Призраки войны

Все персонажи вымышлены, любые совпадения – случайны.

Часть 1 «Утраченный мир»

Пролог

Женщина медленно удалялась, и силуэт её таял в серебристых  сумерках подступающей весны. Причудливые одежды развевались на ветру, как клубы тумана. Пряди густых волос незнакомки змеились по плечам, ниспадая золотистыми струями почти до колен. Но вот она остановилась, оглянулась и внимательно посмотрела на меня. Безжизненная улыбка стыла на её бескровных губах. Женщина стояла молча, слегка сгорбившись, опираясь на снайперскую винтовку, как на посох…Резкий порыв сырого ветра, налетев внезапно, изорвал в клочья её одежду и, сорвав швырнул на колючие, растопыренные, будто мёртвые пальцы ветки кустов. Новый шквальный удар забросил туда же и змеистые пряди волос. Теперь на фоне затухающего закатного неба, подёрнутого пеленой тёмных облаков, неподвижно стоял скелет.
 
Я плотнее прижалась к земле, чувствуя себя почти раздавленной серой вечерней мутью и внезапно обрушившейся вязкой тишиной. И тут тишина  лопнула, как слишком туго натянутая струна – это жуткий остов, продолжая улыбаться развратной ухмылкой шлюхи, произнёс низким голосом, срывающимся на хрип: «СВД – десятизарядная снайперская винтовка Драгунова. Снаряжается оптическим прицелом ПСО-1. Огонь ведётся одиночными выстрелами. Дальность эффективного прицельного огня с оптическим прицелом до 1200 метров…»

Казалось, моё сознание превратилось в покрытую воском дощечку, и слова эти вдавливались в её поверхность, причиняя тупую боль. Захотелось ногтями содрать с себя липкую грязь войны, навсегда избавившись от призраков убийства, ходивших за нами – снайперами, попятам и давно превратившимися в наше второе «я».

Отложив в сторону винтовку, я долго тёрла костяшками пальцев глаза, слезящиеся от холодного ветра, а когда  вновь приникла к оптическому прицелу, жуткое видение исчезло также внезапно, как и появилось. Где-то в подкорке вяло шевельнулась мысль, что  это просто смертельная усталость последних дней и бессонные ночи выделывают с моим сознанием скверные шутки.

Мы все свихнулись на этой войне. Мы ласкаем оружие, словно любовника, отдавая ему свое тепло. Нам нужна нежность лишь для того, чтобы плавно нажать на курок. Выстрел, а затем пустота и безразличие заполняют тело, ставшее вдруг невесомым, и только движения по-прежнему чёткие и уверенные, словно невидимый инструктор исподволь контролирует каждый жест. Кто мы: ангелы Смерти или моральные уроды, возомнившие себя и судьями и палачами в одном лице?

Прочь эти мысли! В любую секунду пуля может войти и в моё собственное тело. Что это будет: нестерпимая боль, удар, вспышка? Хотя к чему этот тоскливый ужас? Я знаю, что смерти как таковой нет. Пуля просто открывает ход в мир иной… Но тело всё равно боится боли и инстинктивно пытается защититься от неё. Страх подкатывает, как тошнота. Его нужно душить в зародыше, иначе он захлестнёт и убьет гораздо раньше вражеской пули…

Ну, вот я уже спокойна, только в голове после бессонной ночи звенящая пустота. В прицеле проход между домами выглядит, как рисунок, выписанный бледными акварельными красками. Даже не вижу, а чувствую, как в тени у забора осторожно шевельнулся и привстал человек. Я легко поймала его на прицел, и теперь спокойно веду, предугадывая каждое движение. Сумеречная размытость деревенской улицы исчезает, и все линии обретают графическую чёткость. Тот, кто крадётся сейчас между домами, ещё не знает, что за ним уже идёт Смерть. Сейчас я связана с мишенью прочной нитью. И эту нить может разорвать лишь выстрел. На таком расстоянии никто его не услышит, Смерть придёт бесшумно.

Я чувствую, как время, остановившись бессильно, застывает на миг у порога Небытия. Через мгновение мои пули разорвут в нём звёздные дыры, открывая путь леденящему холоду Вечности. С разбойничьим посвистом ворвётся сюда ветер безвременья, и подхваченная вселенским сквозняком, улетит безвозвратно в чёрную пустоту чья-то душа.

Нежно жму на курок верной снайперки и чувствую, как мгновенно накрывает меня пустота ледяным серебристым покрывалом. Какой пронизывающий холод! Всё моё тепло умчалось вдаль вместе с пулей. Это оно сделало её такой обжигающе горячей. Кажется, что ещё мгновение и я вся рассыплюсь на тысячи морозных осколков, но покрывало пустоты надёжно защищает меня от разрушения. Я сейчас в другом времени, в другом пространстве. Оттуда я привожу за собой Смерть. Я её бессменный проводник между двумя мирами. А в этом мире я никто. Я из другого измерения. Я Снайпер.

