались о нём, суетились, спуская на воду большую надувную лодку. Иван Тихонович намётанным глазом сразу определил малую по типу подводную лодку, но странно, он таких раньше не видел, и на занятиях картинок субмарин с такими обводами не показывали. Он удивился, как далеко забрела эта странная лодка.
- Что же им здесь понадобилось? И сам себе ответил: «Маяк!» А ещё до него дошло, зачем в руках у каждого севшего в лодку, мешки.
- Стойбище!
- Федька, - позвал он парня, - дуй к своим. И добавил, подбирая слова, чтобы убедить людей, не особо понимающих происходящее на Большой земле:
- Всем надо уйти и спрятаться:
- Пришли очень плохие люди, надо быстрее оленей уводить. Двух, - он показал два пальца, -  самых быстрых пошли в посёлок к большому начальнику, - он указал на плечо и изобразил погоны и пальцами на глазах очки.
В стойбище знали молоденького лейтенанта-очкарика, призванного из студентов ленинградского института, командовавшего разновозрастным отделением моряков.
- Скажут пусть, плохие люди на железной рыбе идут к маяку.
Парень уже бежал, вновь виляя по распадкам, сливаясь с серо-красноватой зеленью кустарников. Как охотник, он понимал: в тундре видно далеко, нужно быть незаметным.
- Семён, - приказным голосом позвал Макаров и, закашлялся, прикрыв рот ладонью, откашливаясь от подступившего неожиданно приступа удушья. Пока Тихоныч кашлял, Сеня, присев за небольшим прикрытием из набитых песком старых мешков, смотрел в его бинокль. Он насчитал в низкой лодке 8 человек, все были с короткими автоматами в специальных пятнистых бушлатах с капюшонами… Четверо гребли, двое устроились на носу, двое сидели на корме, один в немецкой полуфуражке с поблёскивающей в длинных солнечных лучах офицерской кокардой.
- Многовато для нашего брата, - неестественно весело сообщил Сеня.
- Приготовь автоматы! - вдруг рыкнул Макаров и зло выругался.
Иван давно не боялся смерти, но умереть хотел в бою или в море, а не в случайной бедной северной больничке. Он сразу понял, что настал его час, час расплаты с ними, но злился он на салажонка совсем не за его бодряческий тон, а за то, что этому пацанёнку, ничего не повидавшему, кроме мамы, школы, казармы, придётся подставить под пули и свою молодую жизнь. Старшина догадался об этом наверняка, вглядываясь в весёлые физиономии гребущих теперь к берегу немцев, и переживал лишь о том, как подороже взять плату за себя и своего необстрелянного подчинённого.
За спиной он услышал какие то шорохи и приглушённые голоса.
- Ойе, начальник, твоя скажи надо, делай чего Федьке?
Макаров, внутренне обрадованный, обернулся: за спиной на корточках сидел Федька, а к нему притулились в летних из черной чёртовой кожи малицах два ненца, чуть старше своего молоденького командира, оба у колен держали старые длинноствольные ружья.
- Ты чего сюда припёрся, да ещё ребят притащил, плохие люди сейчас в нас будут стрелять из быстрых ружей.
- Наша старики думал, думал, дал самый хороший ружьё, много патроны и хороший молодой охотник, два, - парень поднял руку с двумя пальцами, больше нету,- Федька развёл руками.
- Два, как ветер, в посёлка побежал, два, как лайки, стадо и женщин, и остальных увели, берегут их. Больше молодой мужик нету, другие делают рыбу в посёлке.
Сеня в это время в ложбинке перед землянкой угощал парней махоркой, сворачивать козью ножку они уже умели…
Иван Тихонович поперхнулся и опять закашлялся, по щеке поползла признательная слеза, он прикрыл глаза рукавом замызганного бушлата, другой обнял Федьку за плечи, потом каждого из его друзей, покуривающих самокрутки.
Сенька притащил из землянки стол и два стула, сварганенных из толстых досок местной лесопилки, поставил с краю от мешков на бок, плоскостью к оконечности косы. Когда Тихоныч расположил каждого за небольшой баррикадкой, Сеня похлопал Федьку по спине, показал ему на автомат и, скалясь, сложил руки на груди и закрыл глаза. Парень закивал головой, мол понял, понял.
