Ярость. Зима 1237-38-го. Глава 16 продолжение 2

Ратьша затаил дыхание, следя за переходящим реку отрядом, не забывая поглядывать вправо и влево по речному руслу – смотрел не покажутся ли татарские разъезды. Но проводник и сопровождавший его десяток всадников благополучно пересекли пойму и растворились в темноте где-то у подножия Сивой горки.
– Пошли, – приказал Коловрат и махнул рукой в сторону реки.
Часть легко вооруженных всадников, выехав на лед, повернули вправо и влево, отправившись выше и ниже по течению. Они должны были предупредить о возможном появлении татар. Остальные скорым маршем двинулись на противоположный берег. Ратислав и Коловрат с присными добравшись до середины реки, остановились там, наблюдая за переправой. Вот мимо них проехали и скрылись в темноте конные воины, почти бегом прошли пешцы, двинулись обозные сани. Эти переправлялись дольше всех. Но прошли и они. Вернулись отправленные для охраны легкоконные. Тоже отправились в сторону темнеющего на противоположном берегу холма. В хвост им пристроились оба воеводы с ближниками. Около прибрежных зарослей правого берега их ждал Корней.
– Остановимся на ночь за горкой, – подъехав вплотную, сообщил он. – Там низинка,  молодым сосняком поросшая. Не частым. Удобно будет. На горе дозор выставим – оттуда далеко видать.
– Добро, – кивнул Коловрат.
Место для ночевки и впрямь оказалось удобное. Разбили шатры, сторожась, на малом огне приготовили ужин. Ужин оказался богатым – выставили все разносолы, у кого, что было запасено. Беречь на будущее смысла не имело – вряд ли у кого из войска это будущее наступит. Все это понимали. Единственно, не пили хмельного – Коловрат запретил, да воины и сами пить не рвались, хотелось встретить смерть с трезвой головой. Улеглись сразу после ужина, чтобы успеть отдохнуть. Но спали вполглаза – близость татарского стана ощущалась в самом воздухе. Конечно же выставили дозоры. И не только на Сивой горке, как советовал Корней. Но ночь прошла на удивление спокойно. Даже на реке никто не показался.
Стан пробудился рано, задолго до восхода солнца. Рано поднялся и Ратьша. Рано, но не раньше Первуши – тот уже готовил завтрак на небольшом костерке перед шатром. Увидев Ратислава, выбирающегося из шатра, меченоша улыбнулся, сказал:
– Вскорости все будет готово, боярин. А пока... - Он вытащил из походного вьюка сверток, протянул его Ратше. – Пока завтрак готовится надень чистое – на смерть идем. Я уж переоделся.
В свертке оказалось свежее ратьшино белье. Был такой древний обычай – перед большой битвой воины одевались во все чистое, чтобы предстать перед богами в должном виде. Христианские священники против такого обычая не возражали – что плохого, если человек предстанет перед Всевышним в чистом? Честно сказать, раньше Ратислав такого не делал – то не ко времени было, то не к месту. Но сейчас, вроде бы, получалось в самый раз. Он взял сверток, вернулся в шатер, поменял белье, надел верхнюю одежду, вышел к костру. Завтрак к тому времени был готов. Сели есть. Скоро к ним присоединился и Воеслав, оторвавшийся наконец от своих подопечных пешцов.
– Как там они у тебя? – прожевывая подогретую ветчину, спросил Ратислав. – Хоть чему-то научились?
Воеслав вяло махнул рукой и принялся за кулеш, дуя на горячее варево. Понятно – успехи у новоявленных пешцов невелики. Ну теперь уж ничего не поделать. Позавтракали. Первуша выдал чистое белье и Воеславу. Тот, ничего не сказав, ушел в шатер переодеваться. Потом помогли друг другу облачиться в доспех, осмотрели коней, оседлали. Все – теперь они были готовы. Готовы умирать. И убивать. Сбор пока не объявляли и потому все трое снова присели к костру. Молчали, изредка поглядывая друг на друга сквозь пламя. Первуша с обычной своей доброй улыбкой переводил взгляд с Воеслава на Ратьшу и обратно. Воеслав хмурил черные соболиные брови, больше глядя на объятые пламенем дрова, а когда поднимал глаза смотрел на своего боярина. Похоже, дух меченоши пребывал в смятении и он нуждался в поддержке. Поняв это, Ратислав улыбнулся парню, сказал:
– Не грусти, воин, вспоминай о близких своих, за которых ты сегодня будешь мстить. Думай об этом.
