Ниновка далёкая и близкая. Глава 51

 
 После благодатного ливня Ниновка умылась, засияла каждой придорожной травинкой. Воздух сделался густым, духовитым — пахло распаренной корой старых вётел, мокрым чернозёмом и тем особенным весенним духом, который бывает только в пору цветения садов, когда лепестки яблонь, прибитые дождем, белым ковром устилают черные лужи.

  На пасеке у Дягеля тишина стояла звонкая, прозрачная. Дед Прокоп сидел на своем излюбленном месте — на чурбаке, обтянутом седым мхом. Старик подставил лицо скупому майскому солнцу, что робко проглядывало сквозь редеющие тучи. С бороды его, зацепившись за серебряный волос, скатилась дождевая капля, но он и не шелохнулся.

  Пчелы, переждав непогоду, начали робко выползать на летки. Сначала одна, золотистой искоркой прорезала влажный воздух, затем другая… и вот уже над колодами поднялся ровный, успокаивающий гул. Прокоп слушал этот звук, как слушают дыхание спящего дитяти. Для него в этом гуле была вся правда жизни: и труд великий, и порядок исконный.

— Гудите, божьи твари, — прошамкал он беззубым ртом, едва заметно улыбаясь. — Напилась земелька, теперь и медок пойдет слаще прежнего.

Мысли его, как те пчелы, неизменно улетали в одну и ту же сторону — на пыльный тракт, что уходил за околицу. Там, за горизонтом, где земля сходилась с небом, затерялся его Андрюшка. Двенадцать лет миновало, как забрили парня в рекруты. Серафима, жена покойная, до последнего часа своего на этот тракт глядела, всё рубаху сыновнюю в сундуке перекладывала, чтоб моль не побила. Так и ушла к Господу с немым вопросом в глазах. А Прокоп остался. Остался караулить пасеку и эту бесконечную дорогу.

  Из-за прясла показалась голова Макара . Тот шел с поля, хлюпая тяжелыми сапогами по раскисшей глине.

  — Здорово, дед Прокоп! — крикнул Макар, придерживая на плече косу. — Пчёлы-то не побило градом? У нас в низине-то ледяные горошины с куриное яйцо летели.

  Прокоп медленно повернул голову, щурясь на соседа.

  — Бог миловал, Макарушка. Пчела — она тучу за версту слышит. Это человек, дурень, лезет куда не просят, а малая козявка — она с природой в ладу живет. Ты скажи-ка мне, в селе-то что? Не слыхать ли чего от почтаря?

  Макар замялся, отвел глаза. Жалели в Ниновке старика, знали его печаль.

  — Тишина, дед. Только Анисимовна с Авдотьей у колодца опять Матрёну-казачку чехвостят. Мол, кузнец Герасим из-за неё наковальню чуть не расколол с досады.

Прокоп вздохнул, достал кисет.

  — Любовь — она, Макар, как рой. Ежели в голову ударит — никаким дымом не выкуришь. А Герасим мужик добрый, зря только Матрёну пугает своим напором. Ей время нужно, чтоб горе вдовье перебродило.   А бабы што им, лижбы языком молотить!

  Макар поспешил в сторону Ниновки, а Прокоп  остался пчёл присматривать да думку думать.

  А тревожило его другое – та сходка, что была неделю назад, да поджог амбара у помещика Дягиля. Мужики, одуревшие от долгов да барской крутости, взяли да и выместили зло. А теперь жди ответа. Дягиль – кровопийца известный, а приказчик его,  Иван Пантелеевич, и того хуже – змея подколодная.

 – Дедушка, ты тута? – раздался звонкий голос у омшаника

Матрёна шла уверенно в простом, но чистом платье, в руках глиняная крынка с молоком. Доброго здоровья Вам! Принесла вам молочка от Маньки. Ещё тёплое.

  - Спасибо, красавица, – оживился Прокоп. – Садись, отдохни. Как Манька-то? Молоко справно дает?

  – Старается, спасибо вам, дедушка. Козлята большие совсем стали! Резвые, но послушные – улыбнулась Матрёна, но глаза оставались серьёзными, усталыми.

  – Вот и  хорошо, – взмахнул рукой старик. – Живое существо. Оно чувствует, когда от чистого сердца к нему.  Вот и люди бы так... – он вздохнул, посмотрел в сторону барской усадьбы Дягиля.

  Матрёна села рядом, сложила руки на коленях.

– О Дягиле думаете? Все в деревне думают. Шепчутся, что отомстит… что не пожалеет сил для расправы. И Белянский, слышно, мельницу свою сторожить велел, днём и ночью караул ходит. Власов на винокурне людей сменил – всех своих, верных, поставил.

  – И правильно делает, да только огонь-то изнутри страшнее, – промолвил Прокоп. – Зло порождает зло. От искры пожар. Вот и горят теперь души, как тот амбар.

  Наступила тишина. Только пчёлы гудели да с реки, с мельницы Белянского, ветер доносил ровный, далёкий стук.

– Сынок ваш, Андрей, весточку так и не подавал? – осторожно спросила Матрена.

  Сама Матрёна вдовела уже какой год. Муж, казак, на службе погиб.

– Нет! Ни слуху, ни духу. Как сквозь землю провалился. То ли в остроге, то ли... – голос его дрогнул.

– Видно, доля наша – ждать да надеяться. Сердце изныло совсем.

– Не изнывай, – тихо сказал Прокоп. – Жизнь она, как река. И повороты бывают неожиданные. Может, и вынесет моего Анрюшеньку на хороший берег. Надо только веру держать. А тоска – она хуже недуга. Съедает человека изнутри.

  Матрена встала, смахнула непрошеную слезу.

