Джинн для Боба

Если только вам начнут лапшу на уши вешать, будто джиннов нет, мол, в натуре – не верьте. Их, чертей таких, полно и, может, на всякого хватит по штуке, а то и больше. Просто сидят где-то в зарытых под землей черепушках и ждут, пока их не оприходуют, не извлекут, значит, на белый свет. И насколько я кумекаю, ничего в них такого непонятного нет, материя, одним словом, а не лажа какая. Физическое явление, но не без химии. Во!
Вообще-то мне до лампочки, что они такое. Если кто допетрит, что их замастрячи-ли людишки, обитавшиеся в старые времена, заделав их вроде как роботов, что по ящику показывают, я и пасть не раскрою против. Может, они типа наших механизмов, как кранья подъёмные или мясорубки, мало ли для чего их сбацали! А может, прилетали еще какие черти со звёзд, да и насовали этих джиннов в кувшины, а потом в темпе слиняли и барахло своё позабыли.
Правда, руками их не словишь, может, они со своего черепка прямо в мозги нам попадают, как в телеке. Не моего ума это дело, конечно, на то учёные мужики есть, их нынче как грибов, рубят они добро в разной там хибернетике, за то и деньгу имеют. Что же про джиннов тех, то всякий первым делом не в устройство черепка полезет, а пополь-зуется им для своего кайфа. Короче, находили такие штучки и находят, небось, да зажи-мают. Лысых нынче не имеется.
Вот и Борька, как говорится, парень не дурак, хоть и дурак немалый, Боб по кличке Акула. Пацаном ещё ему такую кликуху навесили, прикол такой, вроде как пирата из книжки про войнушку. Только чего не подумайте о нём такого по кликухе-то. Блатным его не назовёшь, так слегка приблатнённый. Приводы в ментовку имел, правда, за мелкие хулиганства там разные, да с кем не бывает? Но не шпанит и не фарц какой. Так вот, подфартило ему, попал к морю позагорать в Крыму на раскопках. Только не посчитайте его за археолога там какого, вовсе нет, конечно. Просто кореш словил момент деньгу зашибить и в море покупаться на халяву, вот и подписался на это дело. Всё по масти.
Не видал я его давненько, а вчера скантовались. Загораю, пока нет солнышка. По-годка, что надо, клёвая, как говорится, шепчет: займи и выпей. Наливная, короче, погода. А я в полных нулях, впору начинать копейки сшибать у кого. Вдруг глянь, знакомое фото, ёлки-палки! Никак Боб катит прибарахлённый по фирме – в новых кроссах и джинсах штатовских, а под мышкой глиняный черепок пузатый тащит, ни к селу вроде, ни к городу, да я-то засёк – по пиву друган ударяет.
– Здорово, земель! – кричит. – Вали сюда, трахнем пивка, сто лет не видались.
– Я пустой, Боб. Угостишь? – просто так, валенком прикинувшись, для понта гово-рю, вижу, что угостит, как пить дать.
– О чём базар, монета есть.
Пошли мы с ним, значит.
– А черепушку где тормознул? Уж очень стрёмная, – говорю.
– Нештяк, для пива самый раз. Восемь кружек лезет. Без очереди нальют.
– Ясное дело, если все кружки на руках будут, – киваю на ходу.
– Не… я не о том… После скажу, да сам усекёшь.
Не доходя до ларька, заводит он меня за забор на пустыре у стройки. Поставил свою черепушку на землю, присел, потер по стенке и мне машет, ближе, мол, подходи. Чудить, словом, начал кирюха. Ну, я подваливаю поближе, но садиться не стал. Что я, хиппак, что ли какой, чтоб на земле прямо сидеть, или вовсе бомж? Смотрю, дым повалил из кувшина, точно дымовушка, какие мы пацанами из горючей фотоплёнки мастырили. Только не успел засечь, чего это там Акула поджёг.
– Ты чего, Боб? – говорю. – Отряхаешься что ли в натуре?
А он мне:
– Тихо, ты! Не вякай! Погоди малость, сейчас пивка без очереди хапнем.
– Ну, ну, – говорю, психованный он, видать, стал там, в Крыму, на солнышке пере-грелся, вот и отряхается теперь. Голову ему точно напекло. Чёрта лысого, увидишь с ним пива. И ухо надо держать востро с такими. А то знал я одного санитара в дурдоме, тот чу-ток зазевался, прикемарил на работе, а его психи табуреткой по тыкве сзади замочили, аж в щепки, табуретка, конечно. А мужик гниловатым стал. Дёргается потихонечку, сам, того гляди, в свое заведение загремит.
