Ниновка далёкая и близкая. Глава 50

 
  Марево дрожало над пустыми хатами. Вся Ниновка, от мала до велика, ушла в поля — посевная не ждет, ловит каждый час драгоценной влаги. Только на окраине, у самого леса, жизнь не замирала, а гудела на низких частотах.

Дед Прокоп сидел на рассохшейся скамье у омшаника помещика Дягеля, прикрыв глаза от яркого солнца. Его старая выцветшая кепка едва спасала от весеннего жара. Пчелы, почуяв тепло и первые медоносы, кружили над летками золотистой пылью. Прокоп знал характер каждой семьи: эти — миролюбивые, трудятся без устали, а вон те, из крайнего улья, всегда с норовом, того и гляди тяпнут за выставленную коленку.
Дягель доверил ему пасеку неспроста. В тишине пустой деревни любой шорох из леса казался подозрительным, а мед — приманка не только для людей. Старик потянулся к стоящей рядом берёзовой палке, услышав, как в малиннике  хрустнула сухая ветка.

— Кого же это Бог послал — не открывая глаз, негромко пробасил Прокоп.

Из-за кустов показалась Матрёна. Шла она вольно, по-хозяйски, поводя крутыми плечами, а в руках несла узелок, от которого на всю округу несло свежим чесноком и печеным хлебом.
— Всё воюешь, дедушка Прокоп? — звонко крикнула она, прикрыв глаза ладонью от яркого света.

Пчелы-то у вас небось злее хозяйского пса, того и гляди зацелуют!

Прокоп степенно погладил бороду, в которой запутался лепесток яблони, и усмехнулся в усы:

— Пчела, Матрёнушка, фальши не любит. Коли с добром идешь — медом поделится, а коли с форсом — так и в бровь не побоится. Садись к столу, родная, поглядим, чего ты там в узле притащила.
Казачка развязала узелок, и  бережно достала оттуда незатейливую снедь.

- Дедушка Прокоп! Я ненадолго! Вот только посмотрю как вы тута и обратно в поле!

- Да, живой покашто.. Да и што со мною станется, милая?! - улыбнулся Прокоп

Ты не переживай, расскажи-ка лучше, што там на Ниновке робыться?

Матрёна робко повернула взор в сторону Ниновки, перекрестилась .

- Слава Богу!  Дедушка! Заканчивается посевная...

Прокоп с мольбою в душе  направил свой взор в небо.

- Да ..дождичка надобно! - поддержала Матрёна.

- Пойдёт, пойдёт дождичек! Як же мы без него, а он без нас! Не проживём! Небушко смилуется....

Матрёна возвращалась в поле, а Прокоп встал не колени моля всевышнего о милости.

   Небо, до того сизое и душное, вдруг дрогнуло. Первые тяжелые капли, размером с добрый лесной орех, с сухим стуком ударили по пыльной дороге, выбивая из неё серые фонтанчики. А через минуту на Ниновку обрушился настоящий благодатный ливень.

— Пошла, родимая! — выдохнул дед Прокоп, подставляя лицо прохладным струям.

Запахло мокрой пылью, парным черноземом и прибитым цветом. Для крестьянина в разгар посевной такой дождь — само золото, льющееся с небес. Пчёлы, почуяв перемену в воздухе ещё загодя, уже успели забиться в летки, и теперь пасека лишь глухо и недовольно ворчала изнутри ульев.

Дождь нещадно лупил по соломенной крыше избы Лукичёвых, превращая двор в сплошное месиво. Внутри же пахло кислым тестом, овчинными тулупами, выделанной кожей и подсыхающими у печи травами.

Евдокия — статная, еще крепкая в кости женщина с добрым взглядом — хлопотала у шестка. Она только что вытащила чугунок, и пар окутал её лицо, делая его мягче, чем обычно.

— Ну чего замерла, как неживая? — не оборачиваясь, бросила она Прасковье. — Хлеб режь,  мужики с поля вон как черти придут — мокрые, злые. Кормить надо сразу.


Прасковья, молодая жена Тихона, послушно взялась за нож. Она всё еще чувствовала себя в этом доме немного «чужой», под вечным надзором свекрови.

Дверь с грохотом распахнулась. В сени ввалились Лука и сыновья. С них ручьями стекала вода, оставляя на земляном полу грязные лужи.

— Слава Богу, пролило! — прогудел Лука, стаскивая промокший армяк. — Теперь колос нальется.

Тихон, старший, высокий и молчаливый в отца, сразу прошел к лавке, мельком глянув на жену. А младший, Яшка, вечно неугомонный, так и лучился новостями, несмотря на усталость.

— Мамань, тятя! — затараторил он, вытирая лицо подолом рубахи. — Мы по дороге Дягеля видели у оврага. Стоит, под дождем мокнет, да на поля поглядывает, а рядом с ним — управляющий. Лошадь под ним — чистый огонь! О чем-то спорили, аж руками махали.

Лука, собиравшийся сесть за стол, замер, нахмурив густые брови.

— В такую-то хлябь? И Дягель там? — он переглянулся с Евдокией.

Евдокия медленно положила полотенце на стол. В Ниновке знали: если Дягель в поле не пашет, а с кем-то в овраге шепчется — жди перемен. И не факт, что добрых.

  Евдокия прищурилась, глядя, как Прасковья неловко ставит на стол тяжелую солонку. Руки у невестки чуть дрожали, а сама она за всё время, что мужики вошли в избу, слова не вымолвила, только глаза опускала.

— Будет тебе, Яшка, языком чесать, — осадила Евдокия младшего сына. — Мало ли о чем Дягель рассуждает, может за мёдом приехал. А тут дождичек. А мож, проверяют чего. Ты на хлеб налегай, а не на сплетни.

Она дождалась, пока Лука и сыновья усядутся за стол и возьмутся за ложки. В избе стало слышно только мерное прихлёбывание да шум дождя за окном. Евдокия села напротив Прасковьи и, не притрагиваясь к еде, в упор посмотрела на невестку.

— Ты, Паша, что-то с лица спала, — громко, так что Тихон замер с ложкой у рта, произнесла мать. — Поутру от молока отказалась, сейчас на щи смотреть не можешь. Опять дурнота подступила?

Тихон бросил на жену быстрый, тревожный взгляд. Он любил Прасковью, но в дела женщин в этом доме старался не вмешиваться — мать была полновластной хозяйкой.

— Да нет, матушка... — тихо отозвалась Прасковья, густо краснея. — Просто от запаха печи притомилась.

— Притомилась она, — хмыкнула Евдокия, и в её голосе проскользнула редкая, скрытая за суровостью теплота. — Зимой, видать, помощник у нас будет. Или помощница. А работа в поле ждать не станет. Ты мне, девка, не таись. Если тяжелеть начала — скажи сразу. Грех в такое время надрываться.

Лука оторвался от миски, вытер усы пятерней и внимательно посмотрел на сына.

— Что, Тихон? Неужто правда?

Тихон только плечами потянул, но в глазах его вспыхнула гордость. Он посмотрел на жену, ожидая её слова. Прасковья совсем смутилась под взглядами всей семьи и только едва заметно кивнула, сильнее сжав край стола.

— Ну, коль так, — Лука хлопнул ладонью по дубовой доске, — завтра на пахоту Пашу не берем. Пускай при доме, с матерью. А ты, Яшка, за двоих у поле отрабатывать будешь, раз у тебя сил много на  усякие разговоры  хватает.

Яшка только рот открыл, чтобы возразить, но встретил суровый взгляд отца и притих, уткнувшись в щи.

 
      Продолжение тут: