Табличка

Табличка

  Мы выезжаем из Луганской области. За окном — пьянящее, невозможное лето. Я еду домой. Я живой. Я только сейчас начинаю это осознавать, кожей чувствуя тепло, которого не было там, за чертой.
  Щит мелькает за стеклом. Ржавый, кривой. С этой стороны — просто металл, надпись Луганская область перечеркнуто красной чертой изъеденный временем и дорожной солью. Но я помню его обратную сторону, как помню линию прицела. Там, для въезжающих, кривыми буквами выведено: «Добро пожаловать в ад». Мы читали эту фразу тогда, в кузове «Урала», смеясь от нахлынувшего адреналина. Бойцы ЧВК. Романтики бойцы за Родину и справедливость.
  Дальше было подписание контракта, и первый инструктаж, выживет каждый десятый, еды курева, сладкого и обмундирования будет в достатке, каждый из вас кто останется живой будет не раз ранен, но вернется домой – все было правдой,
  Первые дни на блокпост, после ранения. Стою, щурясь на мирную, утопавшую в сирени улицу. Спрашиваю у командира, вчерашнего десантника с пустыми глазами: «А где, собственно, хохлы? Где враг?» Он, не отрываясь, бросает через плечо: «Тут кругом враг. Вон, видишь, дед с палочкой? Сейчас он мирный. А ночью может приползти, как крыса. Мне как-то такой часы принёс. Говорит: «Сынок, кто-то из ваших потерял». А на обратной стороне гравировка: «Ване от мамы». Я велел положить у шлагбаума. Следом ехал особист, блеск на солнце заметил. Я объяснил. Он взял да в колодец — бултых. Через десять минут прилетел «Хаймарс». Маячок, значит, был. А дед — такой благостный, с иконкой».
  Тот ад был честным. В учебке, где из тебя выбивали гражданское нутро бегом по ночному лесу под звёздами, кишащими спутниками и дронами. В подвале шахтоуправления в Горловке — нашем «ПВД», где пахло сыростью, табаком и страхом. Где на нарах, рассчитанных на сотню, копошилась жизнь, обречённая на уголь. На снарядных ящиках — фотографии жён и детей, рядом — недоеденный паёк. Каждый, кто ушёл отсюда в сторону фронта, не вернулся. Этот подвал был преддверием, точкой невозврата. Здесь смерть ещё пахла не кровью, а оставленными вещами, пустотой после человека.
  А потом — «передок». Война встретила нас сразу: выпрыгивание из машины под обстрелом в кромешную тьму. Через месяц начинаешь видеть в темноте как кошка. Смерть стала твоей тенью. Лишь редкие осколки памяти вонзаются в сознание, не давая забыть, что ты еще человек.
   Где ценность менялась со скоростью сброшенного рюкзака. От вещей для комфорта до жизни собственной, и от ценности своей жизни к ценности жизни товарища, который прикроет тебя. Где правдой были слова командира при контракте: «Вернётся каждый десятый. Вы все уже покойники. Так умрите мужиками». И где последней истиной становилась не твоя жизнь, а жизнь твоего товарища, прикрывающего тебя спиной.
  Осколки того ада до сих пор вонзаются в мозг, когда закрываю глаза. Один такой осколок — боец лет тридцати пяти. Заскочил в наш окоп на пятнадцать минут, пока били минометы. Успел рассказать всю жизнь. Двое детей, две недели до конца контракта, бесконечная любовь к жене. Обстрел затих. «Бегу, ребята», — сказал он. Поднялся из окопа, обернулся, что-то еще кричал про семью. И вдруг — хлопок, как будто лопнул надутый пакет. Он продолжал говорить, двигать губами, но у него не было верхней части черепа. Он был мертв, а еще что-то говорил. Брызги мозгов и крови на моем бушлате.
  Командир, мёрзлыми ногами шагающий под обстрелом навстречу своей последней атаке.
  А еще — два раненых пацана. Не тяжело. Нас, тяжелых, должны были эвакуировать из окружения. «Давайте с нами!» — кричал я им. Они понимали, что остаться — погибнуть. Посмотрели друг на друга. «Куда мы, — сказал старший. — Будем стоять». Это был самый страшный и самый чистый подвиг — знать и не уйти.
  «Передок» — это ад, который нельзя описать. Его можно только пережить. Или не пережить.
