1889-1959. Намсараев Хоца

Талха наймаатай – тархаан баабай, хубса;а наймаатай – хулпаа баабай, то есть – мукой торгует таракан-батюшка, а одеждой – клоп-батюшка. В этом предложении бурят-монгольская рифма (аллитерация) создаёт очень колоритные образы спекулянтов, которые напоминают сегодняшних. Говорят, что приведённое выражение есть в одном из произведений Хоцы Намсараева, который обладал богатейшим бурят-монгольским языком, создающим самые разные картины и образы.
Многие бурят-монгольские имена и фамилии – от природы, вещей, названий предметов, инструментов, другие – тибетские, из пантеона буддийских божеств. Например, Хуса – баран-производитель, тут чисто бурят-монгольское имя, а Намсарай – тибетское имя, означающее божество богатства, хранитель Севера. Сложив их вместе мы получаем Намсарайн Хуса или на русский лад – Хоца Намсараев. В советское время такие сочетания имён и фамилий стали привычными, хотя не всякий сможет расшифровать их.
Он – один из основоположников бурят-монгольской, советской, литературы. О своей судьбе Хоца Намсараев написал в 1945 году.

Стремление

В стремленье к свету счастья и добра
проходят мне отпущенные годы,
и строки из-под моего пера
для песенной рождаются свободы.

Пусть в пенье я не одарен сполна
и голос не силен в напевах долгих,
моих стихов хоть малая волна
да обретёт в душе народный отклик.

И я хочу, чтоб помыслы мои,
найдя в стихах достойную оправу,
стать спутниками светлыми могли
для славных сыновей родной державы.

Пусть песнь моя избегнет грустной доли
пустых стихов, рождённых суетой:
они живут всего лишь день-другой,
назавтра их уносит ветер в поле.

Учиться мне не выпала судьба.
Я сын народа, сын тысячелетий.
Труд, жизнь сама и вечная борьба –
мои учителя на этом белом свете.

Уже не молод я, но в смене дней
чувств не утратил и стремлений лучших.
И счастлив, что приветствую друзей –
Собратьев юных, вслед за мной идущих.

И поколений будущих удел
с высоким солнцем разве что сравнится.
Что в этой жизни сделать я сумел,
чтоб стать грядущего родной частицей.

Какие ждут открытья впереди
меня у будущего перевала.
Какому вдохновенью по пути со мной,
прожившим срок уже немалый.

Друзья, меня простите, вам видней,
но исходя из лучших побуждений,
жизнь предъявляет требованья мне –
душе моей, живой для песнопений.

Мне б жить не умирая на земле,
творить добро из золотых мгновений.
Быть может, свет, струящийся во мне,
дойдет и до грядущих поколений.

