Рассказ про украденную Субботу

В детстве Динка была уверена, что её бабушка всего боится. Вы спросите: откуда такая уверенность была у девочки, которая недавно отпраздновала своё четырнадцатилетие? Динке вообще казалось, что бабушке столько лет, что она уже ничего и никого может запросто не бояться. Но факты говорили обратное.
Бабушка, Клавдия Рафаэловна, переехала к ним жить не так давно – месяц назад. Она была в таком почтенном возрасте, что папа просто поставил Динку с мамой перед этими фактами, заявив, что мама не может больше жить одна, да и ухаживать за ней некому. Мама не сопротивлялась, хоть и понимала, что придётся потесниться. Квартира была большая, четырёхкомнатная: одна комната была общей, одна – родительской спальней, ещё одна – детской. Та комната, что была «лишней» служила гардеробной, но на самом деле предназначалась для бабушки, которая «когда-нибудь не сможет жить одна». Так, вздыхая, говорил папа, а мама молча кивала головой в знак согласия, при этом не произнося ни звука. Динка знала, почему мама молчала на этот счёт: если бы она сказала хоть слово, её голос выдал бы те настоящие чувства, которые мама испытывала при одной мысли, что её свекровь, Клавдия Рафаэловна, поселится у них навсегда.

Клавдия же Рафаэловна тоже не очень хотела переезжать, и на это у неё было три серьёзные причины. Причина первая, как говорила Клавдия Рафаэловна своей соседке, была стратегической. Во-первых, в её квартире всё стояло, как положено, как когда-то поставил её муж, Семён Лазаревич. А Семён Лазаревич всё делал по-научному, потому что был математиком. Например, диван  стоял под правильным углом к окну. Не «примерно», не «как попало», а под строго выверенным углом.
Семён Лазаревич объяснял это тем, что свет должен падать так, чтобы не искажалась геометрия лица, и чтобы газету можно было читать без включения дополнительного освещения. Это, кстати, был и вопрос экономии электричества.
А холодильник лучше поставить в этот угол, а не в тот, потому что «у любой вещи должно быть рациональное место в пространстве, Клавочка. Если поставить его туда, куда хочешь ты, то образуется прямоугольный треугольник между столом, плитой и холодильником. Перпендикуляр – самый оптимальный маршрут хозяйки…»

Спорить с математикой было трудно даже Клавдии Рафаиловне, поэтому она только улыбалась, выслушивая научные аргументы Семёна Лазаревича не только по расстановке мебели, но и по поводу любой другой важной покупки в дом. Семён Лазаревич утверждал:
«Дорогая, ты же согласишься, что в правильно организованном пространстве и мысли располагаются упорядоченно! Или ты имеешь, что мне возразить? В природе, Клавочка, всё и всегда стремится к гармонии…» – говорил Семён Лазаревич, с улыбкой глядя на жену.
«В природе, Сёма, может быть», – уклончиво отвечала Клавдия Рафаэловна, переставляя чашки и бокалы в серванте так, как было удобно ей.
На стене висели большие часы с кукушкой, которые почему-то после смерти Семёна Лазаревича шли, когда хотели. Клавдия Рафаэловна просто не знала, что с ними делать. Мастер, которого она вызвала, сказал, что ничего сделать с часами не может.
«Почему? Вы же можете всё!» –  удивилась Клавдия Рафаэловна.
«Их вейс?» – сказал часовщик и добавил: –  Мне кажется, что здесь не механическая поломка. Здесь поломка эмоциональная…»
«Это как?» – ещё больше удивилась Клавдия Рафаэловна.
«Кукушка просто скучает по нашему Сёме…» –  последовал ответ часовщика.

