Что творилось в моргах СССР?

Поезд «Москва — Н-ск» выплюнул Алексея на перрон ровно в шесть утра, в самую пасть промозглой октябрьской серости. Город встречал его не хлебом-солью, а запахом мокрого угольного шлака и далеким, натужным гудком металлургического комбината.

Алексею было двадцать три. В его чемодане из кожзаменителя лежали три смены белья, томик Чехова и новенький, пахнущий типографской краской диплом с отличием. В голове теснились грандиозные планы: диссертация по гистологии, научные открытия, возможно, перевод в столицу через пару лет. Распределение в Н-ск он воспринял как временную ссылку, необходимую жертву на алтарь будущей карьеры. Он был материалистом до мозга костей, верил в клеточную теорию, диалектический материализм и силу советской медицины. Смерть для него была не таинством, а необратимым прекращением биологических процессов. Обычной поломкой механизма.
Больница располагалась на окраине. Получался целый городок: здания из красного кирпича, построенные еще, наверное, до войны, выглядели мрачновато, но внушительно. Морг, или, как значилось на табличке, «Патологоанатомическое отделение городской больницы №1», стоял особняком, в глубине двора, заросшего кустами бузины и акации.

Это было приземистое одноэтажное строение с узкими окнами-бойницами. Стены его, когда-то побеленные, теперь покрывала сеть трещин и потеков, напоминающих варикозные вены. Алексей толкнул тяжелую деревянную дверь. Она со скрипом, но поддалась, впустив его в полумрак.

Внутри пахло… чем-то непонятным. Это был тот самый запах, который невозможно перепутать ни с чем. Сладковатый дух формалина, смешанный с запахом хлорки, дешевого табака и чем-то земляным, сырым — так пахнет земляной червь сразу после дождя.

В крошечной ординаторской, заваленной папками и книгами, сидел человек.
Петр Ильич, заведующий отделением, был похож на старого, битого жизнью бульдога. Одутловатое лицо, мешки под глазами, седой ежик волос. Он курил папиросу «Беломор», стряхивая пепел прямо в блюдце с недоеденным бутербродом.

— Здравия желаю, — бодро сказал Алексей, ставя чемодан у порога. — Я по распределению. Вершинин Алексей Алексеевич.

Петр Ильич медленно поднял на него глаза. Взгляд у него был тяжелый, мутный, как вода в стоячем пруду.

— Вершинин… — прохрипел он, выпуская струю дыма в потолок. — Ну, проходи, Вершинин. Ждали. Свежая кровь нам нужна. А то мы тут с трупами совсем одичали.
Он встал, тяжело опираясь на край стола. Халат на нем был не белый, а какой-то желтовато-серый, полинялый. Алексею вдруг стало тоскливо.

— Значит так, лейтенант медицинской службы, — усмехнулся заведующий. — Правила у нас простые. Первое: спирт не пить, он для дела. Второе: инструменты мыть самому, санитарка Нюра у нас баба ленивая и слеповатая. Третье… — он подошел к Алексею вплотную и посмотрел прямо в зрачки. — Мертвых не бойся. Они смирные. Бойся живых. Живые и донос написать могут, и ножом пырнуть. А эти… эти свое отбегали.
Петр Ильич помолчал, раздавил окурок в блюдце и добавил уже тише:

— И еще. Если останешься тут после заката — всегда включай радио. Громко.

— Зачем? — удивился Алексей. — Чтобы не скучно было?

— Чтобы не слышать, — буркнул старик. — Идем, покажу твои владения.
***
Первые две недели пролетели быстро. Работа оказалась куда грязнее и прозаичнее, чем в учебниках. Вместо интересных научных случаев — бытовуха: инфаркты, алкогольные отравления, «криминал» с ножевыми ранениями после пьяных драк в день получки.

Секционная — огромный зал с кафельными стенами цвета плесени — стала для Алексея вторым домом. Здесь всегда было холодно. Батареи, чугунные гармошки под окнами, едва теплились.

Алексей работал добросовестно. Он вскрывал, взвешивал органы, диктовал протоколы медсестре, зашивал. Его руки привыкли к холоду чужой плоти. Он научился обедать, не обращая внимания на траурные венки, сложенные в коридоре.
Единственное, что его раздражало — это постоянные причуды Петра Ильича.
Старый заведующий вел себя странно. Он разговаривал с «клиентами». Заходя утром в холодильную камеру, он мог буркнуть: «Ну что, Семеныч, холодно тебе? Потерпи, скоро заберут». Или, проходя мимо стола с неопознанным трупом: «Не смотри на меня так, не знаю я, кто ты. Милиция разберется».

Алексей списывал это на профессиональную деформацию и старческий маразм. Одиночество, работа с трупами, дешевый портвейн по вечерам — любого доведут. Но было еще кое-что.
Тишина.
В этом здании тишина была не отсутствием звука. Она была плотной, осязаемой субстанцией. Она давила на уши. Когда Алексей оставался один в кабинете, ему казалось, что стены слушают его дыхание. Иногда, боковым зрением, он замечал движение теней в коридоре. Поворачивал голову — пусто. Только облупленная краска и мигающая лампа дневного света.