1945

Литератору, родившемуся именно в народной среде, наиболее хорошо известна жизнь населения и всех его слоёв. Таковы почти все бурят-монгольские деятели – ламы, писатели, учёные. Один из их Хоца Намсараев, родившийся 9 мая 1889 года в местности Шанаа или Верхней Кижинге Хоринской Степной думы Забайкальской области.
Разве могли предположить в 1892 году его родители, что у них родился основатель литературы бурят-монгольского народа, соглашаясь на просьбу Намсарая Цыбикова отдать в его семью трёхлетнего сына? Так мальчик стал Намсараевым, а имя, видимо, дали ему, исходя из каких-то поверий.
Писателю повезло: когда ему исполнилось восемь лет он встретился с местным грамотным человеком, звали его Дагба Бадлуев, который обучил его монгольской грамоте. Ведь Кижинга испокон веков считается родиной образования бурят-монголов. После того, как Хоца обучился письму и чтению, мир для него изменился, перед ним открылись огромные горизонты. Он стал искать и читать все книги, которые находил в своей местности. Надо сказать, что в конце XIX века в бурят-монгольских семьях книги, написанные на старомонгольском языке, были. Благодаря чтению, у Хоца открылся дар видения, он узрел жизнь в его глубинных смыслах, где были возможности высокого полёта мысли. Будущий писатель увидел нищету и убожество, разврат и низость богачей, лам, унижение и предательство бедняков, скрытые силы и красоту народных помыслов. Он почувствовал реальную историю народа, которая может обрести настоящее развитие, если её организовать и повести.
В сентябре 1918 года Хоцу Намсараева назначили учителем в школу Верхней Кижиги, где обучение велось на бурят-монгольском языке. Можно сказать, что именно с это времени он стал активным участником созидания культурно-национальной жизни бурят-монголов, которая начала стремительно меняться. Всюду возникали агитплощадки, самодеятельные театры. Один из них у себя на родине организовал Хоца Намсараев, который в 1919 году, в тридцать лет, написал и поставил свою первую пьесу «Тьма».
Сюжет произведения характерный для того времени: в бурят-монгольское семье заболел сын, родители, как и положено, пригласили лам, которые взяли щедрую плату за лечение, но вылечить так и не смогли. Пришлось пригласить светского врача, тот взялся за лечение и сын выздоровел. Хоца Намсараев показал реальную жизнь, где было много предрассудков и суеверий, не все ламы обладали знаниями и могли приносить пользу народу. В человеческом муравейнике – все особи разные.
Во второй половине 1920-х годов совместно с писателями Цыденжапом Доном, Бавасаном Абидуевым и Дамбой Дашинимаевым Хоца Намсараев вёл отдел сатиры в газете «Буряад-Монголой ;нэн».
1 сентября 1934 года состоялся первый съезд Союза писателей СССР, где присутствовал 591 делегат, социалистический реализм провозглашён основным методом советской литературы. В этот же год многие бурят-монгольские писатели, в том числе и Хоца Намсараев, приняты в члены Союза писателей СССР.
С 14 апреля по 11 сентября 1936 года Хоца Намсараев в составе делегации писателей Бурят-Монголии посетил Москву, Ленинград, Царское село, Киев, Днепропетровск, Крым, Абхазию, Аджарию, Тбилиси, Ереван, Баку и Махачкалу. Член ВКП(б) (КПСС) с 1925 года. Депутат Верховного Совета СССР 2–5-го созывов.
Думаю, что молодёжи следует почитать ранние рассказы Хоцы Намсараева, где описывается жизнь прошлого, а суеверия сродни современным. Вот короткий рассказ «Взыскание долга».

«Ветхое стойбище Даши Галшинова притулилось за холмом Гонга, неподалеку от одинокой сосны. Со стороны оно кажется черным и лохматым, точно корневище упавшего дерева.
Старый Даша долго болел. Почувствовав приближение смерти, он позвал свою жену, старую Бунжад, и с горечью сказал ей:
– Всю жизнь мы с тобой прожили в голоде и холоде, в горе и бедности. И перед смертью я не выбрался из кабалы, не смог полностью отдать долг Цырену Улегшинову. Скверный он человек. Знаю, пока не опустошит юрту – не отвяжется. Одна у меня надежда – на сына. Мы все сделали, чтобы он всегда был сыт, здоров… Должен и он позаботится о семье.
С этими словами Даша Галшинов умер.
И вот к юрте прискакал Цырен Улегшинов.
– Ну, здравствуй, старая! – крикнул он, не слезая с коня. – Даша сказал перед смертью про долг? Ну, то-то… Не забывай. Чем расплатишься, не знаю. Велик долг. Ежели его взвалить на душу твоего покойного мужа, она не выдержит, рухнет на самое дно ада. – Улегшинов попытался изобразить на лице сочувствие и вздохнул.
– Отдашь долг и даже собачонки у тебя не останется – полаять на прохожего, повизжать около юрты.
Тем же сладеньким голосом Улегшинов закончил:
– Но ты заплатишь… Безо всего останешься, а заплатишь. Правда?
Вот уж будто про него сказано: шерсть у хищного зверя нежная, а повадки жестокие.
Бунжад подняла на Улегшинова заплаканные глаза и проговорила дрогнувшем голосом:
– Что ж делать… Заплатим, конечно. Посмотрите, может возьмёте за долги что-нибудь из вещей?
– Вот это правильно! Рассудительная старуха! – обрадовался Улегшинов. – Я, пожалуй, и в самом деле возьму кое-что…
Старуха не успела ответить, как он вывел из-за загородки рыжую кобылу и единственную корову со сломанным рогом. Бунжад запричитала:
– Смилуйтесь, почтенный Цырен! Дождитесь сына, он скоро вернётся. Поговорите, может, он вам какую работу за долги сделает. Коровёнку-то увезти никогда не поздно. Единственная она, кормилица-поилица наша… Я не думала, что вы её заберёте…
– Замолчи, карга! Как же, стану я ожидать, время тратить. Корова и кобыла не стоят и половину долга. Завтра утром приеду за остальным, заберу, что получше в юрте. Если твоему сыну охота потолковать со мной, пусть ожидает.
Корова жалобно замычала. Улегшинов хлестнул её бичом, дернул за повод кобылу.
– О, боги! – простонала старуха. – Ты, Цырен, злее цепного пса.
Она залилась слезами и упала у порога юрты.
Сын вернулся с охоты вечером.
– Мама, мама! Что с тобой, кто обидел тебя? – Он склонился над матерью, поднял её на руки, уложил в постель.
Старая Бунжад открыла глаза.
– Цыбудей, сын мой, – сказала она слабым голосом. – Цырен Улегшинов отобрал у нас за долги корову и лошадь. Утром он заберет из юрты всё, что захочет…
И она снова заплакала. Цыбудей тоже опечалился, но постарался не показать этого и успокаивал мать:
– Не плачь, мама. Если Улегшинов оберёт нас до последнего, я и тогда прокормлю тебя. Не горюй…
Цыбудей задумался. «У отца не могло быть большого долга, – рассуждал он. – Цырен Улегшинов просто надумал ограбить нас». Цыбудей сжал зубы и вышел из юрты. Чтобы мать не заметила его волнения, он стал снимать шкуру с козы, которую принёс домой.
Настало утро. Весело щебетали птицы: им нет дела до горя старой Бунжад и её сына. А те сидят в юрте, пьют чай. Оба молчаливые, грустные.
Снаружи послышался шум: протарахтела телега, подкатила к юрте, остановилась. Бунжад с тревогой взглянула на сына, сказала:
– Этот изверг явился. Оставит нас нищими. – Она отодвинула свою чашку, повернулась к божнице с бронзовыми фигурками бурханов-богов и зашептала молитву.
Цырен Улегшинов зашёл. Остановился у очага, обшарил юрту хищными глазами. Постоял молча, наслаждаясь чужим горем, потом сказал:
– Ты, старуха, хотела, чтобы я повидался с твоим сыном? Что он отказывается платить отцовский долг? Ах, не отказывается! Умный, видать, у тебя сын, старуха!
Улегшинов похлопал Цыбудея по плечу. Но вот он заметил висящее в изголовье ружье покойного Даши Галшинова. Все охотники знали это ружье, у него даже было имя – «Дашиево чёрное». Меткое ружье. Вороватые глаза Улегшинова вспыхнули жадным огнем. Он сдернул ружье со стены и снова оглядел юрту: что бы еще забрать?
Цыбудей вскипел, но сдержался, сказал спокойно:
– Почтенный Цырен, вы забрали нашу корову-кормилицу, забрали лошадь – помощника в работе, забрали ружье, без которого я не могу идти на охоту. Теперь отправляйтесь. Я бы напутствовал вас такими словами: «Да пропадает с голоду волк, да подохнет в дороге грабитель».