  – Пойду, дедушка. Ещё дела. К Троице готовиться надо. Хоть в сердце и зима, а праздник встречать надо как люди.

  – Иди, иди, касатка. Спасибо за молочко. И за доброе слово – тоже.

  А в деревне меж тем шла тихая, но напряжённая подготовка к Троице. В избах мыли-скребли, на окна новые занавески вешали, половики свежие стелили. Девки в лесу берёзки молодые рубили – улицы да дома украшать. Но работа шла молча, без привычных песен и шуток. Страх висел в воздухе, как запах гари после того пожара.

  В семье Лукичовых, суетились больше обычного. Жена Луки, Евдокия, сыновей гоняла:

  – Тихон, иди зелени наруби, да посочнее! Яков, подметай двор! Чтобы к празднику всё сияло!

  Сам Лука, угрюмый, молча точил косу. На сходке он был, и хоть в поджоге не участвовал, мыслями был с теми. Теперь ждал расплаты.

 – Батя, а правда, что Дягиль казаков выписал? – спросил Яшка.

  – Не твоё дело! – отрезал отец. – Займись лучше делом.

А в усадьбе помещика Белянского готовились иначе, но с не меньшим усердием. Сам Павел Андреевич Белянский, человек незлой, но опасливый, ходил по кабинету и нервно теребил бакенбарды.

  – Ольга, ты уверена, что звать Дягиля и Власова на завтрашний обед нужно? – спрашивал он у жены, полной, благодушной дамы.

  – Конечно, нужно, Павел! – отвечала она, раскладывая столовое серебро. – После службы все вместе, по-хорошему. Надо же как-то сгладить эту... эту неловкость. Мы же не дикари какие-то. И пригласить нужно самых уважаемых мужиков. Того же старосту, например. И пасечника этого, Прокопа. Его в деревне все слушают.

  – Дягиль может и отказаться. Он после амбара зверем смотрит.

  – Тем более нужно! Церковь всех примиряет. На Троицу-то! Грех злобу держать.

  Белянский вздохнул. Жена была права. Но в душе было тревожно. Он любил свою мельницу, своё имение. И боялся за них.

  Троицкая суббота выдалась ясной и тёплой. Ниновская церковь, белая, с зелёной крышей, утопала в берёзовых ветвях. Запах свежей зелени, ладана и воска витал в воздухе. Народу набилось битком: и крестьяне в чистых, но поношенных рубахах, и помещики в нарядных сюртуках. Дягиль стоял впереди, жёсткий, прямой, не глядя по сторонам. Белянский с семьёй – рядом. Власов, краснолицый, тяжело дышал.

  Дед Прокоп стоял с краю, у образа Спасителя. Молился усердно, просил мира для деревни, мудрости для всех. Видел, как Матрёна в чёрном платочке свечку ставила, губы её шептали молитву – наверное, о муже.

  Служба шла своим чередом. Пели стройно. Солнечные лучи через высокие окна играли в дыму кадильном. И что-то в этой общей молитве начало таять. Сперва незаметно. Потом яснее.

  Когда вышли после службы на паперть, яркое солнце ударило в глаза. Люди столпились, не расходясь. Наступила неловкая пауза.

  И тут помещик Белянский, пересилив себя, шагнул вперёд. Оглядел всех – и мужиков, и соседей-помещиков.

  – Христос воскресе, православные! – громко сказал он, хотя Пасха уже прошла.

  – Воистину воскресе! – несмело отозвались несколько голосов.

  – В такой праздник, в Троицу, когда Дух Святой сошёл и всех примирил, грех нам со злобой в сердце стоять, – продолжал Белянский, краснея. – Да, было дело тёмное. Да, убытки. Но кровь лить или разорять друг друга – не выход. Предлагаю... забыть. Начать с чистого листа. Я, со своей стороны, готов арендную плату на мельнице на этот год не повышать. И... и звать всех, кто здесь есть, к себе на обед сегодня. Всех!

  Тишина повисла густая. Все смотрели на Дягиля. Тот бледнел, губы подёргивались. Он посмотрел на священника, отца Василия, который с уважением и надеждой смотрел на него. Окинул неспешным взглядом  настороженные, загорелые лица мужиков. Вспомнил, как его отец, старый барин, говорил: "Земля без мира – пустошь. Имение без крестьян – разорение".

  Дягиль тяжело вздохнул и откашлялся.

  – Ладно... – прохрипел он. – На том и порешим. Амбар... отстрою. А винокурню, – он кивнул в сторону Власова, который неодобрительно хмурился, – пускай Власов свои порядки пересмотрит. Чтобы народу не так в тягость было.

  И тут из толпы мужиков вышел Мирон. Шагнул неуверенно, снял шапку.

  – Мы... мы тоже виноваты, ваше благородие. Самосуд – дело нехристианское. Простите нас, дураков.

  И произошло чудо. Напряжение лопнуло, как мыльный пузырь. Заговорили все сразу, сначала сбивчиво, потом свободнее. Подходили, пожимали друг другу  руку.

  Дед Прокоп стоял и слёзы утирал – от волнения, от внезапно нахлынувшей надежды. Увидел, как Матрёна ему улыбнулась сквозь слёзы. И подумал: может, и вправду, Дух Святой незримо здесь, в Ниновке! Сошёл не для великих чудес, а для маленького, такого хрупкого и важного мира. Сошёл, чтобы  растопить недоверие в сердцах. Видно, так Сам Творец  научил  людей, пусть на время, пусть ненадолго, услышать друг друга.

А вокруг шумела зелёная, праздничная Троица, пахло свежескошенной травой и тёплым хлебом. И жизнь, несмотря на все горести и страх, продолжалась.
 
           продолжение тут: