Поиск ритмического текста

Есть еще одно препятствие на моем прогнозируемом литературном пути, это я сам. Читатель, который дошел до настоящей страницы, обратил внимание на предложения, заключенные в косых линиях (заменяющих курсив). Их сочинил я, и называю их ритмическим текстом: / Мы все учились у А эСа, / Кто глубоко, а кто чуть-чуть,/ Покорны прихотям Зевеса,/ /Искали самобытный путь./

Но я ничего не искал, понимая безнадежность такого предприятия. Однажды я прочитал Валентину Устинову свою катрену, то бишь четверостишие: / Как слаб и жалок человек!/ Чтобы продлить существованье,/ Он лезет в тайны мирозданья / Из ядер мастеря ковчег!/ Валентин Александрович милостиво назвал это сочинение по мотивам Максимилиана Волошина и мудрого Гете поэзией. Сомневаюсь, однако, что найдется человек, который сможет повторить эти четыре предложения на память.

Так получилось, что судьба не подарила мне ни розового коня, ни лошадиного слуха, чтобы скакать в солнечных лучах и слышать грома грохотанье за тысячу верст. Как дышит рыба, я видел, а как «небо осенью дышало» не видел никогда. Подобно одному песенному герою я многократно смотрел на небо, но ни разу не хотел стать соколом и улететь туда, где «горя нэмайе». ( Катериной из хрестоматийной «Грозы» Островского я, естественно, представить себя не мог.)

В детстве у меня был случай, когда я оказался без шеста на льдине, неумолимо отплывающей от берега, и мне для спасения пришлось прыгать с нее и брести по мартовской воде. Герой писателя Виктора Астафьева, подросток, оказавшийся в огромном сугробе, через годы помнил все свои мысли и ощущения. Я же помню только одно тогдашнее чувство: сейчас мне от мамы влетит! Запахи цветов я различал тогда безошибочно, от белой акации до ночной фиалки, но запомнился до сих пор только запах чабреца, который я собирал в лугах, сушил и сдавал за копейки в аптеку. Путешествуя вдоль речки, я смотрел, есть ли где рыба и где какая глубина, производил, так сказать, съемку местности. И даже на берегу Таганрожского залива, наблюдая обрушивающиеся на песок метровые волны, я пытался хотя бы приблизительно исчислить их вес. Одним словом, не поэтическим я вырос человеком. И даже сейчас нет у меня желания прислониться в лесу или парке к дубу в надежде получить от него таинственную энергию и уж тем более обнимать березку. Правда, нет у меня и желания по совету грамотных садоводов спилить на своих двух деревенских яблонях по максимуму лишние ветки; тогда, мол, и яблок будет мешок. Но мне и двенадцати яблок хватает; пусть уж растет дерево по своим законам.

В общем, мне предстояло отойти от лозунгово-тезисного сочинительства и перейти на обычный язык. Но под влиянием каких-то неведомых сил я остался таким же зашифрованным автором, над словами которого нужно задумываться. / Все дальше, дальше юности огни,/ И все милее мамино пророчество:/ Листай спокойно прожитые дни,/ Не нами, Коля, этот мир закончится!/

Самое смешное, что и в лирических текстах я не могу избавиться от этого тумана.

Приведу для примера строки, посвященные Анастасие Раковой. Это вымышленная героиня; Раковы были соседями Московенковых в Таврической губернии, а Анастасия Маскевич, дочь Петра, учителя Императорского Воспитательного дома, была фрейлиной у Великой Княгини Елены Павловны.) / Мы с ней, как два материка/ Разделены судьбой печальной,/ Она в космических войсках,/А я в команде погребальной./ Ей пенсию назначит Кремль,/ А мне Мещанская управа,/ По чину ей шотландский хмель,/ А мне ройяльская отрава./ Ее земной последний путь/ Тройным закончится салютом,/ А мне сколотят что-нибудь/ И препроводят на попутной./ И даже здесь, в сплошном раю,/ Где равенство неколебимо,/Я вновь навытяжку стою/ Перед тобой, моей любимой!/

Вот с таким духовным багажом решил я отправиться в путешествие по литературному пути.