Цырен Улегшинов с ненавистью взглянул на Цыбудея, вышел и юрты, положил ружьё на телегу, уселся сам и неторопливо тронулся в путь.
Цыбудей посмотрел Улегшинову вслед и понял, что тот отправился не напрямик, а в объезд. Недолго думая, парень кинулся через сопку, наперерез Улегшинову. Добежал до дороги, стащил с ноги своей стоптанный унт, положил его на виду, а сам притаился за упавшем деревом. Лежит, поглядывает – не покажется ли подвода.
Ждать пришлось недолго. Улегшинов лежал на телеге, опустив вожжи, и громко разговаривал сам с собою. Вот он доехал до лежащего у обочины дороги унта Цыбудея, остановил коня, нерешительно проговорил:
– Хэ, один унт лежит. Жаль, что не пара. Пара унтов стоит, пожалуй, не дешевле ягненка. Найти бы пару… А один зачем? Даже не к добру. Говорят: «Кто найдет один унт, останется с одной ногой». Нет уж, дальше от беды.
Улегшинов дернул вожжи.
Как только лошадь скрылась из вида, Цыбудей выбрался из укрытия, надел унт и со всех ног пустился наперерез к своему недругу. Забежал вперед, опять снял унт и положил его на дорогу. Скоро опять подъехал Улегшинов, остановился около находки.
– Вот это удача! – обрадованно проговорил он. – Хоть и плохонькие унтишки, но какой-нибудь оборванец купит. Глядишь, не на ягненка и выгадаю! Сбегаю-ка за первым, он тут близехонько…
Улегшинов привязал вожжи к оглобле и побежал по дороге туда, где лежал первый унт.
Цыбудей вылез из-за дерева, подобрал унт, сел в телегу и съехал с дороги. Он ухмылялся и весело понукал коня.
Цырен Улегшинов бежал по дороге, всматриваясь в каждую кочку, в каждый кустик. Унта все не было.
– Где же он? Пора бы, кажется, быть… Неужели ещё дальше?
Пошёл дальше – а унта все нет. Остановился, огляделся, проворчал:
– Что за чертовщина? Неужели кто-нибудь подобрал? Да нет, не должно быть. А может, никого унта и не было? Так, померещилось?
Улегшинов постоял, почесал в затылке, потом решительно засеменил назад:
– Провались эти унты в тартарары! Очень они мне нужны…
Шёл, шёл Улегшинов и никак не мог дойти до места, где оставил коня. «Далеко я забрался, однако», – удивлялся он. Но вот, наконец, и то место. Но что же это такое: ни коня, ни того унта, что лежал на дороге. Улегшинов даже от испуга про усталость забыл. Разглядел следы на пыльной траве, свернул с дороги и побрёл в сторону, в гору.
– Пропала моя рессорная телега, погиб чалый конь, лишился я ружья. Как быть, что делать? – заскулил Улегшинов и, подобрав полы халата, ещё больше заторопился.
След то поднимался в гору, то спускался в долину, то кружил по густой тайге. Улегшинов перестал соображать, где юг, где север. Наступили сумерки. Темнота сгустилась, след потерялся. Улегшинов стал на колени, попробовал нашарить его руками – не нашёл.
– Милостивые боги! – взмолился Улегшинов. Он бросился на землю, прижался к ней, завопил:
- Боги, спасите меня из лап чертей!
Цыбудей видел и слышал всё это, притаившись неподалёку за обгоревшим деревом. Когда Улегшинов вспомнил про чертей, Цыбудей усмехнулся: «Сейчас я тебя проучу!»
Он вымазал лицо углем, пристроил к шапке два кривых сучка, выглянул из-за куста и проговорил сиплым голосом:
– Ну-ка, Цырен Улегшинов, давай потолкуем о том, о сём…
Улегшинов вздрогнул, оперся обеими руками о землю, открыл рот, будто приготовился лаять. Глаза побелели, он, не мигая, уставился на Цыбудея. А тот продолжал страшным замогильным голосом:
– Рыжую кобылу покойного в загородку не впускай. Однорогую корову в стайку не води. Ружьё старика Даши в юрту не вноси. Иначе жизнь твоя будет в опасности, скот будет в несчастии. Кобылу и корову отведи, ружьё отнеси на место. Установим сроком тебе завтрашний день, установим мерой тебе завтрашней полдень.
Цыбудей некоторое время молча смотрел на Улегшинова, потом дико захохотал и выскочил из куста. Улегшинов завопил и от страха упал без чувств. Цыбудей привёл его лошадь, привязал рядом и пошёл домой.
Чуть свет к юрте Цыбудея и старой Бунжад подъехал Цырен Улегшинов. Он молча привязал к их коновязи рыжую кобылу, загнал в стайку корову, прислонил к стене ружьё, вскочил в телегу и, не оглядываясь, стал нахлёстывать коня.
Скоро во всех окрестных улусах узнали эту историю. Бедняки радовались, что Цыбудею удалось обмануть богача Цырена Улегшинова».

