1893-1977. Дылыкова Намжилма

В последнюю ночь Намжилме повезло, она забралась в скотский вагон, который оказался пустым. Когда показались синеющие горы и тайга, а состав начал сбавлять ход, Намжилма поняла, что начинается вершина хребта. Откатила тяжёлую дверь, резко запахло влагой, ветер ударил в лицо. Перед ней была тайга.
Пригнув голову и сжавшись в комочек, Намжилма прыгнула под откос, как казалось ей, прямо в синеющую туманной дымкой тайгу. Она даже не думала, что может разбиться насмерть о камни и валуны. Повезло, очнулась на земле. Наивная, она рассчитывала, что с вершины увидит Онон, Торей, степь, Хухэ Уула, где сейчас должны пасти свой скот её родные. Но впереди были редкие лиственницы, берёзы, камни и снег. Весенний сумрак.
Окровавленная, она доковыляла до первых деревьев, подобрала палку, напоминающую увесистый посох. А вдруг попадутся собаки или звери? Посидев на мшистом валуне, направилась в сторону Хухэ Уула, на юго-запад. Там должна быть граница, за ней – её родные, муж, дети...
С того времени, как власть разорила их семью, Намжилма в любом месте и в любое время остро ощущала на себе чей-то пристальный взгляд. Успокаивалась только в степи, когда была одна. Но стоило только появиться людям, как снова чей-то взгляд начинал выслеживать Намжилму, хотя, казалось бы, никто на неё не обращал внимания. Но она съёживалась, старалась не смотреть по сторонам, и ей хотелось спрятаться так, чтобы никто её не видел.
В 1933 году она кочевали возле Зун-Торея. Ещё раньше военные арестовали её мужа. А в тот год они же оторвали Намжилму от детей и родных, увезли на станцию, где было собрано много людей со всей торейской степи. Потом их погрузили в скотские вагоны. Всюду гомонили люди, плакали дети, состав тронулся, и Намжилма поняла – на запад, далеко от Торейских озёр.
За много дней пути она видела Байкал, огромные реки, железные мосты, горы, равнины… В один из дней состав остановился на маленькой станции. Вокруг была сплошная тайга. Туда их и погнали конвоиры.
Конечно, она не знала места, куда их привезли военные, но хорошо запомнила железную дорогу и направление. Потом вместе со многими бурят-монголами и русскими строила в тайге бараки, валила лес. Появился какой-то пункт, склады, слышались команды военных, где-то замычали коровы, заржали лошади…
Она так и не выучила русский язык. И всё время думала о Торее, Хухэ Уула, родных, детях. Тэрлик на ней износился и превратился в лохмотья. Но какие-то русские женщины поделились с ней одеждой, кто-то дал кусок материи, она сшила себе из разных обрывков ещё и халат. В их роду женщины были мастерицами, славились на всю степь. Намжилма стала помогать подругам, ремонтировать их одежду, что-то подшивать, латать. Уважение появилось. Она это почувствовала.
Как-то весной женщины разожгли возле барака костёр, Намжилма подбросила в огонь сухой аргал, который насобирала возле хлева начальника пункта, запах дыма вскружил голову. Она пила терпкий чай на ягодах и вспоминала родную степь.
Перед рассветом молча и тихо вышла из барака.  Постояла, прислушиваясь, в тишине и неожиданно решила уйти из этого места. Намжилма хороша запомнила путь, по которой их пригнали сюда со станции, которая была недалеко. Туда и пошла...
Маленькая и чумазая бурятка, вся в угольной пыли, стала ловким и быстрым зверёнышем. Карабкалась по вагонам и под вагонами, перепрыгивала через рельсы и пути, вскакивала на платформы. Никто ещё не успел заметить Намжилму. И она радостно уезжала всё дальше и дальше на восток. К Торейским озёрам, на берегах которых жили с родными её дети.
Прячась, под стук колёс, между вагонам, в каких-то железных ящиках, лежа на брёвнах или на угле, забравшись в пустой вагон, она смотрела ночами в звёздное небо и думала о своей судьбе. Потом она выпрыгнула из вагона, когда состав сбавил ход, взбираясь на вершину. Так она оказалась в лесу, подобрала посох. И побрела в сторону степи. Перед глазами в туманном мареве синела Х;хэ Уула и вставали лица детей и родных.
Наверное, её давно хватились, искали или решили, что неграмотная бурятка, не знающая дорог и русского языка, сгинула в тайга или её задрал дикий зверь.
Пусть Намжилма идёт дальше, смотрит ночами в звёздное небо. За это время, я запечатлею её судьбу, которую она давным-давно поведала своей внучке Намсарайдагва, живущей сейчас в аймаке Дорнод Монголии, в сомоне Дашбалбар, куда и стремилась в 1935 году Намжилма. Ныне в России, Китае, Монголии, может быть и в других странах, живёт очень много её потомков. Причина: побег Намжилмы из сибирской ссылки.
Допускаю, что для жителей так называемых цивилизованных стран, такие записи ничего не значат, но для истинных детей своей земли, это самый ценный и значимый документ, который они будут передавать из поколения в поколение. Для кого-то все эти имена и названия – нескладные, непроизносимые и ненужные звуки, а для тех, кому они предназначены, это настоящая и протяжная песня души, повествующая о печалях и радостях целого рода, жизнь которого никогда не закончится на этой планете…

Намжилма дочь степняка Дылыка. Родилась в 1893 году восточнее Зун-Торея, в Адун Чулуне. Дылык удочерил её от Тарбын Хухана, в семье которого она была третьей дочерью. Так она стала Дылыкова Намжилма. Я специально пишу все имена и фамилии в русском варианте: они могут обнаружиться в документах о ссыльных спецпоселенцах и репрессированных, что очень немаловажно для потомков.
В девичестве, будучи 16-летней, Намжилма родила первую дочь и отдала её в дети своему брату Олзоеву Дондоку. Потом она вышла замуж за Санданова Буду. Шесть раз беременела, после седьмой беременности, в 1923 году, родила Шинжэ. Ныне дети Шинжэ живут в Дашбалбаре и часто приезжают в Россию к своим родственникам.
После Шинжэ стали рождаться дети: в 1926 году – Жигжит, в 1929 году – Сагандай (по паспорту Базаргуро), в 1932 году – Шинжэ-Доржи, которого она отдала младшему зятю Пурбуеву Боролдой.
В 1926 году семья Санданова Буды из Сэвсула, так иногда называют Дашбалбар, откочевала на северный берег Барун Торея. По современной географии – между сёлами Кулусутай и Усть Ималка Ононского района.
Вся их жизнь была связана с берегами Барун Торея и других больших озёр, ближних рек, обширными пастбищами Улза-Торейской равнины, Даурской степью, по которым они кочевали. Но в конце 1920-х и начале 1930-х годов Монголия и СССР стали закрывать границы, запрещать перекочёвки на сопредельные стороны.
Повсюду появились караулы и наряды монгольских и советских пограничников. Страны ужесточали охрану границ, систематизировали учёт населения, определяли административно-территориальные единицы, гражданство людей, многие из которых затруднялись определиться с государством, постоянным местом жительства и пропиской. Какая у кочевника прописка, если у многих даже паспортов нет? А власти не могут понять кого и куда депортировать?
Раньше животноводы могли пасти скот и жить повсюду. Это же родные места – Адун Чулун, Керулен, Онон, Борзя, Улза, Дучин гол, Телийн гол, Ималка, Торей, Х;хэ нур, Чухуу нур, Жарахай, Сэвсул. А теперь им выдавали какие-то бумаги, говорили, что они могут жить либо в СССР, либо в Монголии. Летние и зимние, осенние и весенние стойбища оказывались по обе стороны границы. Разделялись семьи, хозяйства, животные. Определиться с точным местом жительства и гражданства с каждым месяцем становилось труднее. Между тем, в Монголии был созданы аймайки, хошуны, сомоны, в СССР – республики, области, округа, сельсоветы. Они были первыми странами социалистического лагеря, и в этом лагере вовсю шла коллективизация, что для животноводов означало – обобществление скота.
Документы какой страны выдавали Буде и Намжилме, если их арестовывали и в Монголии, и в СССР? Вероятно, у них вообще не было паспортов или же имелись какие-нибудь временные справки. В те годы многие семьи продолжали жить по старинке и кочевать по привычным местам, а их предки были жителями Российской и Цинской империй.
В 1928 году семья Буды и Намжилмы зимовала на стоянке отца Буды – Санжаева Сандана на берегу Барун Торея, на монгольской стороне. В это же время Буда отправился искать лучшую долю в Баргу, то есть в Маньчжурию, где бурятский Шэнэхэн, куда активно перекочёвывали многие животноводы. Его не раз ловили китайские и монгольские пограничники, отправляли обратно, но он снова убегал и переходил границу.
Намжилма была сильной и немногословной женщиной. Она не суетилась и продолжала пасти скот одна, кочевала с детьми и со всем многочисленным скотом по обширной степи: с монгольской стороны Барун Торея на северное побережье озера, то есть на советскую сторону. Как и кочевали раньше многие буряты.
Попробовала бы так управлять хозяйством и детьми какая-нибудь современная женщина?
В 1931 году с 13 верблюдами, с косяком в 20 коней, коровами и овцами, на трёх телегах с тремя маленькими сыновьями Намжилма кочевала от Торейских озёр до Дашбалбара, Чухуу-нура и других известных бурят-монголам мест. Но 10 декабря 1931 года её поймали монгольские пограничники и вернули обратно со всем скотом в СССР. С ней кочевал средний сын Жигжит, которому исполнилось пять лет. Хорошо, что два других сына оставались на монгольской стороне, на стоянке дедушки Сандана. Тогда Шинжэ было восемь лет, а Сагандай – два года.
10 сентября 1932 года Намжилма вместе со средним сыном Жигжитом отправилась обратно в Монголию, к отцу, соскучилась по сыновьям, были слухи, что на стоянке деда Сандана собралось всё семейство, что туда же приехал из Шэнэхэна и муж Намжилмы Буда.
Так она и жила между Торейскими озёрами и Дашбалбаром. Но в 1933 году её снова поймали монгольские пограничники и отправили в СССР. Уже без детей. А Буда в это время всё продолжал искать лучшее место и долю для семьи. Ходил в Баргу, вглубь Монголи. Но в январе 1933 года Буду схватили органы госбезопасности и уже не выпустили. Сначала Буду и его дядю Сайнсака держала в тюрьме Чойболсана, потом отправили в Улан-Батор. Дальше следы их теряются. Может быть, их передали советской стороне?
Исчезли навсегда. Где покоятся их кости?
Намжилма осталась на берегу Барун Торея. Теперь она стала женой врага советской власти. Потом снова пришли военные. Дальше – арест, ссылка, побег.

И вот сейчас, в синяках и ссадинах после прыжка с вагона, опираясь на суковатую палку, в лохмотьях от старого тэрлика, в кармане которого горсть зерна и несколько кусочков сухарей, Намжилма упрямо идёт с вершины хребта Седловая в направлении Хухэ Уула, надеясь с каждой очередной сопки увидеть знакомые и родные ей очертания.
Через сопки и леса она добрела до Цугольского дацана. Апрель перевалил за середину. На Ононе был ноздреватый и блеклый лёд. Намжилма перешла по льду Онон, миновала Оловянную и вышла в степь. И тут ей показалось, что она видит Хухэ-ула, которая с каждым шагом становилась всё ближе и ближе.
Государственную границу она пересекла на 12 день своего побега: шесть дней по железной дороге и шесть дней пешком. С горстью зерна и сухарями в карманах халата. С великой осторожностью шла по ложбине речки Ималка: в любое время мог появиться пограничный наряд. Но счастье оставалось на её стороне, и она, постоянно оглядываясь, углубилась в монгольскую степь.
Опираясь на посох, Намжилма наконец-то поднялась на одну из вершин Х;хэ Уула и увидела оттуда, как и мечтала много дней, бескрайнюю степь. Кто и как сможет передать её чувства? Впереди был Чухуу-нур, Сэвсул, Жараахайн-гол, до них надо ещё дойти. Незамеченной. Она всё ещё чувствовала на себе пристальный взгляд чужих людей. Ведь теперь и в степи многие стали чужими, могли выдать её властям за какие-нибудь поблажки.
Там, куда она взошла, ещё лежал снег. Измождённая, но радостная Намжилма решила хоть немного вздремнуть. Выбрала место повыше и подальше от снега, вдоволь нарвала ветоши, подложила под себя. И прилегла. А когда проснулась, то не увидела снега. Сколько она проспала? Сутки, двое суток? За это время и солнце стало выше, и снег растаял.
Теперь она чувствовала себя окрепшей. Оглядев с вершины степь, выбрала направление и решительно направилась в сторону Чухуу-нура, не зная, что впереди её подстерегают другие беды, хотя и радостей будет не меньше. Посох она брала не зря. В местности Салагай Боро Ундэр, недалеко от одинокой юрты, она решила отогреть коченеющие от холода ноги в куче золы, но от юрты на неё ринулись собаки. Вот где пригодилась крепкая, суковатая, палка с вершины Седловой!
Собаки яростно набрасывались на Намжилму, и она даже не заметила, что из юрты вышел толстый, испуганный, человек. Поняв, что бродяга – женщина-бодхуул, то есть беженка, гонимая властями, он осмелел, быстро оседлал коня, отогнал плёткой собак, потом молча и быстро погнал женщину до следующей юрты. Видимо, отводил от себя беду или решил сдать беглянку властям.
Вот где таился взгляд, который преследовал Намжилму. В родной степи! Каждая жилка в ней сжалась от тоски, и она покорно побрела впереди лошади, тоскливо думая, что власти вернут её обратно. А этого нехорошего человека, кажется, зовут Цыбеном. Как она не догадалась, что он может кочевать в этих местах? Куда он её гонит? Впереди показались юрты, кони. Бурхан! Это же три юрты семейства Судры, они добрые и жалостливые люди.
Навстречу Цыбену и Намжилме высыпало всё семейство Судры. Быстро поняв в чём дело, люди набросились с руганью на жирного Цыбена, повели, причитая, Намжилму в юрту. Накормили, обогрели.
На другой день, солнечный день! – зять семьи Судры Жама посадил Намжилму на телегу и повёз её к детям и родным, стойбище которых было недалеко.
Так закончились скитания Намжилмы, дочери степняка Дылыка. Были встречи, много улыбок и смеха, много воспоминаний, удивлений.
До 1940 года она жила в Монголии скрытно, все чувствовала на себе взгляд чужих людей. Будто бы вот-вот её должны были схватить военные и снова увезти в глухую тайгу, в страну чужих людей... Но вечно так продолжаться не могло. И вот однажды, собрались родные и знакомые Намжилмы: Дарима Жапова, Жап Шагдаров, Дондок Олзоев, Содном Намсараев, Цыбендоржи Раднаев, Балдан Нанзатов и многие другие. Они написали заявления, отправились к властям и бесповоротно сказали:
– Намжилма, дочь Дылыка, должна жить в Монголии, у своих родных, со своими детьми. Дайте ей официальное разрешение. Паспорт дайте!
Конечно, все они рисковали, могли быть наказанными, их могли бы преследовать. Но и во власти иногда случаются настоящие и понимающие люди! К этому времени все старшие дети Намжилмы имели гражданство Монголии, стали семейными людьми со своими хозяйствами.
Не знаю, как называется такой документ, но разрешение на жительство было получено. А Намжилма всё ещё чувствовала на себя пристальный взгляд чужого человека. В 1940 году органы госбезопасности Монголии выдали ей право на жительство. Право на жизнь.
В сентябре 1946 года она, вместе с родившимся за это время маленьким сыном, получила паспорт и стала полноправной гражданкой Монголии. Это означало, что она до конца своих дней будет жить с родными, носить национальную одежду, говорить на родном языке, слушать родной язык, жить равной среди равных. И никогда взгляд чужих людей не будет преследовать Намжилму Дылыкову.
Потом выросли её сыновья, обзавелись хозяйствами, семьями, стали великими тружениками. Затем появились внуки, правнуки. С годами потомство Намжилмы разрослось до такой степени, что даже трудно сосчитать. Живут в странах Азии, Европы, Америки.
С того времени, как перешагнула порог юрты своих родных, Намжилма прожила счастливо среди детей до скончания своих дней. Умерла в 1977 году, прожив 85 долгих лет. Люди говорят, что за всю свою жизнь Намжилма Дылыкова не совершила ни одного греха.
В 2011 году к нам, в Новую Зарю, приехала внучка Намжилмы Дылыковой Намсарайдагва со своей дочкой Ганчимэг. Они искала своих ближайших родственников. И нашли Сысык Убушаеву. Мою жену. В долгой и волнующей беседе Намсарайдагва-абжаа рассказала правдивую историю своей бабушки, которую я и записал слово в слово.
Потом она попросила ручную швейную машинку. И, крутя ручку, (на коленях!), сшила кому-то из нас прекрасную национальную одежду. Мы стояли вокруг неё в китайском ширпотребе и не могли отвести глаз от творения, которое выходило из-под её рук.
Через год Намсарайдагва-абжаа отправилась в Китай и разыскала остальных родственников. Объединила всех! Ещё через год она снова приехала в Новую Зарю и привезла всем нам национальные бурят-монгольские одежды, которые мы никогда не видели и не носили. Честно говоря, кое-то из нас плакал. Можно сказать, что устами своей внучки Намсарадагвы Намжилма преобразила нас и мотивировала лично меня для возвращения в свой, монгольский, мир, чего до сих не могут понять мои русские друзья и писатели.
Теперь все потомки Намжилмы Дылыковой частые гости на нашей земле, где когда-то кочевали и пасли пять видов скота, не зная границ, многие и многие родственники непокорённых бурят-монголов, внуки и правнуки которых ныне живут в Китае и Монголии, восхищая гармонией с окружающей средой «цивилизованный» мир, сотрясаемый экономическими, социальными и экологическими катастрофами, созданными политикой и собственным понятием о мироустройстве…
Мы часто ездим друг к другу – в Монголию, Россию, Китай. И всегда останавливаемся на берегу Барун-Торея, где когда-то кочевала со своим большим хозяйством и малолетними детьми великая женщина, которую звали Намжилма. С тибетского языка это имя переводится как Полностью Победившая.

На снимке. Сын Намжилмы – Будын Шинжэ и его супруга Одон-Дулма – со своими многочисленными потомками. 1980-е годы, сомон Дашбалбар, Монголия. Верблюдовод Будын Шинжэ был дважды награждён высшим орденом страны – «Полярная звезда».
Семейство живёт на берегах рек Улза и Жараахай