Вдруг дым перестал из горлышка вылазить, а собрался в облако над черепком и за-вис, не рассеивается. Глянь – морда какая-то жуткая в нем проглянулась. Моргалок нет – одни дырища тёмные, на месте рубильника вообще чёрт-те что. И пасть открытая. И всё так расплывчато дрожит, искажается, как горячий воздух в летнюю жарищу. Нда!.. Вроде вчера я не так и вмазал, неужто, до белой горячки допился? Такая вот лажа сотворилась, значит.
Но Акула на полном серьёзе что-то там трёкает себе под нос. Смотрю, рожа страш-ная совсем слиняла, дым назад в кувшин залез! А Боб встал и кричит мне:
– Идем за пивом, бивень.
Я вида не подал, будто что-то не так, только говорю:
– Что там за параша в твоем бурдюке? Вымой его вперед, а то самих как бы полос-кать не пошло.
– Не боись, – смеётся. – Самый кайф. Я же угощаю.
– Хрен с тобой, – вздыхаю, но чую нутром – пиво будет.
Приканываем наконец к ларьку, очередь десятка три народу. А мы ррраз вперед, я думал, кто выступит, но странно, ни один не возник. Все отшарахнулись назад и пропус-тили без понтов. Тётка на разливе и та не стала базарить, будто не заметила, Ну, думаю. Боб шорох навел.
Взяли мы по кружке без базара и ещё в черепок этот налили.
– Нештяк, братан, – приговаривает Акула. – Самый кайф пиво из него мочить. Я пробовал. Будет как из холодильника.
Сели мы в тенёк на пустые ящики перевёрнутые, он и пошел заливать про тёплые страны. В Крыму, говорит, раньше какие-то не то греки, не то турки ошивались. И пона-тыкали они по своей дури до обалдения всяких колонн. А почти все колонны эти потом в землю ушли. Теперь тусовка там археологическая, те колонны отрывают. Акула к ним и примазался. Боб-то дело туго усвоил, два дня повкалывал, как папа Карло, а на третий на-ткнулся на этот самый кувшин запечатанный. Лежал себе в земле и Боба дожидался. Ну, думает Акула, не иначе винище греческое сейчас вмажу. Только хотел схватить, как один шкет-очкарик подваливает, за начальника у них торчал, а сам студент-студентом.
– Стой! – орет. – Рассыплется в прах. Это ж тебе давность тысячелетняя! –  и граб-ли свои наставляет загрести флакон глиняный.
Ну, Боб, ясное дело, заехал ему слегка, ведь, он же сам первый кувшин откопал, че-го тот полез? А пока студентик пошёл сопли утирать, откупорил затычку, стряхнул землю со стенок, пообтёр их малость, ррраз  – и из него дым повалил сизый. В общем, как давеча перед пивом. И та же рожа в нем маячит. А потом понеслось…
– О, господин! – раздается загробный такой голос из кувшина. – Наконец-то уви-дел я свет. Приказывай, я твой раб.
Боб перетрухнул как следует.
– Сгинь! – кричит. – Сатана, бес, сила нечистая…
Представляете умору?! Аж себя стал щипать, не врубился, подумал, что дрыхнет, а то ему примерещилось. Но нет, наглухо прикалывается к нему эта рожа дымчатая:
– Давай, вели, о, господин. Изъяви волю свою, Твоё желание – закон для меня, – такие вот речуги задвигает.
Ясное дело, сперва Бобу в башку долбануло, что от бухаловки картинки пошли, за-дурковал потихонечку, но не последний же он алкаш или ханыга какой, рубит местами, что к чему. А тот черт не отстаёт, хочешь – не хочешь, надо отвечать. Тут как раз вспом-нил Акула один фильм, где такой джинн показывался. Вот те на, думает, тот самый вари-ант поканал. Была – не была!
– Кто ты такой?
– Джинн я, Аль-Хафи…
– Стой, не нужны мне твои кликухи. Я тебя вообще не звал сюда.
– Звал, звал, о, господин души моей! Потерев сосуд, ты вызвал меня вновь к жиз-ни. Вели, о, господин мой!
– А как же ты по-нашему рубишь? Где толковать выучился?
– Я говорю сущность, ты же господин моего хранилища. А раб всегда найдёт путь к ушам своего господина, открытым для меня, как и разум твой…
Заплел он ему, короче, чёрт-те что и долбит одно: «вели!», да «вели!». Ну, Боб ему и заявляет, хочу, мол, пива холодного.
Бац! Джинн исчез, а рядом с кувшином появилась кружка с не осевшей ещё пеной от разлива. Выпил Акула, а потом ещё вызвал джинна, давай, говорит, воблы сушёной, да пива чешского ящик. Только отправил, стукануло ему в голову, опять вызывает:
– Гони вина из подвала в плетёных бутылях!