Хоца Намсараев автор многих произведений, в числе которых: «Оракул Дамби» (1920), «Тёмная жизнь» (1921), «Кнут тайши» (1948) и других, которые поставлены на сцене, с ними знакомы многие бурят-монголы, родившиеся и жившие в ХХ веке. Он также автор многочисленных стихов и первой бурятской поэмы «Слово старого Гэлэна» (1926), романа «На утренней заре» (1959), повестей «Цыремпил» (1935), «Однажды ночью» (1938), «Луч Победы» (1942), сборника рассказов «Так было» (1936) и многих других произведений.
Писатель внёс значительный вклад в развитие бурят-монгольской литературы. Ему принадлежит большая заслуга и в развитии детской литературы. Тонкий знаток фольклора, Хоца Намсараев осуществил литературную обработку и опубликовал такие народные поэтические шедевры как «Аламжа Мэргэн», «Сагаадай Мэргэн», «Харалтуур хаан».
Своеобразные языковые средства и стиль Хоцы Намсараева уже хорошо изучены и описаны лингвистами, но они непередаваемы на другом языке, несмотря на талантливые переводы его произведений. Билингва всё же не метод передачи всех чувств или ощущений того или иного народа, присущие только его представителям.
С 1957 по 1959 годы впервые в истории, в литературной жизни Бурятии увидело свет пятитомное собрание сочинений Х. Намсараева. Переиздано в 1986-1989 годы.
Хоца Намсараев член Союза писателей СССР (1934), Заслуженный деятель искусства Бурят-Монгольской АССР (1943), депутат Верховного Совета СССР и БМАССР многих созывов, член правления Союза писателей СССР и Бурят-Монголии. Награждён Орденом Ленина и двумя Орденами Трудового Красного Знамени, многими медалями. Могила Х. Ц. Намсараева на Центральном кладбище Улан-Удэ внесена в список объектов культурного наследия как памятник истории. Имя Хоца Намсараева носят:
Бурятский государственный академический театр драмы,
Кижингинская средняя школа № 1 (основана в 1913 году),
Музей литературы Бурятии в Улан-Удэ (открыт в 1989 году к столетию со дня рождения Х. Намсараева),
Улица в городе Улан-Удэ.
Мне довелось знать многих бурят-монгольских писателей второй половины ХХ века, дружить с ними. В силу возраста я не знаком с Хоца Намсараевым, но хорошо знаю факты его биографии из уст сына бурят-монгольского писателя Жамсо Тумунова Батора Жамсоевича Тумунова. Кстати, имя Батор дал ему в 1940 году Хоца Намсараев, удивившись, что мальчику дали имя Владимир. Он потребовал, чтобы у мальчика было бурят-монгольское имя, что и было сделано. Этот факт говорит о духовной силе, литературном таланте и отношении Хоцы Намсарева к своему народу.
Рождённый и выросший вне бурят-монгольских национальных образований, я приобщился к ним и овладел языком много позже, но вначале стал изучать русскую и зарубежную литературу в институте и самостоятельно. Но именно это позволяет мне видеть культурные процессы, происходящие в бурят-монгольской среде изнутри и снаружи, где влияние Хоцы Намсараева несомненно, а чтение его книг обязательно. Главное богатство бурят-монгольского народа – его чарующий и меткий язык, который сохранён в произведениях бессмертного Хоцы Намсараева.

На снимке. Хоца Намсараевич Намсараев в кабинете