«Нервы, — говорил он себе. — Адаптация. Смена климата. Да что угодно! Но не то, о чем я думаю!».
***

Тот день, пятница тринадцатого октября выдался тяжелым.

Утром привезли троих с аварии автобуса. Потом — утопленника, которого рыбаки вытащили из реки спустя неделю. Запах от него стоял такой, что даже привычная к всему санитарка баба Нюра, сморщившись, повязала марлевую повязку, пропитанную гвоздичным маслом.

К вечеру Петр Ильич засобирался домой.

— Ты, Леша, тоже давай закругляйся, — сказал он, надевая пальто и кепку. — Темнеет рано. Дождь этот проклятый зарядил.

— Мне нужно протокол по утопленнику дописать, Петр Ильич. И еще того «инфарктника», которого в обед привезли, оформить. Я задержусь на час.

Заведующий застыл в дверях. Он посмотрел на часы, потом в окно, за которым уже сгущались сизые сумерки.

— Дело твое, — медленно произнес он. — Только… Радио включи. «Маяк» ловит неплохо.

— Да включу я, включу, — отмахнулся Алексей, уткнувшись в бумаги.

— И дверь на засов закрой. Изнутри.

Когда тяжелая входная дверь хлопнула, отрезая Алексея от внешнего мира, он почувствовал странный укол беспокойства. Он остался один во всем здании. Охранник, дядя Вася, сидел в будке у ворот, метрах в ста отсюда.
Алексей встал, потянулся до хруста в спине и пошел в секционную. Ему нужно было проверить бирку на ноге того самого «инфарктника» — мужчины лет пятидесяти, умершего прямо на улице. Крепкий мужик, и так рано помер. Жаль…

В секционной царил полумрак. Горела только одна лампа над столом, где Алексей оставил журнал регистрации. Остальная часть зала тонула в тенях.
Три стола. На двух — пусто. На третьем, дальнем, лежал Он. Накрытый прежде белой, а теперь уже посеревшей от стирок простыней.

Алексей подошел к столу. Тишина звенела. Слышно было только, как дождь барабанит по жестяному карнизу да где-то в углу капает вода из крана: кап… кап… кап.
Он сверил данные в журнале. Иванов И.И. Время смерти — 11:45. Алексей откинул край простыни, чтобы проверить номер на бирке, привязанной к большому пальцу ноги.

Всё верно. 458-й.

Он накрыл ноги обратно. Посмотрел на тело. Руки покойного были вытянуты вдоль туловища. Алексей помнил это точно — он сам укладывал их так два часа назад, когда санитары перекладывали тело с каталки. Ригор мортис — трупное окоченение — уже давно наступило. Мышцы должны были стать твердыми, как дерево.
Алексей вернулся к столу с документами, включил настольную лампу. Радио он включать не стал. Ему хотелось тишины, чтобы сосредоточиться. Советская радиола «Ригонда» стояла в углу, молчаливая и пыльная.

«Бредни старого маразматика», — подумал он о словах заведующего.
Он писал быстро, скрипя пером по шероховатой бумаге.
«Кожные покровы бледные, видимые слизистые синюшные…»
Ш-ш-ш.
Звук был тихим. Будто кто-то провел сухой ладонью по накрахмаленной ткани.
Алексей замер.

«Крысы, — подумал он. — В подвале полно крыс. Давно потравить надо, да все руки не доходят.

Скрежет. Резкий, оттого и пугающий. Этот звук он уже не мог списать на крыс.
Это был звук металла о металл. Звук, с которым колесико каталки проворачивается на кафельном полу, если его сдвинуть с места. Но каталки были на тормозах. Столы были стационарными, привинченными к полу.

Алексей медленно поднял голову. Сердце ударило в ребра один раз, гулко и больно, и замерло. Тело на третьем столе. Простыня лежала не так. Раньше она облегала силуэт ровно, как саван. Теперь же с левой стороны, там, где была рука, ткань натянулась и сползла. Левая рука мертвеца больше не лежала вдоль тела. Она свисала с края стола.

Посиневшая кисть с скрюченными пальцами. И она не просто висела. Она указывала.
Указательный палец был выпрямлен и направлен ровно в сторону двери, ведущей в коридор. К выходу.

— Этого не может быть, — прошептал Алексей. Голос его прозвучал жалко в огромном пустом зале. — Трупное окоченение. Мышцы сокращаются. Бывает. Неравномерное расслабление.

Алексей заставил себя встать. Ноги были ватными.

«Я врач. Я советский человек. Я не верю в чертовщину».

Он подошел к столу. Ему нужно было вернуть руку на место. Просто взять и положить обратно. Это физиология. Химия белка. Он протянул руку к холодной кисти мертвеца.
Коснулся кожи. Она была ледяной и влажной. Он попытался согнуть руку, чтобы положить ее на грудь. Рука не поддавалась. Она была твердой, как камень. Окоченение зафиксировало её в этом положении навсегда.

Но как она могла двигаться, будучи окоченевшей? Окоченевшее тело — это статуя. Статуи не меняют позы сами по себе.
И тут свет мигнул...

Весь рассказ можно послушать на канале Георгия Немова "Секретные архивы"
https://youtu.be/Pp_dIvRZTcU?si=THcMOYlhuRhPzzKn