Вторая причина нежелания переезжать жила по соседству с Клавдией Рафаэловной. И звали её Валька. Валька была подругой Клавдии и такой же одинокой женщиной. У Вальки, как называла её Клавдия Рафаэловна, был прескверный характер, к тому же она недолюбливала евреев. Но Клавдия Рафаэловна была исключением из всех Валькиных правил. Женщины стали дружить после смерти Семёна Лазаревича. Когда это случилось, а случилось это, как обычно, ночью, Клавдия растерялась. Она стала стучать в дверь соседки не потому, что они были подругами, а потому, что её дверь была рядом. Валька в ночной рубашке открыла дверь и еле успела подхватить Клавдию: та упала в обморок прямо на пороге. Валька вызвала скорую, милицию и три дня не отходила от Клавдии Рафаэловны. Так они и стали подругами по несчастью в прямом и переносном смысле.

И, наконец, была третья причина, по которой Клавдия Рафаэловна не хотела переезжать. Она просто не хотела становиться обузой, к тому же недолюбливала невестку.
– Я буду им мешать, Валечка, – говорила она подруге. – У них молодая семья, свои разговоры, свои секреты. Я что, буду сидеть и делать вид, что я не слышу?
Что касается невестки, то это была настоящая классика жанра: Клавдия Рафаэловна не то чтобы совсем не любила невестку… Просто она любила сына значительно больше и ничего не могла с этим поделать.
Например, Клавдия Рафаэловна варила борщ, который её Мишенька ел «с выражением восторга». А невестка делала борщ «по-своему».
– Леночка,  солнце моё, свёклу надо тушить отдельно, – говорила Клавдия Рафаэловна таким тоном, которым обычно объявляют государственные реформы на государственных каналах.
– Я знаю, – отвечала невестка, но всё равно делала по-своему.
– Если бы знала, ты делала бы так, как нужно, как положено.
Это был не просто конфликт – это была война цивилизаций.
– Раньше Мишенька всегда носил шарф, – вздыхала Клавдия Рафаэловна.
– Клавдия Рафаэловна, сейчас шарф Миша вообще не носит. Он ездит в машине. А раньше он ходил пешком.

Дело было не только в шарфе – любая перемена сына автоматически записывалась в графу дурного влияния невестки.
Мишенька стал пить зелёный чай? Виновата Елена.
Мишенька отдаёт получку жене? Папа бы такого не вынес…
Мишенька начал говорить «мы решили»?  Мы – это значило, что в их семье всё решала Елена.
Клавдия Рафаэловна всегда любила систему – к этому приучил её муж. Ей нравился порядок и предсказуемость. А невестка ей казалась взбалмошной и противоречивой.
Например, Клавдия Рафаэловна любила сама выбирать селёдку и всегда ездила за ней на рынок. И когда невестка приносила уже разделанную сельдь, уложенную в банку, Клавдия Рафаэловна к ней не притрагивалась. «Это как право первой ночи: мой нож должен отделить голову селёдки от её тела. Ничей другой!» – жаловалась она Вальке.

Но потом случилось несчастье: Валька упала, сломала шейку бедра и больше уже не встала. Так и умерла в больнице. Клавдия Рафаэловна оплакивала Вальку, как самого близкого после Сёмы и Мишеньки человека. Приехавший по её требованию Миша заметил, что мама очень сдала. В квартире была пыль, пол не был таким чистым, как был когда-то при Сёме, холодильник был практически пуст… И после долгих уговоров обеих сторон, было принято решение перевезти Клавдию Рафаэловну в их большую квартиру.

Сборы были печальными: Клавдия Рафаэловна рыдала над каждой вещицей, поэтому Миша пообещал, что квартира останется нетронутой, и что если мама захочет вернуться, то Миша перевезёт её обратно. С горем пополам Клавдия Рафаэловна согласилась на переезд, взяв письменную расписку с сына и невестки, что её вернут на место по первому требованию.

Комнату для Клавдии Рафаэловны отремонтировали быстро, купили новую мебель и поставили добротный шкаф. На стены повесили её любимые картины, портрет Семёна Лазаревича, а в маленький сервантик поставили её любимую посуду.
Поначалу всё складывалось совсем неплохо: Клавдия Рафаэловна редко выходила из своей комнаты и никому не мешала. Динка заходила к бабушке тоже нечасто: школа, кружок рисования,  танцы, уроки – всё это занимало много времени. Когда, всё-таки, заходила, садилась в удобное бабушкино кресло и они имели почти светскую беседу.
– Бабушка, ты опять не выходила сегодня на улицу?
– Почему не выходила? Я выходила на балкон. Очень бодрит, между прочим. Там же февраль, Диночка.
– А что с февралём не так?
– Для пожилого человека февраль – очень опасная штука. К тому же, гололёд. Вот моя соседка Валентина вышла, сломала шейку бедра и больше не встала. Я не готова оставлять это мир и тебя, моя золотая. Веришь?
– Верю. А почему ты маму не любишь?
– Вей из мир! Кто тебе сказал такую гадость? Я её люблю, почему нет? Но, иногда, из педагогических соображений, делаю вид, что нет. Это семейная традиция. Моя свекровь тоже меня так любила. Ты потом поймёшь. Не спеши…
– Скажи, ба, а зачем ты тайком в шкафу свечи зажигаешь? – однажды спросила Динка Клавдию Рафаэловну.
– Какие свечи? Что ты такое говоришь? Ничего я не зажигаю., - испуганно и быстро ответила бабушка, бросив взгляд на шкаф.
– Ба, не ври. Я видела.
– Вей из мир… какие свечи? Ты что, следственный комитет?
– Ба, я видела. В шкафу. Маленькие, белые. И ты что-то шептала.
– Я не шептала. Я… проверяла вентиляцию.
– В шкафу? Со свечками? Ты пожар устроишь с твоей проверкой.
– Динка, не придирайся к пожилому человеку, прошу тебя.
– А зачем ты просишь меня покупать свечи?
– Потому что ты молодая. Тебе продают без вопросов.
– А тебе с вопросами?
– Мне тоже без вопросов, но если бы ты видела, с каким выражением лица…
– Ба, это что… какой-то праздник?
– Нет, Диночка! Какой праздник! Это… просто пятница.
– И что, что пятница?
– Ничего. В пятницу вечером должно быть светло. Мама моя так говорила… Она до войны всегда зажигала свечи по пятницам.
– Ба, так раньше электричества не было, она потому и зажигала.
– Почему не было? Уже было. Но нужен был другой свет… Живой. Поэтому и зажигали свечи, а не лампочки.
– А зачем? Почему именно в пятницу?
– Динка, иди, девочка. Вэк. И не спрашивай. И никому не говори. Обещай, что не скажешь?
– Не скажу, если сама расскажешь мне… Это религия, да?
– Тссс, Дина! Не говори громко такие слова! В наше время слова громче поступков, а здесь и стены имеют уши.
– Значит, всё-таки, религия… Бабушка, нам Вера Степановна говорила, что религия – это опиум для народа. А ещё рассказывала, что тех, кто тайно молится, могут даже посадить в тюрьму.
– Неужели так и говорила? Ужас какой…
– Ба, ты у нас что, антисоветчица?
– Типун тебе на язык! Я ещё какая советчица! Твой дед партийным был, какая религия?
– А вы с дедом тоже свечи в шкафу зажигали?
– С ума сошла? Не в шкафу, конечно!.. То есть, мы их вообще не зажигали! Дина, иди и садись за уроки! Вечер уже.
В дверь раздался стук.
– Клавдия Рафаэловна, Динка, идите ужинать! – позвала Лена свекровь.
Обрадованная Клавдия Рафаэловна подскочила с дивана: она не знала, что сказать Динке по поводу зажжённых в шкафу свечей.

