Лорелей

     В городе Дюссельдорф дождь не шёл — он отбивал похоронный марш, задерживаясь маленькими каплями на крыше особняка семьи Вандольф. Капли, повисшие на краях старой, потрескавшейся от времени черепицы, ниспадали на крыльцо особняка. Само здание напоминало мне кость, неправильно сросшуюся после открытого перелома. Стены, некогда серые, как утренний туман, по рассказам моего заказчика, Ангеля Вандольфа, главы семейства, встретили меня в предсмертном состоянии: они были облупившиеся, штукатурка уже отслаивалась, обнажая что-то похожее на бурую глину, а не на кирпичи. Окна же были похожи на источник траура, окружающий эту семью. Где-то стекла ещё держались, но были покрыты паутиной и толстым слоем пыли изнутри. В других проемах зияла пустота либо треснувшиеся стекла. Воздух у особняка был густым, пропитанным запахом не только сырости от дождя, но и праха от уже умирающего здания.
     Зайдя в особняк с Ангелем, обсуждая предстоящий обряд — смерть его дочери Лорелей, — и переступив порог, я был немедленно поглощён смертной тишиной. Звук дождя и свист ветра навсегда остались за массивной дверью, вытесанной из чёрного дуба, на которой, по словам хозяина, ранее были резные узоры шиповника. Теперь же дверь напоминала растерзанного зверя. Узоры были навсегда стёрты, вместо них проступали трещины.
      Мы направлялись к гробу юной Лорелей через цепочку комнат, каждая из которых мне напоминала мучительную агонию, будто сам особняк скорбел над умершей. Глава Вандольфов шёл впереди, держа в руках зажжённую свечу, которая не рассеивала мрак старого здания, а лишь показывала отрывки портретов, висящих на стене, так, что, посмотрев на них, я подумал о том, что в мой взгляд проникло что-то скрытое, что я не должен был видеть. Мы свернули в коридор, стены которого были обвешаны красным, или мне причудилось, но это было похоже на кровь, бархатом, изъеденным молью до такого состояния, что неопытным глазом можно было бы разглядеть кружева. Я счёл свои подозрения насчёт цвета за игры моего хрупкого разума. Наш путь в погребальный зал преграждала дубовая дверь с причудливой резьбой. Она была в лучшем состоянии, чем та, что располагалась у входа. Ангель толкнул её, она отворилась со скрипом, похожим на плач, открыв погребальную комнату, которая не похожа ни на агонию, ни на смерть. Контраст был ошеломляющим. После мрачного и гниющего коридора эта комната была олицетворением пугающего совершенства. Она была убрана с болезненной тщательностью, пол устилал безупречно чистый толстый ковёр пепельного цвета, полки, на которых ничего не было — ни книг, ни паутин. Абсолютная чистота. Небольшой стол из чёрного дуба и два стула с прямыми спинками, обтянутыми пепельным бархатом, украшали половину комнаты. В центре этого непорочного помещения стоял светлый гроб с резьбой, похожей на шиповник; он уже был сделан не из тёмного дуба, а из сосны. Всё это придавало вид некоего ларца, что не разнилось со смертью юной Лорелей.
      Род Вандольфов не славился ни многочисленностью имён в родословной, ни шумным гостеприимством. Это объясняло малочисленность на похоронах юной мисс Вандольф. Здесь находились лишь глава семьи, я — плакальщик, слуга дома Вандольфов — угрюмый старик, стоящий одной ногой в могиле, священник, готовый уже к проведению ритуала, и супруга Ангеля — Мариана. Священник, тощий и бледный, с лицом, напоминавшим потекшую восковую свечу, поднял руку. Он начал читать, но странным образом знакомые мне слова на латыни не обретали священной силы, что я опять счёл за игры своего разума, уставшего от оплакивания мёртвых. Мой черёд настал, когда священник умолк, кивнув в мою сторону. Ангель и его супруга не смотрели на меня, их взгляд был направлен мимо  гроба, они даже не могли посмотреть на свою усопшую дочь. Они выглядели как застывшие статуи, такие же бледные и тихие. Я сделал шаг вперёд, доставая из кармана чёрный кружевной платок. Но едва я раскрыл рот, чтобы издать звук скорби, мой взгляд упал на лицо юной Лорелей, которое приобрело розовый оттенок. Воздух застрял у меня в горле, щёки, что должны были быть мраморно-белыми, отливали румянцем. Что доказывало: она жива. Из моей груди не вырвался погребальный плач, а тихий всхлип. Ангелю, как и всем остальным, было достаточно моего всхлипа. Священник прикрыл тело усопшей тканью. Я заметил маленькое медленное движение ткани. Она дышала. Я клянусь, я видел, что она была жива. Но они не замечали или же делали вид, что не видели её признаков жизни. Я хотел крикнуть, что Лорелей жива, но ком, что застрял в горле, не позволял мне этого. Мир вокруг застыл. Я видел, как Ангель отходил к окну, плечи его были напряжены, священник бормотал молитвы с панической скоростью, слуга стоял в углу, его голова мелко тряслась — то ли от старости, то ли от страха. Что же до Марианы....Я чувствовал её взгляд на себе. Острый и предостерегающий. Я уверен, им она приказывала молчать. Я попытался вновь заговорить, но язык прилип к нёбу. Вместо слов вырвался лишь неуверенный и хриплый звук. Я сделал шаг к гробу, собираясь прикоснуться к умершей, сорвать ткань, доказать себе, что я болен и мне показалось, что девочка действительно мертва. Но старый слуга внезапно кашлянул, будто давая сигнал хозяину дома. Ангель обернулся.

«Довольно, — произнёс он, и его голос был низким, напряжённым. — Ритуал окончен. Ваша скорбь принята».

Вернувшись домой, я не нашёл покоя. Я обдумывал действия людей, дыхание и румянец Лорелей. Я хотел опять свести всё на мой больной разум, но увиденное стояло перед моими глазами, выстраиваясь в чудовищную картину захоронения живой. Это был не бред, это было чудовищное убийство, а я стал живым свидетелем и соучастником. Начало моего безумия было тихим: я не мог спать ночами, мне снилась Лорелей, живая. Я слышал тихое дыхание в своей пустой комнате, оно пульсировало в моих висках. Я перестал выходить на работу, это стало невыносимым. После похорон Лорелей я стал мнительным: замирал и искал в каждом покойнике дыхание, искал доказательства того, что они живы. Потом я начал извиняться перед усопшей Лорелей, я был уверен, что теперь она мертва. И я был в этом виновен. Я клянусь, что слышал её голос, что она винила меня в своей смерти. Я не выдержал: взял тот платок с её похорон, я его хранил, обмотал вокруг своей шеи и потянул. И тихая темнота накрыла меня, здесь я не слышал голос юной Лорелей.