Хорошие люди

Война шла уже полгода. Странная. Так и не ставшая народной. Война, к которой привыкли с обеих сторон. Просто война. Как и любая война, она требовала передышки. Для её участников. С каждой стороны…
Пришёл день обещанного командованием отпуска. Днём раньше мужчина, являвшийся отцом и мужем, набрал на своём мобильном номер жены. Мужчина сообщил по громкой связи собравшейся у трубки семье о предстоящей поездке домой. На недельную побывку. Целая неделя рядом с тёплым телом жены, пахнущим молоком и навозом. Где всё пахнет навозом. И запах этот лучше любых буржуйских духов. Впрочем, и духи будут. Он везёт их с собой. Среди прочего добра, которым набит его армейский баул. Их владельцам эти вещи больше не понадобятся… Потому как и нет больше никаких владельцев. А вот его семье. Его живой семье — в самый раз.
Ночью, вернее уже перед самым рассветом, ему захотелось отлить. За порогом их лесного блиндажа стояла тишина, чуть разбавленная слабым свечением близкого утра. «Хм… словно и не война вовсе». С этим странным ощущением мира он и полез наружу, постаравшись сразу же укрыться за ближайшим деревом. Быстро опорожненный мочевой пузырь вызвал почти религиозный экстаз от того, что мир так хорош. Хоть и война. Но какой же это мир без наличия войны. Хоть какой. Хоть самой захудалой. Никогда так не было — никогда и не будет.
Его ноздри с жадностью втянули чуть подмороженный воздух. Пальцы уже проворно вдевали пуговицы в петли ширинки — «нехер отсвечивать… пора в укрытие». В его голове он сидел за столом в своём деревенском доме, сложенном ещё его дедом. Они держались за руки. Домочадцы. Вся его семья. Жена, сын и дочь. На столе дымилось мясо. Волнительный, аппетитный — ох до чего же аппетитный! — запах… Что же это за мясо такое? Где он слышал этот запах? Когда?
Разгулявшееся воображение тем не менее ограничивало, не позволяло выбрать сорт воображаемого явства. За мгновение до того как всё случилось, он всё понял. Вернее, почувствовал. Там — внизу живота. Где первая влюблённость. Там же прячется и страх. Тяжёлый и вязкий, как смола… В народе его зовут «чуйкой». Резко перехватило дыхание. Страх, казалось, вошёл в него прямо из дерева, за которым он укрывался. Сам воздух, которым он только что наслаждался в процессе опорожнения, оказался отравлен. Став густым и враждебным.
Мужчина смотрел на стол за сотни километров отсюда. В окружении счастливых лиц его родных. Все ждали главу семьи. Его обязанность. Нарезать и разложить по тарелкам. На широком блюде дымилось… «Господи… да это же… это ж».
Где-то здесь он услышал слабый призвук, похожий на эхо чего-то далёкого и ненастоящего. Он хорошо знал этот звук — резкий хлопок от удара плетью. Рефлекторно попытался пригнуться. То есть его тело, начав движение, внезапно замедлилось. Словно тело пловца в момент соприкосновения с поверхностью воды. Рассветной воды.
Вряд ли он что-то успел почувствовать или осознать. Так говорили бывалые — ветераны бывших войн. Ему просто выключили свет — щёлк.
С точки зрения его остановленного времени мужчина уверен, что всё ещё в шаге от своего отпуска. Он всё ещё едет — на побывку. Пытаясь пробиться сквозь темноту. Пытаясь нащупать выключатель. И так теперь будет всегда.

Сюда же, в деревню, сначала пришло извещение. Тело доставили позже. На армейском грузовике. В сопровождении двух лопоухих срочников и скучающего вида лейтенанта. Громко хлопнул отброшенный борт. Гроб спустили на землю и внесли в дом. Неумело пособолезновав, военные быстро ретировались. Впрочем, от спиртного не отказались. Прихватили с собой.
За дверью послышался звук удаляющегося грузовика. И вот он стих. Совсем.
Женщина с детьми осталась одна. Последний ужин с супружним телом она решила справлять в узком кругу. Никого лишнего, только самые близкие.
— Да в общем, отца на всех и не хватит, — говорит мама.
Всё. Теперь время. Вернее, тело. Скоро появится запах — особый гнилостный, — и тогда всё.
— Больше, дети, нельзя терять ни минуты, — мягко наставляет мама своих детей.
Она занимается наладкой мясорубки. Быстро устанавливает присадки — шнековый вал, нож, решётки, рукоять. Сам чугунный корпус жёстко крепится к краю стола. Всё. Готово. Теперь…
Папу переносят.
«Ох и тяжёлое же у тебя тело, милый», — думает про себя мама.
Дети помогают. Папу разделывают в ванной комнате, как и положено при разделке дичи. Тело закрепляется на треноге. Делаются нужные надрезы. Кожа заворачивается словно обойный рулон. Кровь сливается в трёхлитровую банку из-под берёзового сока марки «Плодовое». Повсюду застелен полиэтилен.
«Слава богу, успел меня научить. А ведь я поначалу упиралась. Вот дурёха…» — замирает на мгновение, задумывается с топором в руке вдова, глядя на освежеванное тело. По её щеке скатывается благодарная слеза (маме помогают послушные дети).
Прилагая усилие, с нажимом на ручку, мама прокручивает срезанное с костей и нарезанное кубиками мясо. Замешивает тесто.
— А что мне делать, мама? — дочь заглядывает ей в глаза.
«Какая же она у нас с тобой всё-таки…» — думает про себя мама.
— Доня, у меня руки грязные, ты вот давай нарезай картошечку, лучок, укропчик. Только выбирай посвежее, — ласково обращается мама к дочери.
«Вот послал же бог детей. Не дети — камни изумрудные! Один в одного ребёнок».
Включает духовку. На противень задвигает сложенный рулет, поглубже. Запекается в духовке мясо. Пахнет. Ах… как же аппетитно пахнет тестом дрожжевым и мясом — лёгким таким и оттого особенно желанным запахом.
Кровь папина тем временем разливается по фужерам (из семейного сервиза, присланного папой с оказией из Украины). Спустя час-полтора рулет (с хрустящей зарумяненной корочкой) извлекается из печи. Нарезается красивыми правильными ломтями. Раскладывается по тарелкам. Семья усаживается за стол.
— Это, дети, кровь папина, мы пьём, — говорит мама, пригубляет, делает глоток, кивком указывает детям следовать её примеру.
Дети — мальчик и девочка дошкольного возраста — послушно повторяют за мамой. Мама улыбается, мама довольна.
«Хорошие у нас всё-таки с тобой дети…» — обращается она мысленно к порции рулета в своей тарелке. Отщипывает вилкой кусочек и кладёт в рот.
— Ммм… вкусно, — говорит мама. На лице её играет довольная мечтательная улыбка.
— Это, дети, тело папино, мы вкушаем, — голос мамы звучит кротко и тепло.
Управившись с рулетом, они берутся за руки.
— Папа с нами, — заговорила мама, прикрыв глаза. Её голос был не громче тикающего в комнате теремка настенных часов с кукушкой.
— Папа с нами, — повторили вслед за ней дети, пытаясь подражать тишине её голоса.
— Папа вернулся, — сказала мама и открыла глаза. Она улыбалась. И было в этой улыбке, в этом взгляде столько любви и тепла, что заулыбались невольно и дети.
— Папа вернулся, — повторили они вслед за мамой.
За окном уже тускнел закат. Дело к вечеру. За окном собрались дворовые собаки. Улегшись на брюхо, они терпеливо ожидают, когда вынесут кости.