Двенадцатый час

Следователь Корсаков, потерявший дочь из-за нехватки денег на лекарство, ведет дело отца, который пошел на грабеж ради спасения своей семилетней девочки. Закон требует приговора. Совесть — свободы. Цена выбора — пятнадцать лет колонии или нарушенная присяга. История о том, можно ли остаться человеком, когда правила перестают работать.
 
                Двенадцатый час
Майор юстиции Корсаков ненавидел утро.
Особенно тоскливое, промозглое, когда за окном висело не небо, а мокрая простыня. Он сидел в кабинете, спиной к обогревателю, который громко щелкал и вонял горелой пылью. Перед ним лежало дело.
Нападение на инкассатора. Статья 162, часть 4. От десяти до пятнадцати лет.
— Очередной урод, — хмыкнул Корсаков, перебирая бумаги. — Глаза б мои не глядели.
Задержанный Андрей Андреев сидел в «обезьяннике» уже третьи сутки. Молчал. Просил только телефон. Ему не давали. Потому что Корсаков знал: если человек просит телефон, значит, ему есть что терять. А если есть что терять, он сознается. Это вопрос времени.
Корсаков поправил китель. В зеркале напротив отразилось усталое, точно высеченное из серого камня лицо. Когда-то здесь жили глаза жены и смех дочери. Теперь — только тени.
Пять лет назад его дочь Катя сгорела за три месяца.
Лейкоз.
Врачи разводили руками. Денег не было. Лекарства — заграничные, дорогие, почти недоступные. Корсаков тогда продал машину, взял кредит, копал землю носом. Не успел. На три дня опоздал.
С тех пор он перестал верить в «хороших людей, попавших в беду». В этой жизни каждый сам за себя. Если ты нарушил закон — сиди. Нечего разводить сырость.
— Ведите этого, — бросил он оперу. — Андреева.
Андрей вошел, споткнувшись о порог.
Ему было под сорок, но выглядел он на шестьдесят. Мятая рубашка, руки крупно дрожали, под глазами — черные ямы. Он не выглядел бандитом. Он выглядел как человек, который слишком долго не спал.
— Садитесь, Андреев.
Корсаков начал спокойно, почти ласково. Это был его метод: сначала дать иллюзию безопасности, потом надавить.
— Вы понимаете, что у вас нет шансов? Пистолет — муляж. Камеры вас зафиксировали. Деньги изъяты. Единственное, что вы можете получить — снисхождение. Чистосердечное.
Андрей поднял глаза. В них не было страха. Была только дикая, затравленная мольба.
— Гражданин следователь… дайте мне позвонить. Пожалуйста. Всего один звонок.
— Успеете. После приговора.
— После будет поздно! — вдруг выкрикнул Андрей и дернулся, насколько позволяли наручники. — Она умрет!
Корсаков поморщился.
— Прекратите спектакль. Ваша жена здорова, у вас нет детей…
— У меня дочь! — перебил Андрей. Голос его сорвался. — Соня. Ей семь. Она в Первой детской, реанимация. У нее… — он запнулся, проглотил комок. — Лейкоз.
Корсаков замер. Ручка в пальцах остановилась.
— Им нужен был укол. Знаете, сколько стоит? Полтора миллиона. У меня нет таких денег. Банки отказали, я на коленях стоял перед друзьями, я все продал что мог… не хватило.
Он говорил, и каждое слово падало в тишину кабинета тяжелыми каплями.
— Мне сказали: нужна половина сразу. Потом остальное. А сроки поджимают. Врачи сказали — успеть до среды. Сегодня понедельник. Я уже не знал, куда бежать.
— И вы решили ограбить инкассаторов.
— Я хотел напугать. Муляж. Я бы отдал деньги обратно! Я бы все вернул, только пусть Соня… — он всхлипнул, закрывая лицо скованными руками. — Она же маленькая совсем. Она боится темноты.
Корсаков молчал. В висках стучала кровь.
«Денег не было. Лекарства дорогие. Почти недоступные».
Он смотрел на Андрея и видел себя. Пять лет назад. Ту же безнадегу. Тот же пол в приемной, где он просидел всю ночь, потому что некуда было идти.
— Почему вы не обратились в фонды? — спросил он хрипло.
— Обращался. Очередь. Сбор идет полгода. А у нее — дни.
Корсаков отодвинул папку. Встал, подошел к окну. Дождь хлестал по стеклу, как тогда, когда он хоронил Катю.
— Сколько не хватало? — спросил он, не оборачиваясь.
— Триста тысяч.
— Из-за трехсот тысяч… вы перечеркнули себе жизнь.
