Оформитель

Посвящается моей матери –
Тамаре Леонидовне Журавлевой


                Парамедицинская быль

         То, что жизнь прекрасна и полна неожиданностей – это уже закономерность, с которой мы сталкиваемся ежедневно. Если первая часть аксиомы не вызывает никаких споров или обсуждений, то вторая является как бы стимулятором нашего жизненного процесса. Эти самые неожиданности, будь они позитивные или негативные, сопровождают нас по жизни, заставляют попадать в различные ситуации, а процесс нахождения правильного пути выхода из них – это и есть сама жизнь.
         В конце второй части «Записок педиатра» я обещал, что по мере возможности буду продолжать знакомить вас с эпизодами своей жизни. Но с некоторыми особенностями – одни в какой-то мере касаются медицины, а где-то другие – этапами моего пути в медицину. Поэтому одни хочу назвать парамедицинскими или, по-русски говоря, околомедицинскими. Они имеют общее происхождение – неожиданность – их ведь могло и не быть, если бы…
         Как я писал в «Записках педиатра», наша семья, вернее, её члены, была отмечена свыше способностями к музыке, рукоделию, причём в широком понимании этого слова. Сюда относились: шитье, вышивание, вязание, рисунок как карандашом, так и акварелью, маслом, оформительством, резьбой по дереву и в какой-то мере дизайном, и вообще всё, что называется одним словом – искусство.
         Лично я занимался меньшей частью из всего перечисленного, но то, о чём я хочу рассказать в ряде эпизодов – художественное оформительство, и какую неожиданную роль в моей жизни сыграло это удивительное увлечение. Моим непосредственным руководителем была мама – настоящий профессионал своего дела.
         Как указано в моей трудовой книжке, четыре доинститутских года я проработал в геодезии. Лето проводил в тайге – полевые сезоны в Якутии длились четыре-шесть месяцев, в зависимости от вида осуществляемой работы (нивелировка, топографические наблюдения и т. д.). А после окончания сезона полевых работ, когда лесные бродяги возвращались в свои экспедиции, начиналась обработка собранного летом материала или камеральные работы. Производилась систематизация полевого материала, его обработка и конечная стадия – создание этого отчёта в виде книг определённого размера. Туда же включалось создание титула такой книги в коленкоровом переплёте, и по необходимости в текст отчёта делались от руки вставки в виде схем, чертежей, отдельных фрагментов карт, рисунков геодезических знаков. А главное, надо было, исполняя этот стандарт, делать пояснительные подписи классическим геодезическим шрифтом. Вот этот раздел работы поручался производить отдельным работникам экспедиции, владеющим навыками чертёжника, отчасти имеющим навыки рисовальщика и умеющего работать с геодезическими шрифтами. В эту группу часто включали и меня. Находясь в то время в относительно юном возрасте шестнадцати-двадцати лет, я, благодаря маминым урокам, был одним из оформителем этих книг.
         Вашему вниманию хочу предложить один достаточно яркий эпизод из этого периода моей жизни. Кстати, по нему можно будет судить о степени моего универсализма и умения извлекать пользу из этой свалившейся на меня неожиданности.
Итак! Первая половина апреля 1965 года. Якутия. Посёлок дорожников, обслуживающих отрезок автотрассы Алдан – Якутск – Невер, Верхняя Амга. Посёлок небольшой, домов пятнадцать-восемнадцать, но, тем не менее, имеется свой магазин, медицинский пункт, клуб и баня.
         Немного о бане: работала по выходным, мужской и женский дни. Но нас, бригаду геодезистов-нивелировщиков, прибывших в посёлок как начальный пункт нашего шестимесячного сезона, всего на месяц, местная администрация обслуживать отказывалась. Причины разные, но не существенные. Похоже, просто не хотели пускать посторонних в свой устоявшийся быт, несмотря на предлагаемую оплату и уход за собой в самой бане. Нас же – тринадцать мужиков – таков был состав бригады, фрагментарная помывка своих тел в двух тазах на кухне нашего общежития никак не устраивала, тем более что баня была в ста метрах от нашей кухни. Видит око, да зуб неймёт!
         Погода на улице чудесная! На подходе северная весна. И хотя это был уже апрель, признаков настоящей весны не было видно. Зато температура до -25;С была только ночью. А солнце! Светило с самого утра до позднего вечера. На небе ни облачка. А солнце! Такой яркости на фоне нежно-голубого неба я потом больше нигде не встречал. Если взглянуть хотя бы секунд на десять прямо на солнце, то ты слепнешь минут на сорок! Ничего не видя, только разноцветные круги, заполняющие все поле зрения. И яркий свет! Тогда уходишь, почти ощупью до своей кровати, ложишься, закрываешь глаза и лежишь. Минут через десять можно, открыв глаза, видеть силуэты людей, почему-то в окружении разноцветного радужного сияния, напоминающего невидимую в реальности ауру! Причём подвижную, повторяющую всё, даже мелкие движения тела, любой его части. Например, пальцев. Просто чудо какое-то! А ещё минут через двадцать зрение приходило в норму. Поэтому все мы были вынуждены носить весь день затемнённые очки. Иначе вместо работы всю весну любовались бы одной аурой, потеряв всю заработную плату.