На следующий день как раз была пятница. Динка пораньше пришла из школы и, быстро перекусив, ринулась в бабушкину комнату, чтобы поймать её с поличным.
Клавдия Рафаэловна сразу как-то подозрительно занервничала. Она несколько раз переложила платок с одного плеча на другое, открыла и закрыла шкаф, как будто там лежало что-то очень хрупкое и очень важное.
Зимой темнеет рано. Сумерки подступили тихо и комната сразу стала серой, как старая фотография.
–  Диночка, тебе разве не нужно чем-то заняться? – неуверенно спросила Клавдия Рафаэловна, взглянув на настенные часы, которые с переездом шли правильно.
«Просто Мишенька нашёл хорошего мастера», –  подумала про себя Клавдия Рафаэловна.
– Нет! Завтра же суббота, уроки у нас лёгкие, почти ничего не задали. Я у тебя посижу, можно?
Между ними повисло молчание.
Бабушка подошла к окну, посмотрела на улицу, где уже зажглись фонари. Задёрнула шторы. Потом взглянула на дверь. Потом внимательно посмотрела на внучку.
–  Ну хорошо, –  сказала она тихо. –  Раз уж ты всё знаешь…
Она достала из шкафа маленькие белые свечи, вставленные в два старых серебряных подсвечника. Руки у неё чуть дрожали, но не от страха даже, а от привычки дрожать, когда делаешь что-то сокровенное и важное.
–  Диночка, ты должна понять, что я это делаю не против кого-то, – сказала она, словно оправдываясь. –  Это… За дом. За жизнь. За то, чтобы у нас было тепло, даже если за окном февраль.
Динка вдруг перестала быть сыщиком и стала очень серьёзной.
–  И ты каждую пятницу так?
–  Когда могу. Когда помню. Когда хватает смелости… Понимаешь, девочка моя, у нас когда-то, очень давно, украли Шабес.
– Шабес? А это ещё что такое? – серьёзно спросила Динка.

Сумерки стали густыми, и Клавдия Рафаэловна зажгла первую свечу. Маленькое пламя дрогнуло, будто тоже волновалось. Потом вторую. Бабушка закрыла глаза, несколько секунд стояла молча. Губы её чуть шевелились. Она два раза провела руками над свечками и приложила их к лицу.
«Барух Ато Адойной, Элойкейну Мелех а-Ойлом, ашер кидшону бэ-мицвойсов вецивону лехадлик нер шел Шабес-койдеш…»

Клавдия Рафаэловна опустила руки не сразу. Динка неотрывно следила за бабушкой, но прервать действо не решалась. Свечи в шкафу тихо горели, а в комнате стало так спокойно, будто даже вьюга за окном остановился послушать, что творится на восьмом этаже этой квартиры.
Динка смотрела на огонь, не отрываясь. Клавдия Рафаэловна осторожно села, будто собиралась рассказывать сказку, как делала это, когда Динка маленькой оставалась у них с дедом на ночь. Только сказку не выдуманную, а спрятанную. Когда-то и кем-то отобранную…
– Моя дорогая. Когда пятница уходит, начинается суббота. Шабес. Так называли его мои родители. Это когда дом вспоминает, что он дом, где обитает семья, когда женщина зажигает две свечи и читается молитва на хлеб… Когда все красиво одеты и едят халу… Сёма, твой дедушка, запрещал мне печь халу – он боялся, что запах сдобы по пятницам может привлечь внимание…
– Ба, я не понимаю, почему зажигать свечи и печь халы так страшно? Почему мама никогда не пекла халы?

