Колос

В восьмидесятые годы, в ту эпоху скудного изобилия и тотального дефицита, наши мужские университеты находились не в институтских аудиториях, а в полутемных пивнушках.
Мы с приятелями знали наизусть все злачные места города, где из неопрятных кранов могла политься струйка свежего, а не «бодяжного» пива.
Ритуал был священнодействием: заказать крутую пену «Жигулёвского» и, подмигнув буфетчице, сделать «ерша» — алхимически смешать его с вожделенной водкой. Помните ту самую сцену из «Берегись автомобиля» — «Подай им наше, фирменное…»?
Это был наш негласный пароль.

Эти хранительницы разливного счастья, буфетчицы и барышни с перстнями на пухлых пальцах и волосами цвета огненной меди, были настоящими хозяйками положения.
Они «бодяжили» пиво для чужаков, разбавляя  водой.
Но для своих, для тех, кто приходил не первый год и знал все неписаные правила, — для нас они с особой щедростью наливали живое, золотистое, с плотной шапкой пены.

Особой легендой был ресторан «Колос» у автостанции.
Это была особая республика, микрокосм застоя.
Его главным законом было абсолютное, банное равенство.
За одним липким столиком могли сойтись местный интеллигент с потрепанным томиком, усталый дальнобойщик с трассы, мастеровой с завода и личности с откровенно уголовными повадками.
 Все споры здесь решались просто: карточная игра, резкий аргумент в виде кулака, плечевая схватка у стойки — и всё. Возникала своя, грешная и честная, атмосфера благопристойности.

Мы, пацаны, были частью этой экосистемы.
 Источником нашего финансового благополучия служили «вазочки» — мелкие детали, «позаимствованные» с одного из бесчисленных городских предприятий. После удачной «смены», с деньгами в кармане, мы являлись в наш храм.
И начиналось: пиво сменялось водкой, водка — коньяком.
Деньги текли рекой, и под аккомпанемент звонких стаканов и приглушенного мата жила наша молодость — бесшабашная, брутальная, полная иллюзии свободы.

И сегодня, глядя на репродукцию тихого, почти академического «Натюрморта со шляпой и раками» Бориса Шатилова (1938), я невольно думаю об этом контрасте.
Спокойная, замершая вещность картины — и кипящая, гремучая жизнь тех заведений. Будто два параллельных мира: один — для глаз, для выставок, другой — для жизни, для глотка, для братства.
Мир, ушедший безвозвратно, оставив после себя лишь острый, ностальгический привкус солода и воспоминание о простоте человеских отношений, очищенных темным пивом и общим столом.