         Место расположения посёлка тоже практически без всяких посторонних усилий прямо вынуждало нас весь день, работая или отдыхая, находиться на улице. Потому что просто нереальная, первозданная красота сопутствующей посёлку территории заставляла нас любоваться окружающим миром. И возникало острое желание понять это природное чудо, принять его в себя, надёжно и бережно уложить в потаённый уголок своего сердца и при всяком удобном случае извлекать его из хранилища и наслаждаться этой картиной! Удивительно, но вот прошло уже шестьдесят лет с того самого апреля, а видеоклип того времени не потерял в своей первозданной красоте абсолютно ничего! И пересматривая, вспоминая его уже в миллионный раз, поражаешься – неужели всё это было наяву?
         А сейчас попытаюсь своими словами описать это чудо. Не уверен, получится ли? Не зря говорят, что лучше один раз увидеть. Но у многих людей чувство фантазии, романтизма, умения в простой травинке увидеть чудо, развито хорошо. И вот на это у меня надежда. В это я искренне верю.
         Выхожу ранним утром на крыльцо и осматриваюсь по сторонам – всё на месте. Наш посёлок располагается как бы на дне огромной воронки, которую пересекает горная речка, вернее начальный, горный участок истока реки Амга. Её, в свою очередь, так же пересекает сама автотрасса жизни, почти всего севера Якутии. Края воронки полого поднимаются вверх, опять же не так высоко, метров до двухсот-двухсот пятидесяти от уровня речки. И вся поверхность этой воронки от речки и до самого верха покрыта что ни на есть дичайшей, могучей, просто местами волшебной по красоте и размаху, безбашенно вызывающе вольной и абсолютно свободной в этом великолепии тайги!
         Всё это великолепие состоит из сплошной массы деревьев – в основном хвойных пород – лиственница ближе к верху воронки, а серпантинами, в  середине, сосны, да не простые – в постоянно солнечных местах – мачтовые, высоченные и стройные. Попадаются ели, все как на подбор разлапистые, пушистые, по моим ощущениям, красота этих елей сравнима со стандартами кремлёвских ёлок! По самому низу, ближе к речке можно увидеть и березняк, растущий в виде отдельных рощиц. И вся эта лесная красотища как бы воплощает несгибаемый дух и величие не только самих деревьев, но и людей, населяющих этот край. Стройные, высокие, иногда до тридцати-сорока метров в высоту и неохватные у земли, как бы олицетворяют собой величие, силу, непоколебимый дух природы севера.
         Самый же верх воронки очерчивает линию горизонта. Но и здесь очередное волшебство – будь края воронки хоть метров на сто выше, то линия горизонта не была бы такой безбрежной. А так смотришь, смотришь и уже сам себя спрашиваешь – а такое в жизни бывает? И ещё хотелось бы посетить этот уголок нашей земли не на исходе зимы, когда всё покрыто сплошь снежным покровом, а летом, когда тайга оживает и расцветает в полную силу! Да, нет ничего краше и величественней самой матушки природы!
         Однажды, уже прожив в Верхней Амге недели две, во время обеденного перерыва сидим у себя в столовой и занимаемся плановым приёмом пищи, как в дверь постучали. После приглашения войти в столовую зашёл глава местной администрации (по тем временам – председатель сельсовета), поздоровался, пожелал хорошего аппетита и, отклонив предложение пообедать с нами, обратился к нашему бригадиру. Вопрос прозвучал следующим образом:
         – Выручайте, ребята! Я к вам за помощью. Через четыре дня праздник 1 мая, нам надо над клубным крыльцом вывесить лозунг «Да здравствует 1 мая!». Есть кумач (материя красного цвета для написания лозунгов, транспарантов), но нет человека, чтобы этот лозунг написал. Вот я и подумал – всё-таки геодезисты, полевики – они своих не бросают. Да и люди они рукастые, всё умеют. Выручайте! А я могу и деньгами или чего ещё помочь!.
         Наш бригадир аж поперхнулся:
         – Всё можем, даже надписи на подковах тульской блохи прочитать. Нивелир имеется, немецкий, а он в 40 раз увеличение даёт! А вот только спеца по лозунгам чего-то я в своей бригаде не видел. Извини», – ребята дружно закивали головами.
         Смотрю, мужик совсем расстроился, обмяк, голову опустил:
         – К кому же мне теперь обратиться? Хотел посёлку настроение поднять перед праздником, а тут…», – он махнул рукой, извинился и уже собирался вставать со стула. Жалко стало сельсоветчика – всё-таки о своих людях по-честному печётся. Поднимаюсь из-за стола и говорю ему:
         – Не надо так расстраиваться, могу выручить Вас! Сколько даёте времени на работу?
         Он чуть со стула не упал:
         – Ну, день, два!
         Я говорю:
         – Тогда пошли, покажете мне, где работать и что у вас есть!
         Моя же бригада впала в ступор – я у них самый младший – мне 16 лет только было – а тут вдруг ещё и оформитель. Даже наш бригадир нижнюю челюсть на стол опустил. Я молча вышел из-за стола и спросил у начальника разрешения на отлучку. Он только спросил меня:
         – Справишься? Не подведёшь?
         Я кивнул головой, и мы с председателем пошли к выходу.
         Он повёл меня в клуб. Хорошая, ухоженная изба, зрительный зал, экран для показа фильмов. А за сценой хороших размеров комната – подсобка с большим длинным столом (что мне и надо было – на полу писать неудобно, трудно контролировать пропорции). Я попросил показать кумач, спросил про размеры, которые ему были нужны, куда будут вешать. Под конец задал вопрос про кисти и краски. Ответ мне не понравился – углём, что ли писать? И задумался. Мой собеседник просто сел на стул и опустил голову:
         – Если бы я заранее знал, что всё закончилось, то в город заказал бы, а сейчас распутица, переправы закрыты. Хоть вертолёт вызывай.
         Я посмотрел на него – раз чувство юмора не утрачено, то выход найдём. Ещё чуть-чуть подумал и сказал, что ладно, с вертолётом можно подождать до Дня Победы, а вот лозунг я всё равно напишу. Тогда он коротко спросил, что мне ещё надо будет? Я сказал, что мне нужна одна банка сгущённого молока и коробочка зубного порошка (благо, и то, и это было в изобилии в поселковом магазине). Теперь наблюдаю, как вторая за сегодняшний день, челюсть легла на стол:
         – Шутишь?
         – Нет, – говорю. – Неси, что я просил, а завтра к вечеру вешать лозунг будем.
         Через пятнадцать минут заказ стоял передо мной. Тогда я попросил у него ключи от клуба, предупредил, что буду работать в свободное время. А как закончу – дам знать.
         Расстелил на столе кумач, предварительно подложив под него три слоя газет, чтобы краска не растекалась и впитывала её избыток. Нашёл карандаши, линейку и набросал предварительно эскиз будущего лозунга. Писать решил на следующий день – надо было изготовить плакатные перья. Закрыл клуб и ушёл к себе.
         Шёл и восхищался собственной матерью – это она открыла мне секрет, как писать лозунги при помощи сгущёнки и зубного порошка. Правда, изделие получится хрупкое – до первого дождя. Но у меня первый дождь планировался как минимум через месяц. Так что пока всё как положено.
         Придя домой, взял топорик и направился к дровам, что были сложены у забора. Разыскал прямослойный берёзовый чурбачок, наколол штук пять лучин шириной около пяти сантиметров. Потом острым ножом один из концов зачистил примерно до полмиллиметра в толщину. Обрезал лучину. Получил прототип плакатного пера длиной двадцать пять сантиметров, чтобы удобно ложилась в кисть руки, как писчее перо. Затем нашёл кусок наждачной бумаги и пишущий конец отшлифовал по максимуму. То же самое проделал с остальными лучинами. Смочил их в воде и попробовал пишущие поверхности на газете – всё сложилось. Можно идти и творить, творить на кумаче предпраздничное настроение.
         В клубе в небольшой миске смешал молоко и зубной порошок, тщательно перемешал, добавил чуточку воды – раствор получился как надо. И краска готова!
         На кусочке кумача попробовал все перья. Выбрал то, что легко скользило по материи, ровно вела линию нужной ширины, без брызг, разводов и взялся за работу.
         Через полтора часа «Да здравствует 1 мая!» радовал глаз изящностью шрифта, его аккуратной прорисовкой и без огрехов. Сел, с удовольствием закурил. На кумаче ещё оставалось немного места, а в миске – немного краски. Подумал-подумал и пририсовал несколько цветков яблони – одного из символов 1 мая. Получилось очень даже ничего, тем более что рисуя одним белым цветом, я накладывал его на лепестки очень тонким слоем, да так, что просвечивал кумач, а лепестки смотрелись розовым цветом – как настоящие!
         Пошёл за заказчиком. Тот долго стоял молча – и не мог понять, как такое возможно, используя только, сгущёнку и лучинки? Я ему сказал, чтобы до вечера сушился, а потом можно вешать. Он захлебнулся в благодарностях, но я, улыбаясь остановил его фразой:
         – А чем расплачиваться будете?
         Он ответил:
         – А что хочешь?
         – Баня! Два раза в неделю, воду обеспечим сами, и там же разрешите стирать бельё – в тазиках только носки помещаются, а гигиену блюсти надо!
         – Всё будет, всё, раз обещал, только скажите, когда, и будет вам банщик!
Я ответил, что посоветуемся и скажем, по каким дням, чтобы порядок был. Так и расстались.
         Когда сказал нашему начальнику и ребятам про баню, они долго кричали: «УРА!». Первая баня состоялась в тот же вечер.
         А с председателем при встрече мы всегда раскланивались и жали друг другу руки. А он обязательно добавлял: «Вот тебе и сгущёнка!».

                И не только
         К разряду неожиданностей можно отнести мой интерес и любовь к рисованию. Возможно, это появилось лет в пять-семь. И вот почему.
         Моя мама, Тамара Леонидовна, как я уже не раз упоминал раньше, была наделена многими природными талантами к искусству. Вспоминаю вечера, когда мама, сидя за столом, почти всегда что-нибудь рисовала. Арсенал техник и методик рисования был у неё поистине неисчерпаем. Она занималась этим ещё со школьной скамьи.    Сохранились некоторые её эскизы в карандаше, акварели, а большего в то, предвоенное и военное время не было. Разве только натуральная сажа, но она, в отличие от художественной, просто не подлежала хранению в силу своего химического состава. Поразительно, но я ещё тогда отметил, все её рисунки были наполнены радостью, весельем, счастьем и, конечно, изяществом. Она много читала и часто прочитанное являлось темой её многочисленных набросков и эскизов, иногда очень удачно дополнявших иллюстрации этих книг. А авторы-иллюстраторы были тоже из категории романтиков, фантазёров, жизнелюбов, влюблённых в свои персонажи. Окружающий их мир – светлый, солнечный и всегда бесконечно мудрый, но с хитрецой и улыбкой. Так что её заочными учителями были Иван Билибин, Юрий Васнецов, Борис Дехтерев. Позднее, уже в 1960-1970 годы, когда в Якутию стало поступать значительное количество художественной литературы, тогда же появились новые по характеру подачи своих поистине волшебных творений для нас новые имена – Владимир Сутеев, Иван Семёнов. А вот журнал для детей «Весёлые картинки» просто поразил появлением в нём Михаила Битного. Мы с мамой с нетерпением ждали выхода каждого последующего номера. А выход в свет «Буратино» с иллюстрациями Леонида Владимирского был просто взрывом вселенского масштаба! Что ни рисунок, то безграничное погружение в мир волшебства, недетского детства, фантазии и восхищения удивительным талантом художника. И ведь, писал он действительно, не только для детей! И вот под влиянием всего этого вместе взятого я стал потихоньку подсаживаться к маме, а она в свою очередь с нежностью приняла меня в свою компанию.