Клавдия Рафаэловна долго смотрела на огоньки. Они отражались в её глазах, как будто там тоже горело что-то давнее, упрямое, почти забытое.
Как объяснить этой девочке, что на дворе 1974-й год, что в газетах пишут про дружбу народов, а в анкетах всё равно есть графа «национальность», которая для евреев была, есть и будет этой пресловутой «пятой графой», что вслух сейчас многое произносить «не принято»… Как ей, умной и красивой девочке сказать, что лучше быть как все – тише воды, ниже травы и не пахнуть по пятницам сдобной халой? Как преподнести то, что евреи научились жить осторожно, из страха потерять работу, потерять возможность учиться в ВУЗах, да просто потерять спокойствие? Как научить внучку, что своё нужно беречь так, чтобы его не заметили, и что две маленькие свечи в шкафу – это не вызов системе, а способ не потерять свою принадлежность и свою память?
– Почему страшно? – повторила Клавдия Рафаэловна тихо. –  Потому, Диночка, что сейчас такое время, когда лучше нам не выделяться.
Она не произносила слов «партия» и «власть», не говорила про запрет, которого как бы не существовало, но незримый, он присутствовал везде и во всём.
Клавдия Рафаэловна говорила так осторожно, как будто ходила по очень тонкому льду.
– Сейчас принято считать, дорогая, что у всех всё должно быть одинаково. Одинаковые слова, одинаковые праздники, одинаковые мысли. А если ты вдруг вспоминаешь свои, личные мысли, то это тут же становится подозрительным.
–  Но это же просто свечи, ба…
–  Для нас – просто свечи. А для других –  знак того, что есть в этой стране те, кто думает не как все, действует не как все, верит не как все… 
Она вздохнула.
–  Сейчас всё еврейское называют «пережитком прошлого». Как будто память – это какая-то старая мебель, которую надо выбросить.
– Хорошо, а если узнают, что мы зажигаем свечи? – Динка сказала «мы» не задумываясь, как само собой разумеющееся.
– Могут сделать жизнь трудной, и всё тут. Не взять в институт, например. Не дать работу получше. Посмотреть как-то иначе.
Она провела пальцами по краю стола.
–  Твой дед Сёма боялся не халу. Он боялся лишнего внимания. Запах сдобы по пятницам – это ведь не просто запах, золотце моё. Это память. А память сейчас советуют держать при себе.
– А тебе обидно, ба?
– Раньше было очень обидно. Но я понимала: Бог таким образом защищает нас. Он хотел, чтобы ты родилась спокойно, чтобы твой папа получил высшее образование. И дед твой этого очень хотел. Поэтому и запрещал мне зажигать свечи и печь халы. Но я зажигала… Тихо, в шкафу. Сёма мой знал об этом, но не вмешивался, хоть и не участвовал…

Свечи тихо потрескивали.
–  Понимаешь, девочка, советский строй любит, когда человек прежде всего «советский», а всё остальное должно было быть почти невидимым.
–  А тебе не было страшно? Ну, зажигать свечи в шкафу? Мог случиться пожар! Шкаф – он же из дерева…
–  Было. Но знаешь… Если совсем отказаться от своего, страх не уменьшается. К тому же, я знала – Бог не допустит пожара. Дело-то правое, с Его точки зрения…
Бабушка посмотрела на Динку очень внимательно.
–  Я просто старалась не забыть. Для себя. Для тебя…
Динка придвинулась ближе.
–  А теперь уже не страшно?
Клавдия Рафаэловна задумалась.
– Теперь… не так страшно. Потому что ты стоишь рядом. И ты не смеёшься.
–  Можно я тоже зажгу, бабушка? –  прошептала Динка.
Клавдия Рафаэловна посмотрела на Динку и почувствовала какое-то очень тихое счастье!
–  Можно, –  сказала она. –  Только запомни: мы никому ничего не доказываем и не рассказываем. Мы просто зажигаем свет.
Динка встала рядом, зажгла свечу и точно как бабушка провела ладонями над огнём. Потом прижала руки к лицу и шёпотом спросила:
– А что теперь, ба?
– Теперь проси, что хочешь… Бог услышит…
–  Ба, –  тихо сказала Динка, –  теперь я понимаю.
–  Что именно, Диночка?
–  Почему электрический свет – совсем не тот свет.
Клавдия Рафаэловна улыбнулась.
–  Вот и хорошо. Значит, не зря я проверяла вентиляцию столько лет…
10.02.2026
Клайпеда, Литва

Рассказ "Знакомство онлайн": http://proza.ru/2025/11/30/1681