Все напряженно вглядывались в сторону косы, где уже высаживались немцы, даже были слышны громкие голоса вытягивающих лодку на бордовый песок, свет делал и их фигуры коричневатыми с красными отблесками на металлических предметах в руках.
Капитан Краузе, опершись на крепкий леер, следил в бинокль за высадкой десанта. Предутренний ветер принёс с океана холод. Капитан поёжился и спустился в люк…

- Вот что, ребята, - вполголоса начал говорить старшина, - идёт отлив, они, видать, не знают наших погод. Я по краешку косы доберусь до большой лодки. Федька переводил друзьям.
Семён, тащи толовые шашки.
- У нас всего три…
- Хватит и этих…
- Когда буду по косе пробираться, вы им пялиться по сторонам не давайте. Пусть присядут, как вы огонь откроете. Старшим назначаю Семёна.
- Есть! - громко ответил Сеня.
- Тихо!
- Ой, товарищ старшина, - быстро козырнул матрос и, повернувшись к Федьке, сказал ему:
- Всё, чего говорю, ребятам сообщай.
- Моя понял…
- Ты особо не ори, нам нельзя счас пока шуметь. Макаров отдал Федьке свой автомат, у него был положенный старшине пистолет, связал лентами, надранными из подкладки бушлата, шашки.
- Ну прощевай, Семён, прости, ежели чего не так было.
- Иван Тихонович! Товарищ старшина! - в голосе парнишки прозвучали жалостливые нотки.
- Прекратить, салага! Давай командуй! постарайся не пропустить эту сволочь…
- Пока, Семён… - совсем неслышно, одними губами прошелестел Макаров. Прокашлявшись и отхаркавшись в зелень, покашливая в песок, пополз вниз к косе.
Федька сиял, гладил ложе автомата, показывал его охотникам, что-то объясняя им на родном, ненецком, а те цокали языками и в восторге гладили воронёный ствол быстрого ружья… Охотники не совсем понимали, что происходит, и негромко по-своему переговаривались. Лишь Сеня сжимал зубами ворот бушлата, догадываясь, чего затеял старшина.
- Тихо, все по местам, где показывал, надо лежать! - чуть прикрикнул Сеня.
Все подтянулись к самодельному брустверу.
- Федька, вон того в фуражке, - он показал на свою голову,- надо стрельнуть. Парень о чём-то поговорил со своими. Один из приведённых охотников выставил между мешков длинный ствол и, прикрыв один глаз, долго целился. Сеня уже начал терять терпение.
Немцы шли не торопясь, расхлябанной толпой. Абверовец вышагивал впереди, остальные наслаждались свежим предутренним воздухом, кто наклонялся к ягодам под ногой, кто просто следил за птицами, нырявшими за рыбёшками в воду по обоим краям косы.
Выстрел старого ружья, заряженного самодельной свинцовой пулей на крупного полярного волка, ударил в тишине, как тот гром среди ясного неба. Каницкий с раздробленной головой рухнул в мох под ноги идущих, фуражка отлетела в сторону. Раздались ещё два выстрела, и два матроса, держась за животы, воя от боли, волчком закружились, вытаптывая мягкую траву коваными сапогами, и повалились рядом с ошарашенными ещё первым выстрелом остальными матросами. Живые бросились на землю, пытаясь выглядеть, откуда свалилась смерть, что было сделать трудно, а смотреть лёжа снизу вверх почти невозможно.
Но, сообразив, откуда стреляют, расползлись в стороны, один снял с обер-лейтенанта рацию и связался с капитаном. Тот приказал ползком двигаться к маяку.
Краузе при выстрелах выскочил на мостик и в бинокль рассмотрел барьерчик из мешков, засёк, где именно располагается засада, и теперь, злясь на себя за беспечность, а ещё больше на Эди, на дикарей за их сообразительность, приказал обработать мешки и тех, что спрятались за ними из крупнокалиберного пулемёта, для которого на рубке было подготовлено специальное место для установки.
Сначала уронил голову, вскрикнув, затих один из ребят, пришедших с Федькой. Семён указал на землянку и стал отползать к её входу: вечную мерзлоту даже крупным калибром не взять. Когда ребята-ненцы заползли в землянку, Сеня, выставив дуло автомата, дал пару очередей в сторону самого ближнего к землянке матроса. Тот ткнулся лицом вниз и больше не полз.
Федька лёг рядом и тоже поливал очередями ползущих, прижимая их к земле. Он решил приподняться, чтобы посмотреть лучше, как и что, достигают ли его пули плохих людей. И тут его обожгло под малицей, он хотел прижать ладонью обожжённое место, но лишь захватил в горсть кустики ягеля, сползая от входа внутрь землянки. Семён ничего этого не видел, он, как учили, бил короткими очередями, сменив уже второй барабан, их у него было ещё три. Он сложил их заранее в нишку у входа. Рядом забухало ружьё. Семён, продолжая стрелять, увидел, как двое тянут на куртке ещё одного, отползая по вымоине к оконечности косы. Больше никто не шевелился.
Ружьё снова бухнуло, и тот на куртке дёрнулся и затих, двое стали отползать от убитого… «Уле сово!» - вскрикнул охотник и повалился вниз к другу Федьке. Приподняв бинокль, Киселёв всматривался в косу и медленно отходящую от берега воду. Он увидел, как по грудь в воде, поблёскивающей рябью небольшой волны, маскирующей человека, медленно бредёт Тихоныч, подняв над головой свёрток со взрывчаткой...
А пулемёт всё бил и бил по мешкам, землянке и в наливающееся всё более ярким светом пространство. Сеня скатился по вырубленным в глине ступенькам и наконец увидел своих убитых бойцов и вдруг поймал себя на подлой мыслишке: «...уползти, затаиться в овражке, переждать».
Наконец стрельба умолкла, а Сеня отогнал дурную мысль, вспомнив: старшина приказывал не давать им оглядеться. Сеня рывком выскочил из землянки, длинно стреляя в сторону резиновой лодки, перебежал к баррикаде, упал за мешки. Выглянув из-за них, полил очередью двух копошащихся у резинового плавсредства. Те упали -  то ли убиты, то ли просто залегли. Сене этого и надо: не увидят то, что видел он.
Пулемёт снова заработал в сторону маяка, туда, где появлялся человек.
Капитан Краузе теперь жалел о своей затее.
- Но ведь там дикари!- воскликнул он и ударил ладонью по лееру.
- Никак нет, герр Капитан, я видел человека в чёрном мундире, - вахтенный рядом тоже вглядывался в маяк.
Что у маяка есть настоящие «красные», Герхард понял сразу по автоматным очередям.
- Но откуда они здесь, в этой дикой зелёной пустыне? Половина экипажа потеряна, прикомандированный от Абвера убит. Надо уходить, возвращаться к базовому кораблю.
- Того у Маяка добить! - приказал Краузе, спускаясь в люк. Пулемётчик кивнул.
А Сеня снова стрелял и стрелял, пока не остался последний барабан. Он снова заполз в землянку, оттащил мёртвых ребят к стене и сам прижался у противоположной.
Пулемёт долго долбил, как киркою, в мерзлую выпуклость землянки, так что через вход внутрь летели ошмётки мха и куски мёрзлой глины.
Наконец стрельба затихла, никто больше не мелькал ни у барьера из мешков, ни у холмика землянки…
- Вахтенный, чёрт с ним! Хватит палить! Спускайтесь!
Капитан Краузе собрал в маленькой кают-компании остатки своей команды, ещё раз ужаснувшись потерям...
- Будем уходить, топлива должно хватить до базового линкора. Через 15 минут отходим,- хотел ещё что-то сказать, но промолчал. - Мы снимаемся прямо сейчас.
Штурман знал, каков Герхард в гневе, приходящий во всё возрастающее бешенство. Вообще он считал Краузе психопатом, об этом же ему как то сказал и судовой врач:
- Но, господин Капитан, мы сейчас никак не сможем уйти, так как лежим на грунте, слишком близко подошли к берегу, надо ждать прилива. Наверное, после середины дня вода поднимется.