         И так с годами, не торопясь, обучала всему, чем занималась сама. К тому времени она уже работала во Дворце пионеров города Якутска. Кружок, которым она руководила, был универсальным и занимался всем, что могло и интересовало ребят: рисунок, лепка, различные виды игрушек из подручного материала, шитьё, вышивка, вязание и много ещё чего. По  стопам  пошли оба моих младших брата. Средний же превзошёл всех – музыкальный, играл на гитаре и баяне. Писал стихи. Но большим его увлечением была резьба по дереву. Закончил ПТУ – столяр-краснодеревщик. Изделия придумывал и претворял в жизнь самостоятельно. Отдельно шли изделия, которые он покрывал росписью маслом. В основном сюжеты из быта и сказки. Ну и как тут было оставаться в стороне? Учась в восьмилетке, был бессменным художником классной стенгазеты, принимал участие в выставках, смотрах. Любимые уроки – рисование, черчение, навыки в которых пригодились уже в работе геодезистом.
         Позднее, уже учась в институте на первом курсе на занятиях по биологии, нам в обязательном порядке надо было вести альбом с рисунками по теме. И вот уже на первом же занятии, когда преподаватель дал домашнее задание нарисовать амёбу, класс простейших одноклеточных, я зашёл в магазин, купил цветные карандаши, чёрную тушь и ручку с перьями. Результат превзошёл все, что можно было превзойти! Преподаватель по очереди вызывал студентов к своему столу, детально проводил разбор, ставил оценку и… следующий пошёл! Вот наступила и моя очередь. Подал альбом. Преподаватель на миг застыл, потом поднял очки на лоб, присмотрелся и сказал: «Это не амёба! Это произведение искусства!». Помолчал и добавил: «Как же её простейшую можно представить в таком виде? Вот за это я и полюбил биологию!».
         И так я его радовал каждое занятие. На последнем же занятии он попросил подарить альбом кафедре – «Буду показывать будущим студентам альбом и неустанно повторять – вот только с такой точки зрения надо смотреть на биологию!». Потом, похоже, преподаватель, где-то проговорился, меня пригласили поработать в агитационно-оформительскую группу при комитете комсомола института. Там занимались оформлением праздничных колонн демонстраций на 1 мая, 9 мая, 7 ноября. Писали лозунги, оформляли транспаранты и всё, что было необходимо для проведения мероприятия. И так прошли все шесть лет.
         Молодые преподаватели почти все были аспирантами. Когда же подходило время сдавать готовые диссертации, тут начинались определённые трудности: нужно три экземпляра, оформление титула, приличная стопка таблиц – их все надо было нарисовать в цвете по определённым правилам, обработать, сделать пояснительные тексты, размножить до трёх штук. Только потом сдаются в переплёт. В специализированных мастерских круглогодичная запарка, очередь неимоверная, да и цены как на аукционе, чем выше, тем быстрее. И вот однажды осенью, я уже учился на втором курсе, после занятий меня окликнул преподаватель параллельной группы: «Можно с вами поговорить?». Тут он мне объяснил ситуацию: и сказал, что читал моё личное дело, где указывалось, что моя доинститутская специальность «геодезист-топограф», то есть следовательно, я – человек, способный решить его проблему. «Выручайте, пожалуйста, а то в противном случае три года могут растянуться на неопределённый срок. Я вас очень прошу!». Посмотрел я на него: молодой, ненамного старше меня, по отзывам его студентов нормальный, понимающий преподаватель.
         Ну, что же, подумал я, рискнуть, что ли? Получится, выручу хорошего человека. Таков закон тайги. Попробуем.
         Начал с того, что объяснил, что я не профессионал и до этого ничем  подобным не занимался, а если рисковать, то могу его подвести. Но он был готов на всё, лишь бы получить три заветных коленкоровых изделия. И тогда я предложил вариант – один экземпляр  делаю под его  контролем, чтобы не нарушать установленных правил подачи документа. Ещё заказал чертёжные принадлежности и лампу на 500 ватт. Когда он удивлённо спросил про лампу, я пошутил, что люблю спать при ярком свете, и добавил, что работать буду в его кабинете на кафедре. Сказал, когда всё закупите – дайте знать, сразу и начнём. Когда он начал разговор об оплате, я ответил, что когда будет за что платить, тогда и поговорим.
