Печенье в смятку

Говорят, что у каждой вещи есть своя изнанка, но у человеческого ожидания она самая темная.

Вне времени и пространства, там, где сталкиваются амбиции и вечность, стоял Алёша. Он не был просто человеком — он был памятником собственному терпению. За его плечами тянулись тысячи часов безмолвия, реки невыпитого вина и горы несъеденного хлеба. Он ждал финала. Он ждал той самой Двери, за которой небесная бухгалтерия наконец выпишет ему чек на бесконечное блаженство.

Но Вселенная не любит долгов. Особенно тех, что мы придумываем себе сами.
— Ты променял Жизнь на Ожидание, — прошептал голос, похожий на шелест осыпающейся штукатурки. — Ты копил святость, как скупец копит медяки. Ты хотел стать Богом, но забыл, каково это — быть тестом в руках Творца.
В тот миг само небо свернулось в тугой свиток. Свет стал тяжелым, белым и пыльным. Стены чертога обернулись грубой мешковиной. Алёша почувствовал, как его мысли превращаются в мелкие крупицы, а воля — в сухую, капризную клейковину.
Он не исчез. Он стал Субстанцией.
Его бросили в мир, где святость измеряется не часами молитв, а способностью не сломаться под зубами глупца. Ему предстояло пройти двенадцать кругов позолоченного ада, будучи самым ничтожным из предметов.
Так началась история о последней унции. История о том, как одна маленькая Печенька, впитавшая в себя гордыню великого аскета, должна была либо рассыпаться в прах под тяжестью интриг, либо — впервые в своей долгой-долгой жизни — просто рассмеяться в лицо собственной судьбе.
Часы на башне занесли молот над медным ободом. Наступал Первый Час.


Жил-был на свете человек по имени Алёша. Был он настолько духовно продвинутым, что даже пыль на его подоконнике просветлялась по расписанию. Десять лет он созерцал сугробы, двадцать лет игнорировал дрожжевой хлеб и знал санскрит лучше, чем правила дорожного движения. Но была у Алёши одна маленькая слабость: в глубине души он считал, что за все эти подвиги Вселенная задолжала ему как минимум золотой трон и безлимитный абонемент в вечность.
Когда пришёл час Х, и Алёша предстал перед Высшими Силами в ожидании своей «сверх-награды», силы переглянулись.
— Ожиданий многовато, — вздохнул Глас Сверху. — Сделаем так: отправим тебя обратно, но в максимально поучительной форме.
В ту же секунду Алёша перестал быть атлантом духа и стал десятикилограммовым мешком муки в королевской пекарне. И была это самая вредная мука в истории кулинарии. Из-за последнего Алёшиного ожидания награды мука была «непослушной»: она рассыпалась, смеялась над дрожжами и категорически отказывалась превращаться в хлеб. Разгневанный пекарь извёл почти весь мешок, пытаясь испечь хоть что-то приличное, пока на самом дне не осталась ровно одна унция.
Из этой последней, пропитанной вредностью и остатками святости щепотки, пекарь в сердцах слепил нечто кривое, плоское и некрасивое. Так появилось на свет Печенье в смятку.

Печеньку подали в зал, где кипела жизнь высшего света. Первым на неё покусился Граф Фон-Понт. Это был человек, который рассуждал об аскезе, поправляя бриллиантовые запонки.
— Мир катится в бездну! — вещал Граф, занося Печеньку над своим холёным ртом. — Всюду деликатесы, никакой духовности! Съем-ка я это уродство в знак самоотречения.
Но едва его зубы коснулись Алёши, тот включил режим «монастырского гранита». Раздался звонкий клац! — и Граф, схватившись за челюсть, позорно отступил, решив, что его карма сегодня слишком хрупка для такой выпечки. Алёша впервые почувствовал странную радость: он был цел и искренне поблагодарил пространство за крепость своих крошек.

Затем наступил час Поэта Кукушкина, абсурдиста и эстетствующего бездельника. Кукушкин узрел в Печеньке «символ экзистенциального краха» и хотел было поглотить её, чтобы слиться с Абсурдом, но запутался в собственном трехметровом шарфе. В результате нелепой борьбы с гардеробом Печенька была катапультирована в табакерку, а поэт остался жевать метафоры.

Далее Печенька попала в руки Мадам Де Понт, которая в порыве галлюцинаций вообразила, что в прошлой жизни была императорским круассаном. Она признала в Печеньке «бедную родственницу» и уже приготовилась совершить акт семейного воссоединения через пищевод, но её же собственный гигантский веер поднял такой вихрь, что Алёша улетел прямиком в кастрюлю с киселем.

На кухне его выловил Генерал Штык-Булкин. Генерал видел в еде вражеский десант.
— Равняйсь! Ты задержан по законам военного времени! — прорычал он, целясь в Печеньку вилкой, как штыком. Но кухонная суета и вовремя подвернувшийся повар превратили атаку Генерала в балетное падение, а Печенька совершила тактическое отступление под самый потолок — в золочёную лепнину.

Там, наверху, её разглядел Астроном, который принял застрявшее в позолоте печенье за новую комету «Судьбоносная Смятка». Пытаясь достать «небесное тело» длинным шестом, он лишь вытолкнул Алёшу в парик Самой Скучающей Фрейлины.

Фрейлина Фифи пыталась съесть Печеньку от скуки, но была прервана внезапным сальто придворного Шута. В результате Алёша совершил путешествие из парика в декольте, а оттуда — на скатерть, где его подобрал Маленький Принц Теодор. Мальчик, ненавидевший манную кашу, увидел в Печеньке героя-партизана, но был оперативно эвакуирован грозной нянькой. Алёша оказался в кармане няни среди катушек и иголок.

Из кармана няни Печенька выпала прямо в замочную скважину секретной двери. Там её обнаружил Ключник Болт. Он хотел перекусить «на лету», но оглушительное чихание няни выдуло Печеньку в руки Алхимика. Тот решил, что Печенька — это застывший философский камень, и обсыпал её белым порошком.

Побелевшего Алёшу похитил Тайный Шпион, приняв его за зашифрованное донесение.
— Я съем этот секрет! — прошептал шпион, но ворвавшиеся гвардейцы заставили его икнуть и выплюнуть «шифр» в трубу голубятни.

Одиннадцатое испытание настигло Алёшу на крыше, где Дворцовая Кошка Мурлин пыталась играть им, как мышью. В последний момент кошачья драка за территорию отправила Печеньку в финальный полет — через открытое окно прямо в Тронный Зал.

На часах било полночь. Перед Печенькой стоял Экран Сознания — гигантское Зеркало Истины. Из зеркала вышло Величественное Отражение. Это был «Идеальный Алёша» — в короне, с сияющей аурой и списком претензий на мировое господство.
— Я заберу твою награду! — заявило Отражение. — Ты — лишь смятый мусор, а я — Тот, Кто Достоин!
Алёша поглядел на себя: помятый, обсыпанный алхимической пудрой, пахнущий кошачьей шерстью, табаком и генеральским соусом. И вдруг он понял. Вся эта нелепая беготня, все эти люди, которые хотели его съесть, не делая ничего святого, — всё это было великой комедией. Ему больше не нужен был золотой трон. Ему было просто весело быть этой самой Печенькой.

И понял: он счастлив быть просто собой!
Не «высшим», не «главным»,
не «лучшим из всех»,
А смятой печенькой, чей путь — это смех.
— Прощай, Отражение! — пискнул Алёша, —
Твоя «сверхнаграда» — пустая калоша!
Мне больше не нужно дворцов и чинов,
Я чист от желаний и тяжких оков!

— Забирай свой трон, — пискнул Алёша и… просто прыгнул в Зеркало.
В ту же секунду Идеальное Отражение лопнуло, как мыльный пузырь. Грохот, интриги, аристократы и сама форма печенья исчезли. Алёша больше не был мукой или духом, ожидающим оплаты. Он стал самим Светом, который светит и на Графа, и на Кошку, и на пекаря.
А на столе в пекарне на следующее утро нашли крошечную записку, написанную сахарной пудрой: «Спасибо. Было вкусно».

Когда последние осколки Зеркала Истины растворились в предрассветном воздухе, тронный зал заполнила тишина, какой здесь не слышали веками. В этой тишине не было места шепоту аристократов, звону шпор или шуршанию шелковых платьев.
Говорят, наутро придворный лакей нашел на паркете лишь горсть золотистых крошек, пахнущих ванилью и далекими звездами. Он хотел было их смахнуть, но внезапно замер, почувствовав странный прилив беспричинного счастья. В тот день он впервые за сорок лет службы забыл поклониться Графу и вместо этого просто подмигнул своему отражению в начищенном кофейнике.
Аристократы так и не поняли, что произошло. Они продолжали болтать о святости, пережевывая нежнейшие эклеры, но каждый раз, когда их зубы смыкались на сладком креме, им мерещился далекий, едва слышный смешок.

А что же Алёша?
Он перестал быть тем, кто ждет, и стал тем, что происходит. Теперь он был в каждом случайном порыве ветра, сбивающем пафосные шляпы. Он был в том самом «а-пчхи», которое разрушало планы тайных шпионов. Он стал той невидимой искрой, что заставляет серьезных людей внезапно совершать глупости и смеяться над собой.
Мешок муки в пекарне навсегда остался пустым, но хлеб в королевстве с тех пор стал удивительно легким — будто в него подмешали капельку свободы.
Экран Сознания больше не висел на стене. Он переместился в глаза тех, кто перестал искать награду за горизонтом и наконец заметил красоту в кривой улыбке, в смятом боку печенья и в самом факте того, что часы продолжают свой мерный ход.
Двенадцать часов прошли. Но игра только начиналась. Ведь в мире еще столько несъеденных истин и столько надутых важностью щек, которые только и ждут, чтобы в них попала одна маленькая, непослушная и совершенно счастливая Печенька.