Краузе хотел наорать на лейтенанта, но, еле сдержав гнев, дал приказ отдыхать всей команде, кроме вахтенного и лейтенанта, чтобы те проследили за подъёмом воды.
Капитан развернул карту и стал измерять линейкой расстояние до базового корабля.
-Если он там ещё находится, - простучало в мозгу.
- Всем отдыхать, дежурному занять вахту! Матросы угрюмо разбрелись по своим местам.

Макаров, пока брёл по горло в воде вслед за отливом, слышал , как грохочут ружейные выстрелы и строчат автоматы. Потом долго бил тяжёлый пулемёт. Подходя всё ближе к стальному телу подлодки, про себя словно подбадривал Сеню:
- Молодец, парняга, всё понял, настоящий краснофлотец, отлично работает, а я и не сомневался. И сам себя мысленно обругал:
- Да не очень-то верил, сам же звал салажонком, и не давал парню выговориться. Как старший по званию, придирался на постое и за болтание по посёлку в начищенных ботинках и наглаженной фланельке с лихо повёрнутой к уху, не по уставу, бескозырке.
Вода отходила всё дальше. Солнце, подпрыгивая выше и выше, поднялось, подогревало и воду, и воздух июля. Старшина стоял уже у кормы лежащей на песке подлодки, под винтом, по колено в воде и бухал кашлем в смятую фуражку. Пулемёт всё грохотал и грохотал, и железные бока лодки вибрировали в такт выстрелам. Тихоныч снова нарвал несколько лент из подкладки родного бушлата. Под сапогами теперь была лишь слякоть размешанного ими песка. Лентами закрепил свой подарок на оси между винтом и выходным отверстием её из чрева корпуса.
- Ну, с Богом, - подбодрил старшина сам себя, - но креститься не будем, и так должно зачесться…, - и щёлкнул бензиновой зажигалкой, когда-то отобранной у пленного фрица. Последнее, что видел Макаров, - быстрый огонёк, бегущий по короткому шнуру запала.
Капитан Краузе зашёл в свою каморку-каюту, ему хотелось прилечь и отдохнуть часик-другой, как ужасающий удар по ушам кинул его на противоположную переборку, и он ударился коленом о металлическое ребро закреплённого на ней откидного столика.
Мощно завыла сирена. Краузе по покосившемуся резиновому полу проковылял к двери. По внутренней связи объявил общий сбор.
Никто из ошарашенного, оглушённого экипажа не мог толком объяснить, что случилось, оружейный кубрик был в неприкосновенности, 4 торпеды были целы и даже не сорвались с креплений.
Вахтенный доложил, что лодка накренилась на грунте примерно на 15-20 градусов… Капитан, приказав всем быть на своих штатных местах, позвал с собой старшего механика и штурмана и поднялся на мостик. Глянул по сторонам, вокруг на много километров расстилалось песчаное пространство, только в некоторых ямах на ярком, режущем глаза солнце сверкали зеркальца воды.
Вахтенный матрос сбросил вниз верёвочную лестницу, механик и штурман слезли
к килю, чтобы осмотреть тело сумбарины для понимания произошедшего. Через четверть часа снова собравшейся команде механик сообщил о разрушенном винте, оси винта и развороченном корпусе в месте сопряжения с осью, о серьёзном нарушении герметичности. Штурман добавил о нарушении геометрии корпуса и разорванном трупе в русской морской форме. И самым неприятным стало сообщение механика о невозможности ремонта.
Рассвирепев, Краузе приказал расстрелять вахтенного и старшего механика, он уже понял весь надвигающийся ужас происходящего и орал на штурмана. Именно этот молодой лейтенант отвечал за вахты. Капитан, стучал кулаком по толстой пластиковой столешнице обеденного стола.
