Дело мёртвого банкира. Глава 2. Детектив 19 века

Пристав Мордвинов удалился, громко отдавая на ходу распоряжения о вызове кареты для перевозки тела и о сдержанности в разговорах со случайными свидетелями. Его тяжёлые шаги по брусчатке затихли, растворившись в нарастающем городском гуле. В подворотне снова воцарилась мерзкая, концентрированная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием городовых да отдалённым скрипом фонарного шеста на ветру.

Громов остался наедине с мёртвым банкиром. Теперь, без начальственного давления, он мог позволить себе то, что считал необходимым: не спеша, методично прочитать страшную книгу, которую раскрыла перед ним эта сырая каменная страница. Он снова прикурил папиросу, не столько для согрева, сколько для того, чтобы тонкой струйкой дыма проверять почти неощутимые движения воздуха в тупичке.

— Семеныч, — негромко позвал он городового. — Засветло ещё было, когда нашли?
— Так точно-с. Только заря занялась. Темновато было, но разглядеть можно.
— Фонарь у входа горит?
— Горел, ваше благородие. Дворник сказывал, что ночью его не тушат. Для прохожих, значит.

Громов кивнул, его взгляд скользнул к закопчённому фонарю у арки. Слабый, но достаточный свет. Он подошёл к телу, но не снизу, а сбоку, стараясь встать так, чтобы не загораживать скудное освещение.

Первым делом — пистолет. Не трогая его, Громов опустился на корточки. «Бульдог». Система Нагана, бельгийский, не старше пяти лет. Дорогая игрушка для защиты или для того, чтобы пустить себе пулю в висок. Ствол смотрел в сторону от тела, рукоять — к стене. Он лежал на ровном, относительно чистом месте, будто его положили на полочку. Громов наклонился ниже, почти до земли. Пыль и грязь на камнях были неровными, слежавшимися. Но вокруг пистолета, в радиусе вершка, не было ни единого чёткого отпечатка — ни подошвы, ни пальцев, ни даже края одежды, который мог бы смахнуть пыль, уронив оружие. Как будто его осторожно опустили сверху.

«Самоубийца, — мысленно рассуждал Громов, — выстрелив, разжимает пальцы. Пистолет падает. Он ударяется, отскакивает. Он никогда не ляжет так… благообразно».

Он перевёл взгляд на правую руку Калмыкова. Кисть была расслаблена, пальцы слегка согнуты. Громов осторожно, кончиком собственного карандаша, отогнал полу пальто и манжету. Кожа на указательном пальце и внутренней стороне ладони — чистая. Ни малейшего пятнышка копоти, ни характерного тёмно-серого налёта от пороховых газов, которые при выстреле в упор неминуемо обжигают кожу. Запах пороха от пальцев тоже отсутствовал, перебитый лишь запахами улицы и дорогого мыла.

Тогда левая. Он перешёл на другую сторону. Левая рука была заломана под туловищем, но кисть виднелась. На среднем пальце — тёмный ободок, будто от кольца, которое сняли недавно и с усилием. А на подушечках пальцев и ладони — слабые, но различимые тёмные полосы и разводы. Не просто грязь. Что-то маслянистое, въевшееся. Громов принюхался, наклонившись. Отдавало металлом, машинным маслом и… порохом. Он мысленно отметил этот факт, как птицелов отмечает щебет редкой птицы.

Теперь поза. Громов отошёл на два шага, закрыл на мгновение глаза, пытаясь реконструировать сцену. Если человек стреляет себе в висок, сила выстрела, отдача — всё это должно опрокинуть тело, отбросить голову. Здесь же банкир словно сполз по стене, осев на левый бок. Его правая нога была вытянута почти прямо, левая — неестественно подогнута под себя, будто её согнули уже после падения. Пальто на левом плече и спине было испачкано в засохшей слизи, пыли и чём-то ещё, похожем на уличную грязь с мелким гравием. А вот на правом боку, том самом, которым он якобы упал после выстрела, ткань была относительно чистой, лишь слегка влажной от сырости камня.

«Его привезли сюда, — холодно и ясно сформулировала мысль голова Громова. — Убили в другом месте. Или оглушили, привезли, а затем выстрелили уже здесь, у стены».

И последнее — самое важное для версии о самоубийстве. Где предсмертная записка? Громов тщательно, с помощью городового, осмотрел все карманы дорогого пальто, жилета, брюк. Кошелёк с крупными кредитными билетами и несколькими золотыми монетами. Визитница с карточками. Часы-луковица на серебряной цепочке, исправные, показывавшие без двадцати семь. Чистый носовой платок. Ключи. Ни клочка бумаги с покаянными словами или распоряжениями. Ни в карманах, ни на земле вокруг, ни за пазухой.

Самолюбивый, расчётливый человек, каким, по слухам, был Калмыков, решив свести счёты с жизнью, не оставил бы мир без последнего слова. Не объяснил бы причин? Не упомянул бы долги, если они были? Не попрощался с семьёй? Это было противно самой его натуре ростовщика и дельца.

— Семеныч, — снова позвал Громов. — Осматривали стену? Может, что приколото?
— Осмотрели, ваше благородие. Ничего. Только объявление старое о сдаче квартир да похабные надписи.

Громов вздохнул. Клубы пара повисли в морозном воздухе. Картина вырисовывалась всё яснее, и каждая новая деталь не складывалась в простую историю о банкротстве и отчаянии. Это была инсценировка. Грубая, сделанная наспех, но рассчитанная на ленивый взгляд и желание поскорее замять скандал.

С улицы донёсся стук колёс и фырканье лошадей — подъехала карета из покойницкой. Пора было заканчивать осмотр. Но прежде, чем допустить к телу санитаров, Громов совершил последнее действие. Он снова присел возле левой руки Калмыкова и, пользуясь складками платка, слегка приподнял её. На земле под ладонью, вдавленный в грязь, отчётливо виднелся небольшой, остроугольный камушек, не похожий на обычную мостовую крошку. Он был темнее, будто обожжённый. Громов незаметно, ловким движением, подхватил его платком и сунул в карман.

Камень ничего не значил. А может, значил всё. Пока неясно.

— Увозите, — отрывисто приказал он, поднимаясь. — Аккуратно. И чтоб все вещи при нём были, опись я потом сверю.

Он вышел из подворотни на Невский, морщась от резкого света. Проспект жил своей жизнью, яркой, суетливой, безразличной к смерти в грязном углу. Но в голове Алексея Громова уже работал неумолимый механизм. Противоречия были слишком очевидны: чистая рука при выстреле в упор, неестественная поза, отсутствие письма, подозрительно аккуратно лежащий пистолет. Это не было самоубийством. Это было убийство, замаскированное под него. И убийство это пахло не просто криминалом, а большими деньгами и большой властью — двумя вещами, которые в Петербурге всегда шли рука об руку.

Дело только начиналось, но надзиратель уже чувствовал его тяжёлый, холодный груз на своих плечах.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.