А теперь я еду домой. Мимо ржавой таблички, на обратной стороне которой когда-то для нас сияла адская любезность.
  Я еще не знал тогда, что ад — он разный. Тот, что позади, был из огня, крови и братства. А тот, что впереди, оказался из тишины, равнодушия и белых стен. Два года больниц, инвалидная коляска, предательство тех, кто испугался, что ты — напоминание о том, о чем думать не хочется. Застолья на фуршетах с фальшивыми тостами «за своих». Равнодушие врачей, чиновников, целого мира, у которого другие ценности.
  Я вырвался. Через ранение, через хаос полевого госпиталя в Луганской области. Запомнив его навсегда: холодный бетонный пол, по которому растекались лужи крови. Грязь. Лица, чёрные от пороха и усталости. И запах — смесь йода, пота и адреналина, выдыхаемого вместе с обрывочными рассказами «только что из боя». А рядом, у чистенького столика дежурного врача, — кучка бородатых в идеально отглаженной форме, от которых пахло дорогим парфюмом. Они привезли «своего» с пулевым в мягкие ткани, громко оформляли страховую выплату. Их мир был другим. Параллельным.
  И вот я здесь. За табличкой. Где вместо воя «градов» — оглушительная музыка из ларьков и запах шашлыка. Где меня ждал свой, домашний ад. Здесь, по эту сторону щита, где лето пахнет липой, а не гарью, ценны только деньги. Всё остальное — фальшь, игра в патриотизм, откупные лозунги. Здесь, в аду равнодушия, я окончательно понял: настоящая война осталась там, с той стороны ржавой таблички. Вместе с теми, кто не вернулся домой.
  «Власт поменялась», — сказали мои лучшие друзья, встречая меня на пороге моего же дома. Пасынок-адвокат пока я был там, стал хозяином всего моего имущества. Оформил жильё на себя. «Твой дом теперь не твой. И вообще, — добавил пасынок, избегая моего взгляда, — я тебя туда не отправлял. Вы все — герои по неволе».
  Герои. Их лица теперь смотрят с каждого рекламного щита. Те самые бородатые, ухоженные, с чистых фотографий. «Героя надо знать в лицо!». А тех, кто вонял порохом и лежал на холодном полу, тех, кто получил коляски и протезы, — тех старательно забывают. Им пишут в документах «потеря конечности по общему заболеванию», лишь бы не оформлять инвалидность по ранению. Из сочувствия, говорят. Чтобы не портили статистику.
 Встретил как-то нашего бойца, на передовой «опять на передовой» спрашиваю, через месяц после того, как у тебя закончился контракт. Продолжаю расспрос: «Ты как здесь? Семья, дети?» Он усмехнулся, пусто: «Приехал за настоящими отношениями. Здесь понятней: враг — он всегда перед тобой. И каждый отвечает за свой выбор жизнью». Он пошел мстить за предательство, которого не было на войне, но которое расцвело пышным цветом здесь, в этом «мирном» аду.
  Здесь кипят другие битвы. Общественные организации снимают фотоотчёты, как отправляют «гуманитарку на передовую» — стиральные машинки, видимо, жизненно необходимые в окопе. Но помочь тому, кто вернулся в инвалидной коляске, — неинтересно. Нельзя. Не «патриотично». Фуршеты, концерты «за своих», флажки в Instagram. В глазах — только деньги. На устах — «за победу». Сплошная, оглушающая ложь, в которой тонешь, как в трясине.
  И я понимаю теперь. Тот ад, за ржавой табличкой, был адом смерти, но и адом предельной правды, братства, последней ясности. Этот ад, здесь, — ад забвения, предательства и тихого, будничного убийства душ. Ад, где господа, призывавшие «бороться до конца», жили в подвалах лишь на словах, а на деле — в тепле и довольстве. Где друзья уходят к победителю, потому что «ты теперь инвалид», а он — «при деньгах». Где пасынок готов убить, отчима инвалида СВО за гору хлама.
  Машина набирает скорость. Лето за окном слепит. Я закрываю глаза и вижу не солнце, а ту самую табличку. Она поворачивается ко мне, как страшный калейдоскоп, обеими сторонами сразу. «Добро пожаловать в ад». И «Прощай». Одна надпись для въезжающих туда. Другая — для возвращающихся сюда. И оба раза она значит одно и то же.

С уважением Куликов В.В.