Приговор старшему механику и вахтенному привели в исполнение ближе к развороченной корме и сбросили тела вниз на песок. После экзекуции лейтенант ушёл в свой кубрик. Он пытался отговорить капитана от расправы, но тот, неудержимый в своём гневе, обозвал офицера при всех «слезливой неумелой дешёвой шлюхой». Через насколько минут резко щёлкнул выстрел. Бездыханное тело штурмана так и оставили на месте.
Краузе позвал оставшихся в живых врача и матроса:
- Плевать пойдём к побережью океана, а там есть наши рейдеры и разведкоманды. Подготовьте припасы, снаряжение и оружие, доктор, прихватите нужные лекарства и бинтов побольше, что-то нога кровоточит.

Взрыв разбудил дремавшего Сеню, он, осмотревшись, полез в подзасыпанный вход, дверь, вся расщепленная, валялась в нескольких метрах. Весь перемазанный в глине и крови парней, когда оттаскивал их от входа к дощатой стенке, стал карабкаться из землянки. Автомат с последним барабаном был цел. Сеня скатился к основанию узкой косы, где на четвереньках, где ползком, а где кувырком, крепко держа автомат, каску он бросил при первых же выстрелах с подлодки, когда переползал в землянку. Нашёл глубокую сухую яму, прикрытую кустиками карликовой ольхи. И, направив автомат в сторону подлодки, стал ждать.

Солнце выкатилось и грело на полную мощность, уже дошло до градусов 25-ти, Сеня знал: часам к 15 начнётся прилив.
Герхард Краузе, морской волк и за много лет своей службы ставший неразборчивым убийцей, убыстряясь насколько возможно, хромал по вдруг появившейся под ногами хляби, за ним рядом, чуть в сторонке, шагал матрос, нагруженный парой автоматов и с рюкзаком, набитым рожками и гранатами, сзади, с другой стороны от капитана, тащился, тяжело дыша, располневший от постоянного сидения в кранккабине пожилой военный доктор, он, как и капитан, держал перед собой автомат, хотя и надеялись они на удачу и тихое безлюдие. Только большие серо-белые птицы, совсем не боясь людей, с гортанным клёкотом плюхались в достаточно тёплую, всё прибывающую воду. Уже совсем недалеко от песчаного пляжика вода догнала троицу, теперь брели по пояс. Сеня привстал и, приложив автомат к плечу, начал стрелять короткими очередями в самого рослого уже почти вышедшего на берег, тот так и ткнулся головой в сухой песок. Пока Сеня бил по низкорослому толстяку, приняв его за главного, так как тот, в серединке, хромал, и, казалось, был не очень опасен.
Краузе бросил автомат и, достав из-за пазухи наградной Вальтер, рванул из всех сил к берегу, ударился коленями о прибитый прибрежный валик песка и, резко вскочив, выстрелил в человека, стоявшего в рост как раз напротив него. Медленно опускаясь в кустики, уже умирая, Сеня испугался , что хромой уйдёт, и из последних своих жизненных сил повёл длинной автоматной очередью в сторону замершего врага, ждавшего, когда он упадёт. Герхард Краузе лежал на жёлто-белом песочке, перерезанный последней очередью краснофлотца первого года службы Фёдора Киселёва, 19-ти лет от роду, теперь обстрелянного и настоящего бойца…
Тихо плескалась у альпийских ботинок морского волка вода, снова щебетали замолкшие было птички, и лишь халеи, крича и кружась на своих длинных крыльях, по-прежнему шлёпались в воду, ловили клювами золотящихся в чуть-чуть ослабших солнечных лучах рыбёшек… Дневной прилив закончился, вечерний начнётся, когда солнце преогромной, нагретой до алой красноты круглой металлической бляхой присядет над горизонтом, начиная свой ночной прокат по сине-зелёной линии горизонта.

На крайнем севере есть милое местечко,
Там протекает Обь — прекрасная река.
Село с названьем — Новый Порт, моё сердечко
Осталось там на все ближайшие века.

Родился я и вырос в этой сказке,
Где я с друзьями бегал на причал.
И никогда не чувствовал опаски,
Когда студёный ветер завывал.

Анатолий Мартюков

С. Серотян. Июль 1971г. (Июль 2025г.)