   Через два дня приступили к работе. Для начала – разминка и тренировка: писал, чертил, набивал и тренировал руку, отвыкшую от такой ювелирной работы. Кстати, впервые в жизни увидел чертёжный вариант цветных фломастеров. Попробовал и удивился – таблица как будто сама себя рисовала. Да и экономия времени была значительной. А я думал рейсфедером и цветной тушью – как учили, и вдруг! На следующий день ноги уже сами принесли меня к оформлению чужой диссертации – так меня зацепило!
         Сделал два контроля – титул и одну таблицу в присутствии соискателя. Удались и очень даже… Преподаватель почти всё время молчал, говорил только когда я его что-то спрашивал.
         Когда я закончил контрольные пробы, а делались они на мелованной бумаге формата А4, он спросил меня, каким же образом буду копировать таблицы и титул? Я молча перевернул табуретку ножками вверх, взял со стола настольную лампу, ввернул в неё лампу пятисотку и поставил на перевёрнутую табуретку. Затем взял с того же стола стекло, под которое обычно подкладывают нужные постоянно бумаги, и положил его на ножки табуретки. У нас в экспедиции это сооружение гордо называли «копировальный стол». Потом взял титул, на него наложил чистый лист бумаги, закрепил их двумя канцелярскими скрепками и положил на стекло, между четырьмя ножками. Включил настольную лампу, и получилось так, что сильный поток света от лампы-пятисотки пробивал оба листа. И на чистом листе чётко просматривался полностью текст титула. Взял фломастер нужного цвета, спустя минут 30 (всё-таки первая проба, волнение и желание, чтобы всё было, как положено) закончил титул. Убрал скрепки, в руках у меня было два классно выполненных титула! За моей спиной послышался длинный выдох, какое-то бульканье на вдохе и возглас: «И это всё?». Повернувшись, увидел широко открытые глаза, а на лице такое изумление, что, не выдержав, расхохотался. Вот это эффект! «Да ты не представляешь, что ты сейчас сделал!». Я ответил, что таким образом четыре года на хлеб зарабатывал. «Да как так? Табуретка, лампа – и всё!». Я от себя добавил, что он совсем забыл про золотые голову и руки. Он, ещё не пришедши в себя от такого потрясения, автоматом повторил: «Ну да, ну да!». Потом, сообразив, что я пошутил, тоже зашёлся смехом.
         Затем настал черёд таблицы. Здесь пришлось потрудиться: элементов было много и всё надо было обрисовывать, чтобы качество исполнения не уступало профессиональной работе. Про себя сделал заметку, что вот этот элемент и заберёт основную часть времени. Будущий кандидат медицинских наук чуть не целовал готовые листы. А у меня с непривычки заслезились глаза – всё-таки пятьсот ватт – не шутка, и это говорило о том, что при работе глазам периодически надо давать отдых, что  увеличивает общее время работы. А так не хотелось растягивать непредвиденную, опять-таки свалившуюся на меня неожиданность!
         Прошло две недели, три экземпляра диссертации ушли в переплёт. С заказчиком расстались друзьями. От предложенной оплаты я отказался – не в моих принципах за настоящую работу, приносящую только удовольствие и мысли о том, что она сделана профессионально. А весной новоиспечённый кандидат медицинских наук разыскал меня в общежитии и пригласил на торжественный банкет.
         А далее по-прежнему ждала очередная порция неожиданностей. И вот об одной из них, которая для меня и моего напарника обернулась опять-таки неожиданным финалом, до сих пор как заноза сидит в центре оформителя – серого вещества моего мозга. Но, возможно, и в другом – морально-этическом – там, в сером веществе центров уйма, и что-либо утверждать обратное я не берусь.

                Последняя институтская песня
         Как я уже упоминал ранее, любая неожиданность, как правило, появляется внезапно не намного старше когда ты совсем её не ждёшь. А эта финальная просто чуть с ног не сшибла. Почему финальная?
         Шёл сентябрь 1973 года, я учился на последнем, шестом курсе, дальше только перспектива свободного плавания по специальности «Педиатрия».
         Шла обычная практика, в конце которой преподаватель отозвала меня в сторону и сказала: «Вас срочно вызывают в комитет комсомола института прямо сейчас, секретарь уже ждёт». Подумал, интересно, что могло так взволновать нашего Вожака, что даже использовал такое необычное слово как «срочно»? Видимо что-то припекло, но что?
         Подхожу к дверям комитета и вижу, на стуле сидит мой знакомый Сергей, тоже студент-выпускник, который работал в нашем общежитии художником-оформителем и, надо сказать, очень профессионально подготовленным в этом деле. Норильчанин, высокий, как все северяне, спокойный, общительный, имеет безоговорочный авторитет в своём кругу общения, широкий кругозор, интеллигентен, мастер на все руки. Работать и дружить с таким человеком и большая честь, и доверие, и, конечно, большое удовольствие. Иногда, когда у него случалась запарка по работе, он просил меня помочь, и я с удовольствием соглашался, потому что то, чем владел он, я даже и представить себе не мог в реальности.
         Поздоровались. Его, оказывается, тоже «срочно» вызвали. Через некоторое время нас пригласили в кабинет.
         Вошли, поздоровались. Обратили внимание, что наш идеологический наставник не в меру возбуждён, причём определить, хорошо это или плохо, я понять не смог. Решили плыть по течению.