Короче, когда остальные работяги подошли, он уже внакаты, но и им перепало. Тормознул он в тот день работу копателям, да и очкарика, которому по носопырке вмазал, после припомнили. В общем, постановило шефьё экспедиторское гнать Боба в шею. Но сумел он в свои шмотки кувшин тот с джинном заныкать. После собрания забурился вти-хоря где-то там у моря и ну джинну мозги править. Короче, сделал тот Бобу, что все забы-ли про его выступления, и остался кирюха в тусовке ихней. Да надоело ему пахать, давай, говорит джинну, сбацай, чтобы и работать не надо было, и деньжата продолжали начис-лять.
В тот же день провалился он при всех в какой-то лаз и ногу сломал. Отвезли его в больницу и оформили по профтравме. Только потом он смекнул, что к чему, но кувшин-то остался со шмотками на месте! Так Боб рванул из больницы на костылях и несколько кэмэ ночью пропёр до раскопок. Хорошо, кувшин на месте оказался, только какая-то чудо-юда его у Боба из сумки вытащила, водички налила и цветочки воткнула. Выкинул он этот веник и вызывает джинна. Бес, значит, вылазит и ну чихать, от той водички, видно. А Боб на него сразу насел:
– Ты, что? – говорит. – Рухлядь египетская, меня за кого посчитал? Крути назад пе-дали!
Ну, тот прокрутил, и нога тотчас в порядке оказалась. Заодно Боб с него джинсяки штатовские сорвал и кроссы, которые теперь на нём. А ещё раньше пару «сеек» японских и фиксы золотые с того беса поимел. Короче, прибарахлился не в кипиш. Только стал он опасаться джинна, вон, ведь, как тот смастрячил «не работать и деньги получать»! Вызы-вал его теперь только по мизеру, ну, там, плавки японские или трёшку одолжить без воз-врата… Кто его знает, что этот джинн может отчебучить! А потом и вовсе завязал с ним дело иметь на всякий случай до поры до времени. Кувшин под пиво приспособил. Всегда холодненькое – люкс!
А вот вернулся и при мне не выдержал. Попользовал старикана.
Замолк он, огляделся:
– Неудобняк, – говорит, – на людях его вытаскивать из кувшина. Да и, может, бал-деет он сейчас от пива-то, как бы не учудил чего…
Прикинул я себе, а не туфту ли Боб мне гнал? Не похоже на него. Да и видал я его штучки с кувшином, с дымом с этим, и рожу джиннову повидал своими глазами, век не забуду. Главное, пиво сразу отвалили без очереди. без шороха. Правду, значит, он мне трёкал, так оно в натуре и есть. Злость меня проняла прямо-таки до мандража. Такому балбесу счастье привалило, а он… А тут сидишь-сидишь… Мне бы джинна этого заиметь, я бы нашел, что делать. Эх!
– Ну и дятел же ты, – говорю. – Сперва мозгов себе у джинна попросил бы!
Смотрю, он, вроде, скуксился сразу, прижух, а потом как кинется на меня с кувши-ном своим:
– Щас я тебе самому бестолковку починю! – орёт.
Но, я знал, с каким психом связался и на стрёме был. Боб шустрый парень, конеч-но. Рост под сто восемьдесят, от него можно в рыло или по тыкве словить, но против меня он всё же слабак. Как врезал ему промеж рогов, он и брыкнулся с копыт, а с ним и кувшин пресловутый. Черепки сразу вдребезги, а Боб свои кроссы откинул.
Людишки вокруг заволновались, даже пиво хлебать завязали на время, а больше всех тетка в ларьке подсуетилась, кипиш подняла:
– Милиция! – кричит. – Милиция! – и вроде как свисток под прилавком ищет.
Ну,  я поближе подрулил и ей тихо так:
– Брось, мать, кудахтать. Мы в понарка с ним, не по правде, – и Бобов трояк ей ме-лочугой насыпаю за кружки побитые и для общего порядка. Она-то, вроде, успокоилась, да вижу, надо лыжи  вострить. Борька лежит себе, отдыхает в отключке, добро я ему вма-зал, а рядом мелкие шмоточки от его кувшина. И никакого тебе духу ни дыма, ни джинна этого не видать.
Думал собрать те черепушки, чтоб склеить потом попробовать. Да где там! Боб очухался, я его почистил от пыли. Смотрю, фингал у него здоровый и шишка растет, но мозги как будто бы на место встали. Перво-наперво говорит мне, как ничего не бывало:
– Хрен с ним, с кувшином. Надоел он мне, я и так не знал, куда его девать. Возьми-ка ещё по кружечке…
Хоть он и змей приличный, но настоящий всё-таки кореш, этот Боб оказался. Рва-нули мы к другому ларьку. Надрались пивка там сколько влезло…
А джинн, ну, что джинн? Их ещё должно быть полно. Лежат где-то и меня дожи-даются. Ну, я-то до них ещё точняком доберусь. На будущий год вместе с Бобом в Крым подадимся… И тогда держитесь!

                1978