Подснежник

Снег скрипел под лыжами, словно чистейший сахар. Алёна, отдышавшись, остановилась на склоне. Её щёки горели румянцем, а из-под вязаной шапки выбивались тёмные влажные пряди. Грудь высоко поднималась под мембранной курткой. Она смотрела вниз, на крошечный деревянный домик, их убежище на эту неделю, и улыбалась.

Егор обогнул её, мастерски затормозив, брызнув снежной вееркой. Его спортивное телосложение, подчёркнутое облегающим лыжным костюмом, казалось вырезанным из горного льда — резкое, угловатое.

— Устала? — спросил он, и в его голосе не было привычной деловой сдержанности.

— Не то слово, — рассмеялась Алёна. — Я больше для спа-процедур и горячего глинтвейна создана, чем для черных трасс.

— Никто не заставляет. Пошли вниз?

Они сняли лыжи и пошли к домику, держась за руки. Их сын, семилетний Артём, остался с бабушкой, и эта внезапная свобода по-прежнему ощущалась головокружительной. Сорок лет ей, сорок три — ему. Десять лет брака, ипотека, графики, родительские чаты. Здесь же, в горах, время текло иначе.

Первый день они и правда катались. Второй — прошёл за долгой прогулкой и чтением у камина. А к третьему дню их отпуск преобразился.

Они проснулись поздно, сплетённые в кровати под тяжёлым ватным одеялом. Солнце заглядывало в окно, отражаясь от ослепительной белизны за окном. Егор притянул Алёну к себе, обнял за округлые бока, прижался лицом к её шее.

— Знаешь, — прошептал он, — дома я всегда тороплюсь. На работу, на тренировку, за ребёнком. А здесь… Здесь я наконец могу просто смотреть на тебя.

Алёна повернулась к нему. Она не стеснялась своего тела — полного, мягкого, с широкими бёдрами и пышной грудью. Но в его взгляде сейчас не было ни привычной снисходительной нежности, ни рассеянного внимания. Была плотная, почти осязаемая любовь, как горный воздух.

— А я могу просто быть, — ответила она, и её голос прозвучал удивлённо. — Не мамой, не женой, которая забыла купить молоко. Просто женщиной.

Они целый день готовили обед вместе. Егор, обычно сторонящийся кухни, с упоением резал овощи для рагу, а Алёна, чья страсть к кулинарии обычно упиралась в диеты сына и его предпочтения, щедро сдабривала блюдо специями и сливками. Ели долго, с бокалом красного вина, смеясь над глупостями. Потом он унёс её обратно в спальню, и на этот раз не было усталости, нетерпения или мыслей о незаконченных делах. Было только медленное, сладкое исследование друг друга, знакомое и в то же время новое, как первый снег.

Вечер застал их на веранде, закутанных в один огромный плед. Алёна сидела, пристроившись между его ног, спиной к его груди. Его руки обнимали её под грудью, его подбородок касался её макушки. Внизу, в долине, зажигались огоньки. Горные вершины пламенели в последних лучах заката.

— Как подснежники, — тихо сказала Алёна.
— Что?
— Мы здесь. Как будто выросли из-под снега. Из-под быта, обязательств. Пробились к свету.
Он молча крепче прижал её к себе. Он всегда ценил её метафоры, этот внутренний поэтический мир, который часто терялся в буднях.

— Мы всегда здесь, Алён. Просто иногда снега слишком много, — произнёс он. — Но корень-то жив. И сильный.

Она взяла его руку, прижала ладонь к своей груди, к сердцу, что билось ровно и полно.

На следующее утро пошёл снег. Крупные, пушистые хлопья закружили за стеклом, отрезая их домик от всего мира. Они не стали никуда выходить. Заварили чай с чабрецом, залезли под плед на диване и говорили. Говорили о том, о чём не говорили годами: о страхах, о несбывшихся мечтах, о том, какими видели себя в двадцать, и какими рады быть сейчас. Он гладил её живот, целовал растяжки на боках, которые она называла «знаками отличия материнства», и она не отстранялась, а растворялась в этой нежности.

Их любовь, та самая, что за годы превратилась в крепкий, но местами потёртый дуэт соратников, здесь расцвела заново. Не страстным, обжигающим огнём, а тихим, стойким горным цветком. Они узнавали друг друга заново: он — её мягкость и глубину, она — его неожиданную созерцательность и нежность под броней дисциплины.

В последнюю ночь они лежали, глядя на звёзды в потолочное окно.
— Нам нужно забрать отсюда этот «подснежник», — сказала Алёна. — Домой.
— Обязательно, — кивнул Егор. — Хоть кусочек. Хоть один день в месяц — только для нас. Без снега и гор, но с тем же ощущением.

На обратном пути, в самолёте, он держал её руку. А она смотрела и думала, что теперь у неё есть тайный источник тепла внутри. Высокогорный, чистый, их общий. Теперь им предстояло научиться поливать этот нежный цветок в самом сердце своей обычной и шумной  жизни.