         Ещё через минуты три-четыре повозбуждавшись, предложил нам сесть поближе к нему. Но мы народ опытный, сели так, чтобы его стол был между нами. Прошло ещё минуты три, пока секретарь успокоился и сказал: «Сегодня областной комитет комсомола Томской области собрал нас на общее совещание. Главный вопрос, касающийся нас, я имею в виду комсомольские организации пяти институтов Томска, заключался в том, что обком обязывает с этого года ввести ежегодное мероприятие и отмечаемое первого октября – «День посвящения в студенты» первокурсников всех томских институтов. Под мероприятие предоставляется Дворец спорта. Будет проведён конкурс на лучшую эмблему института. Назначена премия для победителя – очень даже приличная сумма, правда, не в валюте. Мы долго думали, что же нам делать? Институт бедный в плане финансирования, как и педагогический, но не принять участие, даже если мы займём последнее место, не имеем права!». Здесь действует олимпийский девиз: «Участвовать, даже не побеждая!». Завтра утром, – уточнил он, – будет сбор художников-оформителей участников конкурса, там вам будут озвучены все условия и сроки проведения данного мероприятия. Мы долго думали, кому нам поручить это ответственное задание, тем более что оформителями в богатых институтах работают на зарплате профессионалы, так что первого места требовать от нас никто не будет. Но мы вспомнили, в каком, почти идеальном состоянии по наглядной агитации и оформлению находится ваше общежитие, и да, ваша работа достойна похвалы! Поэтому честь представлять наш институт, решено предоставить вам. После встречи в обкоме завтра жду вас, так как кое-что придётся закупать, ведь не на голой же стене и пальцем вы будете создавать институтскую эмблему!
         На этом наша встреча закончилась, и мы с Сергеем, как две сомнамбулы, оказались в коридоре. Присели на стулья, минут пять приходили в себя, переваривая полученную информацию, и потом молча пошли в общежитие, условившись  завтра сходить в организационную комиссию обкома комсомола.
         На комиссии присутствовали все заинтересованные лица, только от нашего института нас было двое.
         По существу было сказано, что эмблема должна быть размером 6х4 метра (24 квадратных метра), основа матерчатая, так как подъёмные механизмы задника сцены рассчитаны именно на неё и именно на такой размер. Распределили рабочие места для изготовления конкурсных работ. Нам достался самый нижний этаж дворца с техническим оборудованием, зато рабочая площадка была очень даже приличных размеров, с высоким потолком, что позволяло при надобности полотнище эмблемы приводить в вертикальное положение. И, самое главное, этот этаж считался самым практически непосещаемым во всем дворце, то есть посторонних и зевак во время работы тут не будет. Все помещения, предоставленные нам, закрывались на ключ, исключая проникновение туда посторонних лиц.
         Сергей всё записывал, а я изучал конкурентов, и не зря. Все группы состояли из пяти-семи человек, чётко распределённых по обязанностям. Были даже подсобники, ответственные за поставку расходных материалов и так далее. Здорово! Люди заранее готовились побеждать! А мединститут уже на старте ушёл в аутсайдеры. Занятно!
         Всё это мы потом высказали нашему начальнику. Это его нисколько не смутило. Он объяснил нам в который раз, что с финансами у нас туго, поэтому выкручиваться будем по мере поступления форс-мажорных обстоятельств. Круто!
         На вопрос о ткани в 24 квадрата главный идеолог института ответил, что нам будут предоставлены списанные простыни из загашников общежитий, обработанные и проглаженные. Только их надо будет предварительно сшить. Швейную машинку нам выдадут. Серёга пошутил, что, и шить нам самим придётся? Наш вожак ответил утвердительно, потому что лишних рук у него нет, так как учебный процесс уже начался, и отрывать людей от занятий он прав не имеет.
         Сергей снова, но уже без шуток, спросил, сколько же тогда денег нам выплатит комитет за работу? Объём-то работ тянет на очень даже круглую сумму. Секретарь, правда, без шуток сказал, если будет, хотя бы четвёртое место, комсомольцы института нас без оплаты не оставят. Надо сказать честно, что гарантий он нам по этому вопросу не дал. И так было понятно, что отношение к конкурсу у комитета изначально было более чем созерцательное.
         В этом мы убедились через день, когда к заднему подъезду дворца стали подъезжать машины других участников конкурса, и вместо застиранных и списанных простыней, которые нам привезли в больших мешках, правда, отглаженных. Другим стали носить материю в кипах, с магазинными ярлыками. А нам в дополнение под расписку выдали ещё видавшую виды, до боли родную, швейную машинку (но не ножную и без электропривода) производства Подольского завода. Правда, швейные иглы и белые нитки были в достаточном количестве. Мы занесли всё это в наш производственный цех.
         Для начала посчитали, сколько стандартных простыней понадобится для создания рабочего полотна. Извлекли, отсчитали, отложили. Приличным остатком застелили пол – голый бетон – на последнем, подземном этаже, сам Бог велел его ничем не покрывать. А вот мы догадались укрыть его дефицитными простынями, чтобы хоть наши, рабочие простыни не поменяли свой естественный цвет на цвет стен казематов в самые что ни на есть средние века. Но вот всё-таки цвет списанных комплектующих постельного гарнитура не давал покоя нашим художественно-оформительским душам – кто его знает, сколько сотен врачей выпустили в свет эти неотъемлемые атрибуты становления в жизнь последователей Гиппократа!
         – Придётся грунтовать в три слоя! – вдруг вздохнув, выдохнул Сергей, – Так ведь ещё и сшивать надо!
         Процесс сшивания и грунтовки описывать не буду, скажу только одно – если бы потери нервной системы измерялись в метрах, наш метраж заканчивался бы как раз у порога комитета комсомола ордена Трудового Красного Знамени Томского медицинского института!
         Пока грунт проходил этап сушки, мы наконец-то взялись за составление макета символа нашего института.
         Поделили квадратные метры полотна на три неравные части: слева вверху – сам символ; справа – орден; низ весь – под подпись «Томский ордена Трудового Красного Знамени медицинский институт». Да! Было чем гордиться – в то время наш ВУЗ был одним из пяти орденоносных медицинских институтов в СССР! Орден заслуженно лёг на эскиз как законный и ничем не заменимый фрагмент символа, как, впрочем, и надпись. То есть две трети символа уже присутствовали, но вот третий…
         Абсолютно автоматически, да и подчиняясь законам логики, на это место просилась знаменитая и заезженная чаша со змеёй. С другой стороны, змея могла сыграть с нами злую шутку – из-за её заезженности сдвинуть нас с Сергеем даже на пятое место. Тут надо было что-то необычно свежее, безальтернативное, но убойное. Но что это? Ни я, ни Сергей ответа пока дать не могли. Да-а-а: «Дефис, дефис, дефис», как сейчас часто можно услышать в интернете.
         Шли вторые сутки, как мы в две головы пытались разрешить этот вопрос, но – «дефис, дефис, дефис».
         И вот ночью на пике дефисов я вспомнил свою маму! Как-то примерно в такой же ситуации, она мне сказала: «Сынок! Когда ты попадаешь в такую тупиковую ситуацию, лучше всего надо спросить совета у самых надёжных друзей! Ты спросишь, а кто они? Отвечаю. В самые тупиковые моменты беру подшивки старых журналов, желательно по тематике, и просто просматриваю. Лучше всего смотреть последнюю треть – там всегда бывают разные рубрики, а в них часто и находишь жемчужное зерно. Обычно заголовки рубрик оформляются чем-то художественным или узором, вставкой, иногда мини-миниатюрой бытовой или специфической сценкой. Вот там ищи. Ответ, даже косвенный, найдёшь всегда!». Я тут же крепко уснул.
         Утром пошёл к Сергею. Пересказал ему, что когда-то мне посоветовала мама. Он аж встрепенулся! И тут же выносит решение: он, как более опытный и квалифицированный оформитель идёт в наше подполье, захватив из-под кровати эпидиаскоп (аппарат для просмотра диапозитивов с возможностью проецировать на вертикальный экран) и, согласно эскизу, делит полотно на три части. Затем с помощью эпидиаскопа увеличивает наш эскиз и наносит на него две части. Это орден со всеми тонкостями, цветами, размерами и так далее. И второй, который идёт по низу. Потом начинает по нанесённой схеме вырисовывать набело оба элемента символа. Я же должен пойти в институтскую библиотеку и поискать то, чего у нас пока нет – жемчужное зерно. На этом порешили и разошлись.
         Я, придя в библиотеку, попросил подшивки журнала «Здоровье» за последние три года. Сел за стол и начал внимательно просматривать последние трети каждого журнала. Прошло часа два, и вдруг рука сама застыла, перестав листать страницы. На меня с маленькой заставки, примерно три на четыре сантиметра размером, смотрели женские глаза. Заставка была выполнена в черно-белом варианте, уже и не помню, какую рубрику она открывала. Была изображена в виде фрагмента работы хирурга, возможно, с ассистенткой или операционной сестрой. Хирург в левой половине заставки, в профиль, голова наклонена вперёд и вниз – в рабочую зону. Шапочка, маска и ближе к середине – кисть руки его со скальпелем, лезвие вниз, в рабочую зону. Я не знаю, как художнику удалось за счёт двух фрагментов передать, что человек выполняет в этот момент какую-то нечеловечески трудную работу. И буквально всем своим существом начинаешь понимать, что хирург застыл на какой-то грани. Возможно, на грани между жизнью и смертью, и надо решиться на единственно верный шаг.
         Но это ещё не всё. Снова лицо, но лицо женское, может быть, ассистентка, понимающая всю важность предстоящего шага или, скорее всего, операционная медицинская сестра. Тут следует понять – часто операционные сёстры, особенно с опытом, чувствуют ход операции, как бы пропуская его через своё сердце или работу хирурга, особенно его сердца и рук. А глаза – зеркало этих переживаний! Фантастика? Нет, жизнь. Так же шапочка, маска и внизу, рядом и немного в стороне – левая кисть руки с зажатым в ней медицинским зажимом, не в ране, но наготове. А вот глаза – это апофеоз всей медицины! Огромные, напряжённые от сопереживания за оператора и больного и понимания сложившейся ситуации, этим вобравшие в себя всю суть этого момента.
         В то же время в этом взгляде, направленном на хирурга и тоже как будто на меня, читалась какая-то нечеловеческая сила, делавшая постороннего человека как бы соучастником запечатлённого мгновения! И эти глаза говорили и мне, и хирургу: «Ну, делайте своё дело, не тяните, ведь перед вами живой человек, которому Вы даёте право на жизнь! Делайте! Работайте! Всё будет хорошо!».
         Я долго приходил в себя и не мог понять, как можно двумя цветами, двумя лицами и двумя глазами сотворить чудо! Ни до, ни после я даже ничего похожего на эту заставку не видел. Такая маленькая, такая незаметная для многих миниатюра содержала в себе почти законченный сюжет о жизни и смерти в черно-белых тонах!
         Потихоньку, освободив журнал из подшивки, сунул его за пояс, решив, что после конкурса верну его библиотекарше с коробкой конфет. Побежал к Сергею.