Воеслав поглядел Ратьше прямо в глаза, кажется увидел там что-то, помягчел лицом и кивнул. А Ратислав тоже зацепился взглядом за живой огонь. Языки пламени красные у основания и ярко желтые на концах облизывали обугленные, поленья, трепетали на ветру, почти не давая дыма. Ратьша выпал из мира, погрузился в себя. Было ли ему страшно? Нет – воин сызмальства он привык к постоянному присутствию смерти рядом с собой. И всегда был готов к ней. Другое дело, что раньше в стычках и сражениях возможность смерти не была такой уж большой с его ловкостью и умением обращаться с оружием, а сегодня он должен был умереть наверняка. Такое для него было внове, но, сказать по правде, где-то в глубине души он не верил в свою смерть. Опять же, колдовство матери, ее последний дар ему – своему сыну. До сих пор оно, кажется, не подводило. У Ратислава даже возникло чувство вины перед своими меченошами – они-то должны погибнуть в предстоящем бою почти наверняка. Хотя, что дает заговор Аршавы? Защиту от боевого железа. А в бою человеку погибнуть можно и от других причин. Вспомнить то же копыто лошади, под которое он попал тогда в осажденной Рязани. И, все же, в собственную смерть не верилось.
По лагерю разнеслась весть: собираться, седлать коней. Как раз к этому времени темнота ночи начала сменяться предрассветными сумерками. Что ж, кони оседланы, брони надеты, оружие готово. Вскочили в седла, не спеша поехали по стану. Шатер убирать не стали, имущество оставили возле костра – к чему оно теперь?
В стане царила деловитая суета. Всадники садились наконь, проверяя оружие, подгоняя снаряжение, пробуя легко ли мечи выходят из ножен, заматывали щиты в дерюги, скрывая их червленый цвет. Пешцы, не успевшие привыкнуть к новому доспеху, помогали друг другу подтянуть ремни, что-то одергивали, поправляли. Потом напяливали поверх одежду поплоше, изображая из себя невольников. Топоры и мечи прятали под эту невольничью одежу. Щиты и копья складывали в сани. Возничие запрягали в эти сани лошадей, наваливали с помощью пешцов сверху хворост.
Подъехали к Коловрату, который вместе с десятком ближников наблюдал за происходящем. Поприветствовали друг друга. Поехали все вместе через стан. Евпатий был возбужден и даже весел, покрикивал на нерасторопных, но без злости, скорей, шутейно. Подбадривал хмурых. Помалу это его настроение передавалось людям. Невеселые и сосредоточенные поначалу они тоже начали улыбаться. Послышались шутки, смех. Кто-то кого-то подначивал, подзадоривал.
Наконец собрались, Войско выстроилось колонной. Впереди ехала легкая полусотня из лично отобранных Коловратом всадников. Тех, что поскуластее, да почернявее. Имелись в войске и такие. Сам Воевода собирался ехать с ними. С собой взял половчанина, говорившего по монгольски. Следом двигались пешцы, переодетые невольниками. Что-то около тысячи. Шли они между двумя рядами саней, в которых лежали их щиты и копья. В конце колонны шла конница: семь с половиной сотен панцирников и три с лишним сотни легкоконных. Коловрат попросил Ратислава ехать с ними, на что тот, само собой, согласился. Договорились, что Евпатий протрубит в рог, когда станет понятно, что их обман раскрыт, или они доберутся до ставки Батыя. В этом случае все хватаются за оружие и дальше действуют по приказу его – Коловрата, или Ратьши.