Андрей тихо ответил:
— А у меня и не было жизни. Была только она.
Корсаков остался один.
Он сидел над чистым бланком постановления. Слева лежал Уголовный кодекс. Справа — рапорт оперативника: «Андреев характеризуется положительно, ранее не судим, на иждивении больной ребенок».
Закон гласил: наказание. Любой суд  скажет — виновен. Жалость — не оправдание.
Но правда? Справедливость?
Корсаков вспомнил тот день, когда ему сказали: «Вашей дочери нужен препарат. Его нет в стране. Нужно ждать». Он ждал. Он был законопослушным гражданином. Он никого не грабил. Он просто ждал, пока таяли часы жизни его ребенка.
А этот — не стал ждать.
И сейчас его Соня в реанимации. И если Андрей не вернется сегодня… или завтра… Если она не получит укол…
Корсаков зажмурился.
«Ты не имеешь права, — сказал он себе. — Ты следователь. Ты присягал. Ты не Бог».
Потом открыл глаза и взял ручку.
Он переписал показания. «Муляж пистолета, угрозы не подтвердились». Он «забыл» приложить к делу справку из хосписа, которую нашли в кармане Андрея. Он изменил квалификацию.
Это было подлогом. Это было преступлением. Это был конец его карьеры, если вскроется.
Но когда он подписывал постановление об изменении меры пресечения на подписку о невыезде, рука его не дрожала.
Андрея привели для ознакомления с бумагами. Тот прочитал, поднял глаза, полные недоверия.
— Я… я могу идти?
— Вам позвонят, — сухо ответил Корсаков. — Не покидайте город.
Андрей шагнул к двери, остановился. Обернулся.
— Спасибо.
Корсаков молчал, глядя в бумаги.
— Вы даже не знаете, как ее зовут, — тихо сказал Андрей. — Соня. Я… я ей скажу. Что есть добрые люди.
— Идите, — голос Корсакова сел. — Идите уже.
Дверь закрылась.
Корсаков остался один. В тишине кабинета было слышно, как шуршит дождь.
Прошел год.
Корсаков уволился через месяц после того дела. Сначала была служебная проверка — кто-то настучал, что «дело Андреева развалили». Но доказательств не нашли. Корсаков написал рапорт «по состоянию здоровья». В сорок пять лет.
Октябрь снова встретил его дождем.
Он стоял на автобусной остановке, кутаясь в потертое пальто. В руке — пакет с продуктами. Хлеб, молоко, творог. Одинокий ужин в пустой квартире.
Рядом притормозила машина. Старенькая, побитая жизнью, но чистая внутри. Открылась дверца.
— Пап, ну ты чего? Мы опоздаем!
Корсаков поднял голову.
Из машины выскочила девочка. Лет восьми. В ярко-розовой куртке, с двумя смешными хвостиками на голове. Щеки румяные, глаза горят. Совсем не похожа на ту фотографию из больничной карты, которую Корсаков видел год назад.
— Соня, стой! — крикнул водитель, выходя следом.
Андрей.
Он почти не изменился. Все такой же сутулый, усталый. Только взгляд — другой. Живой.
Девочка кружилась под дождем, ловила капли варежкой.
— Пап, смотри! Я вырасту большая!
— Ты уже большая, — улыбнулся Андрей.
Он взял дочь за руку. Они пошли через дорогу, к парку. Девочка что-то щебетала, прыгала через лужи, и ее смех разбивал серую мглу на тысячи осколков.
Андрей остановился. Повернул голову.
Он смотрел прямо на Корсакова. Секунду. Две.
Корсаков замер.
Он ждал узнавания. Ждал благодарности. Ждал хоть чего-то.
Но Андрей просто кивнул. Чуть заметно, одними глазами. И улыбнулся.
Так улыбаются, когда встречают старого знакомого в очереди за хлеб. Тепло. Смиренно. Без лишних слов.
Потом он подхватил дочь на руки и закружил. Девочка визжала от счастья.
Корсаков смотрел им вслед.
Дождь стекал по его лицу, но он не чувствовал холода. Он чувствовал только, как что-то теплое, давно забытое поднимается внутри, сжимает горло, жжет глаза.
Он не плакал пять лет.
С тех пор, как закрылась крышка маленького белого гроба.
Сейчас по его щеке медленно, нехотя скатилась одна-единственная слеза. Он не стал ее вытирать.
Подошел автобус. Корсаков не поехал. Он стоял под дождем и смотрел, как вдалеке мелькает розовая курточка.
Он нарушил присягу.
Он преступил закон.
Он потерял карьеру.
Но там, в лужах, прыгала девочка, которая теперь не боится темноты.
И это стоило всего.