Реакция его на увиденное была аналогична моей. Долго смотрел, столько же молчал, а потом сказал: «Золотой человек твоя мать! Будешь домой звонить, поблагодари и передай мои слова дословно!».
         Потом с помощью эпидиаскопа поставили заставку на полотно, то место, которое планировали под неё. Сделали карандашом копию. Теперь надо было решить вопрос – какого цвета должен быть вставленный фрагмент. Черно-белый отпадал сразу – слишком жёсткий цвет нарушал общую цветовую гамму нашей композиции. Решили попробовать методом подбора. Сделали несколько копий на бумаге и выполнили в разных цветовых вариантах. По очереди подкладывали эскизы на полотно и смотрели, что получалось при определённом цвете. Сошлись на тёмно-красном варианте – вот он-то как раз идеально гармонировал с общим сюжетом композиции. Дело сделано!
         До начала конкурса оставалось два дня. Решили всё просушить, потом провести контрольный подетальный осмотр – всё ли сделано чисто? Всё-таки конкуренты и жюри обратят внимание и на это. Что же касается комитетчиков – никто из их числа ни разу к нам не появлялся, не просили даже черновиков эмблемы. Короче, прообраз новой чиновничьей братии рождался прямо на наших глазах.
         Через день вдвоём с Сергеем и машинистами сцены устанавливали полотнище на подъёмно-спусковые механизмы. По задумке режиссёра после объявления о показе очередной эмблемы, полотнище медленно опускалось на сцену, и начинался процесс обсуждения.
         Нам, как самым скромным участникам конкурса достался пятый номер, последний, и наш вариант эмблемы должен был располагаться в глубине сцены. Мы с Серёгой были довольны – во-первых, посмотрим, что представят наши конкуренты, во- вторых – наша эмблема, как одна из самых красочных (орден!) будет выгоднее смотреться в глубине сцены, да ещё удачное расположение подсветки – это большой плюс. А то у нас в подвале света было мало, и настоящий конкурсный вид нашего изделия был нам полностью не знаком.
         Вот и наступил этот день – праздник посвящения в студенты первокурсников ВУЗов города Томска – а значит и конкурсный просмотр эмблем участников праздника. Народу было много. Мы с Сергеем нашли места ближе к середине зрительного зала – так лучше можно было разглядеть представленные эмблемы. Жюри располагалось перед сценой. Сразу за ними – представители администраций институтов, участвующих в конкурсе.
         Вместо нас от медицинского института сидел наш начальник в окружении членов комитета комсомола. Похоже, предчувствие пятого места не покидало нашего секретаря, так как выражение его лица как раз отражало общее настроение – хмуровато-нейтральное.
         После вступительной речи первого секретаря обкома комсомола прошёл чередой ещё ряд выступлений секретарей рангом пониже. И, наконец, объявили начало конкурса.
         Как мы с Сергеем и предполагали, ничего сногсшибательного наши конкуренты представить не смогли. Сплошной штамп. Конечно, безукоризненно выполненные работы выдавали почерк профессионалов. Но нам обоим практически показалось, какую же трудность распределения мест испытывали члены жюри. Хотя обсуждение каждой эмблемы в жюри проходило довольно бурно. Зал активно принимал участие в обсуждении номинантов – равномерно гудел, порой были слышны отдельные выкрики возбуждённых болельщиков.
         И вот подошёл черёд пятого номера. Полотнище медленно опустилось до положенного уровня. И этот неожиданный, нереально оживший взгляд женщины с заставки под влиянием профессионально поставленного освещения сцены сделал своё дело! Мгновенная тишина охватила зал. Присутствующие вместе с жюри заворожённо смотрели на эмблему, вернее, на женское лицо. И только спустя две-три минуты зал стал реагировать – тишина потихоньку стала оживать в начале репликами: «Вот медики дают!», «Потрясающе!» и потом более организованно и достаточно утверждающе: «Первое место!». Реакция на нашу эмблему закончилась бурной, спонтанной овацией, да такой, что следящие за порядком призвали всех через громкую связь соблюдать порядок.
         Жюри, склонив, друг к другу головы, что-то горячо обсуждали. Да! Заставка и орден сделали своё дело! Всё встало на свои места. Серёга, дернув меня за рукав, вполголоса сказал: «Первое место! Пошли!».
         Выбравшись в холл, передохнули, привели в порядок нервную систему – всё-таки три недели она играла роль струнного инструмента, а сейчас после просмотра расслабилась. Внутри наступила тишина с признаками какого-то опустошения. Хорошо отработали мы с Сергеем.
         Затем, не сговариваясь, оделись и вышли на улицу. Серёга пожал мне руку, поздравив с первым местом, я ответил тем же. Потом он пошёл домой, в общежитие. А я на главпочтамт, звонить маме.
         Назавтра с утра выполнил своё обещание: вернув библиотекарше журнал, извинился и вручил ей коробку конфет. Она была удивлена и растрогана до предела, когда я рассказал ей, для чего был нужен журнал.
         А в институте наше первое место прошло незамеченным, наверное, из-за того, что мы не сдержали слово, и вместо пятого взяли первое место. Слово-то надо держать! Только в институтской многотиражке буквально в одну строку: «…наша эмблема заняла достойное место!».
         Вот такая моя последняя институтская песня оформителя прозвучала осенью в 1973 году.

г. Белгород. Декабрь, 2025 год