Беатрикс

          В этот год осень пришла рано. В конце августа ветер уже срывал с деревьев пожухлые листья и гнал их по пыльной дороге к моему дому, заметая в щели между досками крыльца. Я сидел в обветшалом кресле, доставшемся мне от покойного прадеда. Мой взор упал на окно, чьи стёкла были покрыты тонким слоем пыли. В это мгновение моим главным занятием стало изучение причудливых узоров серой пелены.
          Клянусь Богом, любой, кто бы меня увидел, принял бы за кататоника. Виной всему была Беатрикс.
         Пятнадцать лет прошло с того дня, когда мне, старому ремесленнику, принесли её на руках, закутанную в чей-то тяжёлый похоронный платок. Ей было пять лет. Она не плакала. Просто сидела на руках у вдовы городского смотрителя, смотрела на меня огромными, почти чёрными глазами и молчала. Из сбивчивого рассказа женщины я понял: мать малышки сожгли на костре по подозрению в колдовстве.
         Я приютил её. Растил чужого ребёнка, не замечая за ним  никаких странностей. Я с самого детства не верил в колдовство — был уверен, что это злые выдумки аристократии. Для меня она была сиротой, единственным близким человеком в этом пустом доме за всю мою долгую жизнь. Я учил её обращаться с инструментами, делил с ней последние крохи хлеба и верил, что  молчание девочки — лишь плод горя от потери матери. Девочка росла послушной, но со временем у меня появилось подозрение, что её недуг куда глубже: Беатрикс не просто не хотела — она не издавала ни звука. Даже когда острый нож случайно соскальзывал и ранил её тонкие пальцы, Беатрикс молча смотрела на капли крови, выступавшие на коже. У неё не было друзей, да она в них и не нуждалась. На свои скудные гроши я покупал ей книги об истории и искусстве, но она никогда не брала их в руки. Беатрикс любила иное: она собирала речные камни у реки, протекавшей неподалёку, чертила на них замысловатые символы и оставляла их у крыльца дома, выстраивая в странные, только ей понятные ряды. Соседи обходили наш дом стороной, завидев эти странные подношения на пороге. Они боязливо крестились и шептались: "Ведьма!" Однажды я поднял один из её камней, решив рассмотреть символ поближе. В то же мгновение Беатрикс изменилась в лице: её черты заострились, а взгляд стал тяжёлым. И вдруг она заговорила. Голос был тихим, похожим на змеиное шипение. Она не просила — она угрожала мне, требуя немедленно вернуть камень на место. Я застыл, выронив камень. Беатрикс стояла в тени, и её молчание, которое я годами принимал за душевную травму, оказалось тем самым, во что я отказывался верить до последнего. Но даже тогда, напуганный до дрожи, я упрямо пытался найти логическое объяснение. Я твердил себе, что это странное поведение — лишь новое странное проявление её болезни, а шипение — плод моего воображения.
      Возвращаясь к настоящему времени, я могу с уверенностью сказать: это не было симптомом или выдумкой. Вчера Беатрикс исполнилось двадцать лет. Она изменилась — из маленького большеглазого ребёнка превратилась в девушку странной, нездешней красоты. Она не была похожа на других, и в этом крылся какой-то первобытный ужас. Её лицо стало смертельно-бледным, а движения — неестественно плавными, напоминавшими скольжение. В ней не оставалось ничего живого: Беатрикс напоминала то ли призрака, то ли ожившую античную статую, холодную и безмолвную. Её привычки не ушли: она всё так же собирала речные камни, царапая обломками кремня пугающие знаки. Говоря о её дне рождения: стоило ей выйти за порог, как небо над нашим домом тяжелело. Сначала появилась одна, затем вторая, и вот уже целая стая ворон кружила над ней в вышине. Птицы не кричали — они парили в жутком безмолвии. Я смотрел на это, и ком застрял в моём горле — я не мог произнести ни слова. Но Беатрикс оставалась пугающе спокойной. Для неё этот чёрный вихрь в небе был чем-то совершенно естественным. Она что-то бессвязно бормотала себе под нос. Мой слух отказывался воспринимать её речь — слова были слишком тихими, едва уловимыми. Но постепенно бормотание становилось всё громче, и я с ужасом осознал: это был не человеческий язык. Звуки были похожи на крики ворона — резкие, гортанные.
     Спустя два часа Беатрикс впала в глубокую горячку на том самом потрепанном кресле. Вороны всё ещё кружили над крышей нашего дома, наполняя воздух тревожным шумом. Её тело сотрясала дрожь, а лицо, обычно бледное и застывшее, теперь горело лихорадочным румянцем. Тонкие пальцы девушки судорожно впивались в подлокотники, словно она пыталась удержать ускользающую жизнь. Из её губ срывались ломаные, едва слышные слова на латыни. Внезапно шёпот затих, и она медленно открыла глаза, полные немой боли. Она указала дрожащей рукой на окно, и я замер: на стекле снаружи, одно за другим, начали проступать отпечатки птичьих лап. А вечером Беатрикс умерла. Её уход был таким же тихим, как и её жизнь в моём доме. В ту минуту, когда её дыхание оборвалось, стая ворон мгновенно замолчала.
     Вспоминая всё это, я могу с уверенностью сказать: Беатрикс была ведьмой, как и её мать. Утром, выйдя из дома, я наткнулся на ворона, лежащего прямо у порога. Его глаза — огромные, чёрные —  были точь-в-точь как у моей воспитанницы. Птица была мертва уже около семи часов — ровно столько же прошло с момента последнего вздоха Беатрикс.