Глава 6

Волна чувств, граничащая со срывом, плавно ушла вглубь Найка, сжимаясь в бурлящий ком. Эта боль и страсть впитывались в ярость, и дым становился плотнее и противнее. Найка заботила больше всего форма его эмоций — ярость всегда кристаллизовалась и обострялась, представая шипами, клинками и лезвиями. Приходилось пронизывать свою боль тонкой сетью грусти и сострадания, заливая пряное пламя мятным холодом. Эти вкусы, как и их эмоции, не дружили, и к горлу подступало першение, с силой бьющее в нёбо.

Дым стелился по земле и быстро дополз до стоявших неподалеку бунтовщиков. Один из них хило усмехнулся и демонстративно сложил руки на груди — весьма устаревший, но повсеместный знак неуважительного закрытия фона. Дым окутал его лапы бордовым маревом, и тишина продлилась ровно секунду. Бунтовщик подскочил и заверещал. На его лапах виднелись покраснения, на подушечках начали проклевываться волдыри, а шерсть прижалась и опала, скомкавшись в потемневшие пятна.

Все это время заливисто хохотавший Темный резко опомнился. Состояние всей ноосферы переменилось и было исполнено давящей силой, исходящей от Найка. Общий ступор стал осязаем, натянув сеть-ловушку между всеми причастными, как бунтовщиками, так и коллегами. А посреди этой хаотичной паутины сидел скромный, небольшой волк, неспешно бинтующий товарища по явно лишнему кругу и бубнящий себе что-то под нос. Это видели глаза Темного, но его эмо-восприятие болезненно ощущало огромного паука, пригнувшегося перед прыжком.

Дым обрел направление. Влекомые несуществующим ветром — волей к мести Найка, — клубы сгустились и потянулись к Темному стремительным потоком. Бордовый туман обретал текстуру волны, изредка выплескивая острые осколки и тут же сливаясь с ними обратно в единую массу. Ужаснее всего выглядела передняя кромка волны. Она перемалывалась и двигалась рывками, острые края сменялись гладкой линией и вновь выступали зубьями. Кромка волны ощущалась живой и из-за впитанного образа паука мерещилась мириадами паучат, жадно рвущихся вперед, сминая друг друга.

Ступор Темного смогла развеять лишь мысль о пистолете. Несмотря на весь ужас, дым был игрушкой, трюком их цивилизованной эпохи, бесконечно уступавшим примитивному сочетанию пороха и искры. Темный направил пистолет на Найка, и перед ним предстал образ прошлого дня.

«Странный старикан» — вертелось на языке где-то между клыками, когда Темный видел «Пророка». Прозвище было дурацким, но скитающиеся недовольные Федерацией исклеили им этого волка в рясе с ног до головы. Это была их третья встреча, как всегда в каком-то темном углу между почти забытыми улицами. Из-под рясы показалась тощая жилистая рука с облезлым мехом, в которой лежал К.У.Б.
— И что, старик? Посмотрим фильмы трехсотлетней давности? Или сколько тебе там?
— Нет... я дам вам дар прошлого, — из рясы показалась вторая рука и, водя кругами над К.У.Б., указала на раздел «огнестрельное оружие».
— Не нули, дед! Эти отделы закрыты. Сам должен знать.
— Я дарю лишь один чертеж. Выбирай!
Искра сомнения перелилась в азарт по зрачкам Темного.
— Револьвер!
Ряса затряслась, и из ее тьмы послышался хриплый смех.
— Уверен? Удивительно медлительное оружие...
— Не морочь голову, старик. Если можешь, то давай револьвер, если нет — то пошел вон!
— Твое право, — руки вновь завертелись, и с последним жестом «Пророк» моментально исчез. Перед Темным остался К.У.Б. с открытым чертежом револьвера.

Дым жгуче вцепился в руку, и раздался выстрел. От боли ствол дернулся, и пуля вошла в бетон в метре от Найка. Пальцы разжались, и револьвер упал со звонким металлическим стуком. Захлестнутый болью и щемящей досадой, Темный ощутил странное смирение. Он бился в панических конвульсиях и визжал, но позже вспоминал только ясные мысли того момента. «Видать, и правда пророк», — едко бьющее фразой «Удивительно медлительное оружие...» по хрупкому эго.