Глава 1

Утро было серым и мутным, как давно немытое стекло. Тусклый, больной свет, проникая из окон, выпивал из предметов краски. Размытые пятна черноты расплылись по углам, как капли туши случайно упавшие на влажную салфетку. В гулком пустом  коридоре пахло мелом, застоявшимся табачным дымом и сыростью. Уборщица тётя Валя только что вымыла полы, как обычно лишь размазав грязь мокрой, отдающей плесенью тряпкой. Теперь лужицы воды медленно подсыхают, превращаясь в причудливые пятна.
Я совершенно уверена в том, что нас, студентов, тётя Валя ненавидит, – ведь мы ежечасно уничтожаем результаты её труда. Каждый раз, когда прокатывается по университетским коридорам дребезжащий шквал звонка, она нехотя отступает к стене, как солдат, вынужденный покинуть свой окоп. Всю перемену тётя Валя неподвижно стоит у окна, опираясь на облезлую рукоятку швабры. В эти минуты в глазах её стынет ненависть, а углы бледных губ нервно подергиваются. Странно, но ещё никто никогда не толкнул уборщицу. Студенческая река неизменно огибает её стороной, образуя своеобразный вакуум возле этого  призрака в тёмном халате. Молодежь, подсознательно чувствуя некую опасную зону, избегает соприкосновения с ней.

А я завидую тёте Вале, – ведь у её неприятностей есть лицо. Её обида на беспробудно пьющего сына, на нищенскую зарплату, грязную, унизительную работу и всю беспросветную жизнь выплёскивается мутной волной на толпу галдящих студентов, оставляющих на мокром  полу ребристые отпечатки кроссовок. А у моих неприятностей нет лица, а если и есть, то только моё собственное. Сейчас оно слабым бликом отражается в пыльном стекле, готовое в любой момент растаять в пустоте зазеркалья, не оставив ни смутного силуэта, ни отблеска, ни штриха. От моего дыхания стекло затуманивается, и я начинаю пальцем рисовать на нём смешную рожицу. «Точка, точка, два крючочка». Вопреки ожиданиям рожица получается унылой, словно нарисованный человечек только что отхлебнул какой-то кислой дряни. Взмахом ладони я стираю своё творение. Теперь передо мной просто оконное стекло, за которым лениво тает зимний день, состоящий из мокрого снега, серого неба и чёрных людских фигурок, прячущих лица в воротники пальто от порывов сырого ветра.

– Мезенцева, почему не на занятиях?
Чёрт, вот влипла! Замдекана Константин Сергеевич Курасов собственной персоной. Зануда, придира и ханжа всегда готовый  выплёвывать из себя пошлые сентенции. И откуда он только взялся? Наверное, из туалета выскользнул – мокрые ладошки платочком трёт. Сушилка в «удобствах» как всегда не работает.

Некоторое время мы молча смотрим друг на друга, испытывая обоюдное недовольство. До чего же тошнотворный мужик  этот Курасов. Одна лысина, замаскированная прилизанными остатками волос чего стоит. Но гораздо гаже лысины выражение самодовольного превосходства в близко посаженных серо-зелёных глазках, кажущихся  чужими на маленьком, румяном личике, которое больше бы подошло  пионеру из старых фильмов, а не солидному дядьке. Впрочем, голос у него тоже высоковат для взрослого мужика. Наверное, он и сам это чувствует, а потому говорить старается тихо и медленно, чтобы ненароком не сбиться с нарочито нижних нот.

– Мезенцева, к тебе обращаюсь!
Вероятно, в моём молчании Курасову, привыкшему вызывать в студентах почтительный трепет, чудится вызов. Румянец на его гладко выбритых щёчках вспыхивает ярче. Неожиданно я замечаю, что поросячья розовость его физиономии проистекает вовсе не от избытка моложавости и нерастраченных жизненных сил, а из-за  многочисленных красных прожилок, густой сетью покрывающей щёки и нос.

«Давление скачет, или мужичок пьянствует втихомолку?» – приходит в голову крамольная мысль и вязнет в ватной глубине моего уставшего мозга. Глубоко въевшийся, тошный и тоскливый страх студента перед преподавателем к моему собственному удивлению вдруг испаряется, не оставив ни следа, ни даже тени.
– Проспала. Политэкономию всю ночь штудировала. Но, говорят,  зачёт у вас проще получить мальчикам, чем девочкам,  – нагло заявляю я и с удовольствием наблюдаю на лице замдекана причудливую смену красок: от ярко-малиновой до зеленовато-жёлтой. Это означает, что намёк на свою нетрадиционную сексуальную ориентацию Константин Сергеевич понял преотлично.
 
– Ты что себе позволяешь?! – сдавленно сипит Курасов, словно в горле у него застряла горсть песка, и, судорожно кхекнув, продолжает, – да больше, чтобы ноги твоей… И не надейся… Отчислена, поняла? – заканчивает он зловещим шёпотом. Резко развернувшись, замдекана торопливо удаляется, изо всех сил стараясь не перейти неприличную рысь. Смешной, маленький человечек в широком пиджаке и туфлях на довольно высоких каблуках. Неужели это его я панически боялась ещё два года назад, когда была студенткой-первокурсницей?

Через секунду дверь деканата за бежавшим с поля боя Курасовым со стуком захлопывается. Этот звук символичен – он означает не только захлопнувшуюся для меня дверь университета, но и дверь во всю мою прошлую жизнь. Что ж, всё правильно, – ведь в глубине души я сама этого хотела и на изгнание нарвалась с чисто мазохистским удовольствием. Правда, неплохо было бы прежде решить, а что же теперь делать дальше?

На ступеньках я немного задерживаюсь, с наслаждением вдыхая морозный воздух. Опьяняющее чувство свободы кружит голову. И как только хватило у меня смелости разом сбросить груз унылого движения по накатанной, но до тошноты надоевшей колее? Теперь и мир, не затуманенный унынием и страхом, выглядел другим. Совсем недавно, когда я смотрела на улицу из окна, всё казалось выцветшим, словно застиранная тряпка. Теперь город щедро дарил неброские краски ранней зимы.
– Иришка, ты чего здесь стоишь такая задумчивая и одинокая? Пару отменили? – раздается серебристый голосок Мариши Бусаровой.
 
– Для меня да, – буркаю я, и почему-то начинаю лихорадочно поправлять разлохматившиеся на ветру волосы.
– Подожди, не убегай. Расскажи, что там. А то я опять опоздала и предчувствую репрессии, – просит Мариша.

Перед тем как захлопнуть дверцу элегантной тёмно-зелёной «БМВ», она наклоняется и чмокает в щёку молодого человека, сидящего за рулем. Даже на расстоянии видно, что водитель столь же элегантен, как и его автомобиль. Я скорее не увидела, а почувствовала, что по мне очередной Маришкин друг скользнул быстрым и полностью безразличным взглядом, словно была я не человек, а афишная тумба.  Впрочем, к таким взглядам я уже привыкла с недавних пор. Чего на меня смотреть? Что во мне интересного? Серый, мужского фасона свитер домашней вязки, куртка-дутыш, видавшие виды вельветы, лицо без тени косметики.

Любимый теперь мною стиль «унисекс» на мужчин действует лучше любого «стоп-сигнала». Если добавить к этому колючий взгляд, обкусанные ногти, и торчащие, словно пух одуванчика волосы, то станет ясным, почему я перестала пользоваться успехом у противоположного пола.
 
То ли дело Мариша… Она мужчин завораживает мгновенно. И дело здесь даже не в замечательных  внешних данных, подчёркнутых модельной прической, образцовым маникюром и тщательно подобранными туалетами. Есть в Маришке что-то очень доброе, тёплое, неодолимо влекущее. Такое впечатление, что она не живёт, а танцует или радостно порхает, как яркая тропическая птичка. Вокруг неё всегда толпа поклонников, мужчины забрасывают её подарками просто потому, что им хочется Маришку любить и баловать. А она смотрит на всё это великолепие взглядом радостно-наивным, словно говорит одобрительно: «Правильно. Так и должно быть, – ведь я этого достойна». 

А вот я не могу сказать этого себе даже мысленно. В глубине моего подсознания ранящей иглой застряла фраза, сказанная мне мамой много лет назад холодно, раздельно и чётко: «Ты настоящая свинья, тебе нельзя носить красивые вещи». Тогда слова эти окатили меня волной холодного ужаса. В моём перепуганном рёве мгновенно растворилась радость от надетого на меня по случаю воскресной прогулки розового платья, с вышитыми на груди алыми клубничками. Именно на эти клубнички я уронила кусок подтаявшего пломбира в шоколаде, который теперь стекал вниз отвратительным жирным пятном.

– Никогда больше не стану покупать тебе красивые платья. И в кого ты такая неряха? – подводит черту мать, никак не отреагировав на мой тоскливый рёв.
Потом она не раз привозила мне модные и дорогие вещи, вот только радости они мне не приносили. Наряженная, как кукла я замирала от ужаса, боясь запачкать или смять это великолепие и снова услышать дышащую холодом фразу, которую я переводила на свой детский язык вполне однозначно: «Я плохая, грязная, меня нельзя любить…»

– Так что случилось? – взлетевшая по лестнице Маришка, запахивает серебристое облако песцового полушубка,  окутав меня завораживающим ароматом «Клима».
– Да утро какое-то бестолковое. Сначала замок заел. Никак дверь не могла закрыть и опоздала минуты на три. А первая стилистика. Сама знаешь, Евгеша, никогда не пустит, да ещё и развыступается, а у меня итак уже четыре пропуска. Думаю, дождусь пятиминутки, потом проскочу, может, не заметит. А тут Курасов прётся. Не знаю, что на меня нашло… Короче, нахамила ему по полной. Он меня и выпроводил, судя по всему навсегда… – неохотно сообщаю я.

– Да что ты? – пугается Маришка, – вот обезьяна старая. Приставал что ли?
– Да нет, ты же знаешь, девочки его не интересуют… Сама виновата, надоело всё до чёртиков. Кажется, что иду не туда и делаю совсем не то. Куда ни посмотрю, такая муть, – тут я словно спотыкаюсь, понимая, что не смогу объяснить однокурснице того, что мучило меня последнее время, поскольку даже себе пока ничего не могу объяснить. Да и зачем грузить своими проблемами постороннего человека? Странно, что Маришка, вместо того, чтобы бежать на лекцию продолжает слушать меня, причём смотрит спокойно и доброжелательно, словно ей и впрямь есть дело до моих душевных метаний.

– Знаешь, ты иди, а то и на вторую пару опоздаешь. А я прогуляюсь, подумаю, – не глядя на Маришку деланно равнодушно произношу я и от злости на себя яростно кусаю ноготь. Мне тошно от её доброжелательности, от готовности выслушать и помочь. Наверное, это потому, что сама я не способна вот так запросто, как само собой разумеющееся, отдавать кому-то своё тепло. Да и как можно отдать то, чего нет?

Маришка, видно почувствовав холодок в моём голосе, зябко поёживается, а потом кладёт мне руку на плечо, и тщетно пытаясь поймать мой ускользающий взгляд, говорит:
– Ты не расстраивайся. Если ты что-то для себя решила, то пусть так и будет. Но ведь передумать тоже никогда не поздно, и не нужно себя за это ругать… Если что, вместе пойдём к Калугиной. Ты же знаешь, она сама Курасова не выносит. Терпит его лишь потому, что он бывший гэбэшник. Ну да эти заслуги нынче, скорее минус, чем плюс. Если надумаешь, скажи. Рада буду помочь…

Тёплая Маришкина улыбка способна растопить любое сердце. И во мне тоже что-то оттаивает, но я пугаюсь этой внезапной оттепели. Невнятно пробормотав: «Спасибо, думаю, это ни к чему», – я бросаюсь вниз по лестнице, чувствуя, что Маришка провожает меня взглядом, словно, решая, догнать меня или не стоит. Я прибавляю шаг и слышу, как хлопает входная дверь. Значит, всё-таки ушла. Становиться пусто и холодно, словно где-то в моей душе, потянуло сырым сквознячком. В который раз в своей жизни из какого-то собственного внутреннего противоречия, я отталкиваю человека, предлагающего если не помощь, то хотя бы сочувствие. Вот и Маришке я больше не нужна.

«Шкряб-шкряб, шварк-шварк», совсем рядом монотонно и деловито скребёт подтаявший снег дворничиха в ветхой тёмной телогрейке, из многочисленных дыр которой вызывающе торчат клочья серой ваты. Коричневое морщинистое лицо старухи хранит спокойствие и ничем не нарушаемую безмятежность.  Зачем-то я пытаюсь поймать её взгляд, но она упорно глядит куда-то внутрь себя. Что она знает такое, что заставляет её изо дня в день выполнять грязную и однообразную работу, и не умереть при этом или не забиться в истерике, упав лицом в кучу грязного, талого снега? А, может, старуха эта давно умерла, и душа её уже улетела далеко в глубокое, синее и радостное небо? Вот только тело пока ничего не знает о покинувшей его душе и продолжает, размеренно двигаясь по мёрзлой слякоти, издавать своё неумолкающее «шкряб-шкряб, шварк-шварк».

Я медленно топаю по расчищенной тропинке, стараясь не попасть разношенными кроссовками в талые сугробы на обочине. Промозглый холодок заползает под куртку, заставляя тело сжиматься, как от боли. Вернуться домой? Даже от одной мысли об этом становится тошно, – ведь там,  в углах комнат прячется тоска. Она многообразна и многолика. Сначала она будет только  осторожно шуршать старыми газетами на шкафу, потрескивать рассохшимися досками паркета, скрипеть форточкой. А к ночи заполнит  комнату, и, окутав  сердце холодом, медленно сожмёт горло ледяной петлей.
«Хруп-хруп» ломаются под ногами льдинки, и ноги сами несут меня прочь от дома в сырую хмарь большого города, в котором никому нет до меня дела.

Глава 2

Наверное, все мои неудачи начались со смерти бабушки, словно чья-то безжалостная рука внезапно провела черту, разделившую мою жизнь на «до» и «после». Позже я узнала, что бабушке стало плохо в тот момент, когда она мыла в подъезде лестницу. Мыла, чтобы заработать жалкие копейки, способные обеспечить нам обеим сносное существование.

Все последующие дни, раздираемая нестерпимой душевной болью, я видела с пугающей ясностью, как бабуля, маленькая, сухонькая, внезапно опускается прямо на сырую ступеньку, продолжая сжимать в руках только что отжатую тряпку. Стыдясь позвать на помощь, она прижимается к унылой зелёной стене, надеясь, что боль и слабость сейчас пройдут, и, силясь, но, так и не сумев глубоко вдохнуть.
– Наталья Павловна, что с Вами?! Вам плохо?! – кричит соседка, вышедшая на площадку с полным мусорным ведром.

– Витя, звони в скорую! – громко командует она мужу, – а, Ира, Ира дома? Зови её!!!

Иры, то есть меня, дома нет. В тот вечер я гуляла с Денисом по парку. В прохладном осеннем воздухе горько пахло прелью и дымом. Ещё днём дворники старательно сгребли с аллей яркие осенние листья, и теперь влажные ворохи медленно и уныло дымили. Закатные лучи, пронизывая дым, падали вниз огненными столбами, превращая парковую аллею в подобие космического пейзажа. Денис в своей серебристой куртке с капюшоном казался мне человеком с другом планеты, далёкой и чужой. Я страдала от непонятной холодности любимого, и не возникло у меня тогда ни малейшего предчувствия, что рядом притаилась, действительно большая беда.
Когда поздно вечером я вернулась домой, там уже толпились чужие люди. Чужой, больничный запах пропитывал нашу квартиру,  навсегда став для меня непременным спутником  смерти, одиночества, потери.

«Скорой» бабушка не дождалась. Она умерла на руках у соседки, крикливой, вздорной и неряшливой Клавы. Она, а не я в последний момент  пыталась напоить бабулю водой с корвалолом. Стакан выпал из бессильно разжавшихся бабушкиных рук, разбившись на мелкие осколки. Льдисто хрустя, они ломались под ногами всё новых людей, приходивших к нам до самой поздней ночи. Каждый раз этот хруст на мгновение возвращал меня к действительности. «Нужно встать и подмести их», – говорила я себе, но эта мысль тут же гасла, задуваемая жёстким ветром горя и одиночества.

Стеклянная крошка и подсохшая лужица воды с резким лекарственным запахом… Комната, болезненно яркий электрический свет в хрусталиках люстры, алая герань на подоконнике, – всё это осталось, а бабушка ушла. Ушла навсегда, и меня не было рядом. Мне было отказано в последнем утешении, в последнем «прости».
«Прости меня Ната, прости… Я предала тебя. Я всю жизнь предавала тебя, думая только о себе. Наверное, из-за этого ты ушла, даже не простившись со мной. Прости меня!!!»

Теперь можно кричать и биться головой о стену, можно, воя, упасть лицом на шершавый ворс ковра, но это ничего не изменит. Я осталась одна, навечно припечатав себя клеймом эгоистки и предательницы.

Странно, никогда раньше я не задумывалась о том, сколько моей бабушке лет. Во мне постоянно жила неизменная, детская надежда, что она будет со мной всегда. Баба Ната ничуть не походила на сварливых, согбенных жизнью, желчных старух. До самого последнего дня она сохраняла удивительную девичью стройность и живость. Может быть, поэтому я никогда не называла её «бабушка». Все эти годы она для меня была просто «Ната». В этом обращении по имени было нечто дружески-заговорщицкое, напрочь стирающее возрастной разрыв.
 
Пожалуй, не было в жизни ничего такого, чего бы Ната не умела. Она пекла вкусные пирожки, перешивала на меня старые мамины платья, наводила ослепительный блеск на кухонные кастрюли, помогала мне готовить уроки и рассказывала удивительные сказки о цветах и принцессах, от которых у меня сладко замирало сердце.
Когда-то очень давно был в моей жизни и дед. Правда, его я помню совсем плохо. Почему-то осталась в памяти высокая, костлявая фигура, мешковатый, тёмно-серый пиджак, с каким-то царапающим значком на лацкане, щека, покрытая жёсткой, как проволока, серебристой щетиной, конфета, вся в мелких табачных крошках, лежащая на широкой твердой ладони и странное обращение к бабушке: «Девочка моя любимая».
Мама тоже когда-то была, но появлялась она в моей жизни лишь периодически. В её отсутствие она неизменно упоминалась с какими-то сложными,  малопонятными и оттого таинственными словами: «кандидатская», «радиоуглеродный анализ», «термолюминесценция», «стратиграфия». Но всё это лингвистическое великолепие перекрывались словом, представлявшимся мне чем-то огромным, многослойным, многомерным и неотвратимым – «экспедиция». Ведь именно в нём постоянно исчезала мама.

Возвращалась она обычно ненадолго, привнося в замкнутый мирок нашей квартиры странные, волнующие запахи и вещи. Эти моменты неизменно наполняли меня щенячьей радостью. Я с завидным упорством совала всюду свой нос, преисполненная одной мыслью – не потерять ни крупицы столь драгоценного маминого внимания. Я таскала ей свои рисунки и книги, показывала засушенные цветы и кукол, взахлёб рассказывала о том, что соседский Лёшка недавно разрешил мне поиграть с щенком по имени Дик и обещал подарить мне котёнка. Я наслаждалась вниманием, купалась в нём, словно в живой воде. Первый день проходил в радостной суете, а затем наступали будни.

– Прекрати стучать, я работаю, – холодно произносила мама, на миг, оторвавшись от бумаг, и глядя сквозь меня отсутствующим взглядом. В этот момент я действительно занималась, на чей-то взгляд, совершенно бестолковым делом – колотила кубиком о кубик. Мамину просьбу я пропускала мимо ушей, принимаясь стучать с ещё большей яростью. Это был мой протест против того, что я, не успев почувствовать себя в центре внимания, вновь лишилась его.
– Ты долго будешь испытывать моё терпение? – это говорилось уже чуть громче с нотками раздражения, и красивые мамины губы зло поджимались, превращая рот в тонкую нить.

От этой холодной фразы меня захлёстывали страх и злость, и я, уже сама не понимая, что творю, начинала расшвыривать кукол, игрушки и кубики. Я знала, что за всем этим незамедлительно последует наказание, но оно не пугало меня, потому что в груди и так всё выло от боли: «Мама не любит меня, не любит, не любит!!!». Теперь ничто другое в мире не могло причинить мне страдания большего.

– Убери от меня эту дрянь! Она нарочно мне мешает!!! Её вообще в мое отсутствие кто-нибудь воспитывает?!! Когда она научится соображать, что можно, а что нельзя?! – спустя секунду кричала мама бабушке, вбегавшей в комнату из кухни с испачканными мукой руками. В такие минуты в глазах у Наты появлялось какое-то совершенно растерянное, беспомощное, детское выражение, словно, она тоже была маленькой девочкой, которую сурово отчитывают.

– Женя, ну зачем ты так? – тихо и укоризненно говорила бабушка маме и утаскивала меня, протестующе орущую, на кухню. Там она старательно умывала мне лицо, подняв к раковине, заставленной посудой. Через некоторое время я, всё ещё горестно всхлипывая, катала из теста «колбаски» и «колобки». Тихо и неспешно, продолжая раскатывать тесто, бабушка рассказывала мне сказки про капризную принцессу, которая никак не могла выбрать себе жениха, про Зербино, проехавшего по городу на вязанке дров и мистера Пальчика, победившего большого и глупого великана. Когда я, заслушавшись, с упоением поедала первый пирожок с золотистой корочкой, бабушка как бы невзначай говорила:

– Ты маму не беспокой, у неё сейчас очень ответственный период, она пишет диссертацию по некоторым аспектам радиоуглеродного анализа. Это такой особенный метод, который помогает определить возраст предметов, которые находят археологи при раскопках. Это очень серьёзная работа, и оценивать её будут строгие дяди.
Вечером, уже засыпая, я слышала, как бабушка тихо ведёт с  заглянувшей на огонек старинной подругой Анной Андреевной разговор, почти такой же непонятный для меня, как и рассказ о радиоуглеродном анализе. Сквозь дремотную пелену до меня долетали фразы, что «Евгения лишена женского счастья, потому что упустила свой шанс», и что «Игорь Станиславович человек, конечно, замечательный, но на первом месте у него семья, да и возраст уже не тот, когда что-то меняют». «Да, а годы-то идут… Вот как бывает. Женька твоя умная , красивая, она абы за кого не пойдёт… Вот Элка, так той всё равно. Лишь бы за штаны уцепиться. И ничего довольна жизнью», – понимающе вздыхала баба Аня.

Слова о том, что взрослым тётям зачем-то нужно вцепляться в штаны меня смешили. Мне представилось, как соседка снизу тётя Элла обеими руками хватается за висящие на бельевой верёвке мужские брюки и начинает раскачиваться на них, радостно хохоча.  Словосочетание «женское счастье» в моём детском сне неизменно трансформировалось в огромную связку разноцветных воздушных шаров, улетающую от горько  плачущей мамы. Во сне я летела вслед за ними в ярко-синее небо, стараясь поймать и вернуть ускользающее мамино счастье.

«Хороший человек Игорь Станиславович» не вызывал у меня тогда абсолютно  никаких ассоциаций. О том, что Игорь Станиславович Бельский – мамин научный руководитель, был ещё и моим отцом, я узнала, уже став совсем взрослой, так как изначально, в свидетельстве о рождении отчество и фамилию мне записали по дедушке, в соответствие с чем именовалась я Ириной Владимировной Мезенцевой.
Вскоре после того, как мне исполнилось шесть лет, ночью в квартире раздался телефонный звонок. Потом долго гулко хлопали двери, и в мою комнату до самого утра просачивался свет. Время от времени, просыпаясь, я слышала чьи-то голоса и всхлипывания. Утром в комнату вошла бабушка с покрасневшими глазами и странно застывшим, постаревшим лицом.

– Ирочка, мне нужно уехать. С тобой поживёт пока Анна Андреевна.
Со сна я даже не успела расстроиться. Вскочив с кровати, я протопала босиком в прихожую, где уже стояла бабушка с большой дорожной сумкой. Волосы Наты покрывал некрасивый, старящий её чёрный платок.
– А ты скоро вернёшься? – плаксиво протянула я, надеясь, что бабушка сжалится и никуда не поедет.

Но Ната, всегда такая внимательная к моим настроениям, на этот раз почему-то осталась непреклонной. С каменно застывшим лицом она подхватила сумку и быстро вышла из квартиры, сопровождаемая суетливыми завереньями Анны Андреевны:
– Наташа, не волнуйся! Ирочка мне, как родная. С ней всё будет хорошо. Ты, главное, держись!

Я не помню, сколько тогда отсутствовала бабушка, потому что дни слились в унылую, безрадостную череду. По ночам меня охватывал безудержный страх, мне казалось, что в окна спальни, выдавливая стёкла, вливается темнота. Я захлёбывалась в ней, не в силах ни выплыть, ни позвать на помощь.  Проснувшись, я тихо плакала, натянув на голову душное одеяло. В эти ночные часы мне казалось, что все родные люди покинули меня и никогда больше не вернуться. Чуткая Анна Андреевна, услышав среди ночи мои горестные всхлипы, тут же приходила в комнату, приносила питьё пахнущее горечью трав и заставляла пить его маленькими глотками. Потом она долго сидела возле моей кровати, горестно вздыхала и гладила меня по голове. Вскоре она принесла из дома ночник похожий на большую розовую лилию и стала оставлять его включённым до утра. От света ночника по стенам бежали густые уродливые тени, от которых я вновь пряталась  под одеялом – единственной доступной мне защитой.

В один из этих унылых дней меня посетил сосед – десятилетний Лёшка. Сурово посмотрев на мое зарёванное лицо, он ни слова не говоря, вытащил из-за пазухи какой-то рыжий комок, и всё также молча сунул мне в руки. Комок жалостно пискнул и впился мне в меня крошечными острыми коготками.
– Это Маркиз, он будет с тобой играть и с тобой расти. Сейчас ему нужно дать молока, – строго, как взрослый заявил Лёшка.
До вечера мы возились с котёнком, устроив ему кукольную комнату и кровать. День пролетел незаметно, и первую ночь за время бабушкиного отсутствия я спала спокойно, убаюканная уютным мурчанием Маркиза, чувствуя рядом с собой тепло его крошечного  тельца.

А утром вернулась бабушка и, вздохнув, сказала странную фразу:
– Ну, вот Ирочка, остались мы одни…
– Почему одни? – наивно осведомилась я, – нас даже больше стало. Это Маркиз, он будет жить с нами и расти вместе со мной. Его Лёша принёс.
Бабушка, как-то странно посмотрела на меня и ушла в свою комнату, непривычно приволакивая ноги, словно тащила за собой тяжёлые сумки. Потом она всхлипывала, звенела пузырьками с лекарствами, а я почему-то не могла себя заставить войти в её комнату, будто вместе с бабушкой вошло туда что-то безымянное, непонятное и очень страшное, вроде той темноты, которая прорывалась в мою комнату в кошмарных снах. 

А потом мы зажили, как обычно. Снова были волшебные сказки на ночь, походы за грибами и лечебными травами в ближайший лес и вкусные пирожки по воскресеньям.
О том, почему так долго не возвращается мама, я не спрашивала. Её длительные отсутствия были в порядке вещей. И только под Новый год мне взгрустнулось. Неожиданно вспомнилось, что мама обычно в это время всегда была дома, причём не сердитая, а очень весёлая. Она, напевая, готовила с бабушкой праздничный стол, и мы все вместе наряжали ёлку.

– А мама что нас бросила? – неожиданно спросила я у бабушки, в какое-то мгновение, почувствовав себя не только покинутой, но и ограбленной, – ведь привычных замысловатых подарков: перламутровых раковин, в которых шумело море, камушков с отпечатками неизвестных растений, коралловых бус и вееров из перьев неведомых ярких  птиц не было.

– Ну, что ты?! Мама никогда бы нас не бросила. Она же нас любит, а любимых не бросают, – твёрдо и спокойно  ответила бабушка.
– Значит, она нас забыла раз не возвращается. Вот мы, Ната, с тобой одни и остались, – по-взрослому вздохнула я, неожиданно вспомнив ту давнюю бабушкину фразу.
– Ирочка, никогда так больше не говори. Любимые люди никогда нас не забывают. Просто случается так, что они уходят, и мы их не видим. Но нужно знать, что до тех пор, пока мы их помним и любим, они всегда рядом, – уверенно глядя мне в глаза, сказала бабушка.

– Это как невидимки в заколдованном замке, да? – восторженно осведомилась я, заинтригованная не столько самой фразой, сколько тоном, которым она была сказана.
– Можно и так сказать, – поразмыслив немного, ответила бабушка.
И вот теперь и бабушка тоже перешла в разряд «невидимок». С её смертью в жизни моей возникла пустота, словно лишилась я в одночасье руки или ноги. Вечером после похорон, обезумев от давящей тишины квартиры, я, наплевав на гордость, позвонила Денису. Мне очень нужно было услышать чей-нибудь родной голос и опереться на дружеское плечо.

– Сколько ей было, твоей бабке? –  осведомился Денис в ответ на мои невнятные жалобы. – Восемьдесят два? Ну, и что ты хочешь? Она свое отжила… Впрочем, соболезную…

Всё это было произнесено бодрым тоном человека, обладающего несокрушимым здоровьем и непоколебимой уверенностью в том, что болезни и старость его самого обойдут стороной.

Я немного помолчала, ожидая, что Денис предложит приехать к нему и, мечтая, как мы долго будем лежать, обнявшись в ласковой темноте, сужающей целый мир до двух тел, согревающих друг друга, и двух сердец, бьющихся в такт. Я заранее представляла, как от его поцелуев и ласковых прикосновений, растает во мне сгусток боли, холода и страха. Но Денис поспешил завершить разговор, сославшись на завтрашний семинар, к которому он совершенно не готов, и повесил трубку, напоследок посоветовав мне «не раскисать, потому что в этом мире тленно абсолютно всё».

Эту мимолетную холодность простить Денису я не смогла, интуитивно почувствовав, что меня предали, – ведь никто другой, при всем желании не смог бы мне в тот вечер сделать больнее. Потом я изредка встречала в коридорах университета свою бывшую любовь, но проскакивала мимо, холодно кивнув. Денис тоже никаких попыток к примирению не предпринимал, и я чувствовала, как с каждым днём ширится и растёт в моей груди ледяной ком обиды.

С горем пополам проучившись октябрь и ноябрь, я вдруг поняла, что утратила к учёбе всякий интерес. Казалось, кто-то сильный и злой выбил у меня из-под ног опору, и я закачалась между небом и землёй, подвешенная на паутине своих горьких мыслей, одиночества, невыплаканной боли и сжигающего чувства вины.
Вековая мудрость, которую с упорством, достойным лучшего применения, пытались впихнуть в мою бедную, больную голову преподаватели, казалась мне теперь совершенно не применимой к реальной жизни, где самые близкие люди с такой легкостью  покидают или предают друг друга. Кроме того, с пугающей отчетливостью передо мной вырастал угрожающий призрак нищеты.  Времена, когда студенты худо-бедно могли существовать на стипендию, безвозвратно канули в Лету. Я донашивала вещи, связанные бабушкой, продавала из квартиры то немногое, что считала излишней роскошью, и тут же глупо тратила деньги, совершенно не умея растягивать их на какой-то хоть сколько-нибудь длительный  срок.
 
При этом я не переставала удивляться тому, как Ната на свою скромную пенсию ухитрялась обеспечивать нам обеим сносное существование. Впрочем, только теперь я поняла, что бабушка, чтобы я могла спокойно учиться,  просто убила себя непосильной работой. Пока я упивалась литературными диспутами, перемежаемыми «КВНами» и капустниками, бабуля, сама историк по образованию, полностью забросила свои любимые книги и обшивала соседок, мыла лестницы во всех трёх подъездах нашего дома, а с утра пораньше ехала на самые дальние рынки, где можно было взять продукты подешевле. При этом она никогда не жаловалась, не пыталась представить свою жизнь, как ежедневный подвиг. Любую работу делала она легко и будто радостно, поэтому всё происходящее я, глупая, самодовольная дура, воспринимала как должное.

Запоздалое сожаление разъедало теперь мою душу, как кислота. Всё чаще  накатывали на меня вспышки слепой, безадресной ярости. Общение с однокурсниками вызывало во мне острую боль, точно с меня внезапно содрали кожу, и вся я превратилась в клубок обнаженных нервов. Впереди была зимняя сессия, но я поняла, что ни один экзамен сдать не в состоянии, потому что любая строчка учебника не вызывала во мне ничего, кроме глухого раздражения. И вот, словно перст судьбы, наткнулся на меня в коридоре  Курасов, судьбоносно положивший конец всему тому, за чем у меня не хватало смелости самой  захлопнуть дверь.

Глава 3

Ранние декабрьские сумерки уже опустились на город, когда я решилась повернуть домой. Шипя, как доисторические ящеры по проспекту потоком шли машины, разбрызгивая вокруг  грязное месиво подтаявшего снега. Какая-то наглая иномарка, лихо обходя более медлительных собратьев, пронеслась совсем рядом с бордюром, обдав меня фонтаном грязи.
 
– Тварь, наглая, зажравшаяся тварь, – злобно прошипела я, размазала ладонью по лицу ледяные грязные капли и свернула в тихий переулок, уводящий в сторону от трассы. Если идти напрямик по переулку и дальше через парк, то до дома оставалось рукой подать.

По пустой улочке скупо подсвеченной жирным светом одинокого фонаря промозглый ветер гонял обрывки бумаг и пакетов.  «Сейчас приду, согрею чаю, заберусь на диван, укроюсь бабушкиной шалью,  возьму большой альбом с фотографиями и буду его листать», – мысленно составив такую программу на вечер, я прибавила шаг.
Трое подростков вышли из-за угла неожиданно. Они громко хохотали и то дело прикладывались к бутылке портвейна.  Чувство самосохранения напряглось и решительно приказало обойти подгулявшую компанию стороной, но для этого пришлось бы поворачивать назад, а за редкими деревьями старого парка уже уютно светились окна моего дома. Понадеявшись на «авось», я решительно прошла мимо, спрятав лицо в высокий воротник куртки.

– У тю-тю, – гнусно протянул один из парней, пытаясь сфокусировать на мне мутный взгляд, – куда спешишь, бикса?

Решив не отвечать, я повернула в сторону, но, проявив  неожиданную прыть, парень одним прыжком  преодолел разделяющее нас расстояние и вцепился мне в рукав  куртки. При тусклом свете фонаря я смогла рассмотреть неожиданного агрессора. Росточек маленький, – едва до плеча мне достает. Фигурка хилая со сведенными вперед плечами. Лицо губастое, прыщавое, зеленовато-бледное, выдающее отпрыска семейства алкоголиков в третьем поколении.
 
– Купи себе «Клерасил», детка. От прыщей помогает, – резко дёрнувшись, я попыталась стряхнуть с себя нахала, но он вцепился в  меня, как клещ.
– Не-е-е, она не поняла… От прыщей другое нужно. Дай на тебя посмотрю, – с мерзкой ухмылкой сказал второй, ухватив меня за подбородок холодной, липкой ладонью и развернув к себе так, что в шейных позвонках что-то хрустнуло. От боли я вскрикнула, а парень довольно сказал:

– Вот так, и неча дёргаться, – с удовольствием протянул он, явно наслаждаясь моим замешательством.

Его длинное, лошадиное лицо оказалось совсем рядом, и я почувствовала запах перегара и какой-то кислой дряни. Отвращение захлестнуло меня мутной волной, мгновенно прогнав подступавший страх. Я продолжала стоять, как и прежде, зажатая с двух сторон двумя подонками, и чувствовала, как внутри меня огромным холодным пузырем поднимается бешенство. Неожиданно мне показалось, что всё это происходит не со мной. Я словно посмотрела на происходящее со стороны: стоит посреди улицы взлохмаченная девка, глупо хлопает глазами и трусливо позволяет хилым ублюдкам творить с собой всякие пакости.
 
Унижение горячей кровью прилило к щекам, и, воспользовавшись тем, что хватка одного из обидчиков ослабела, я, резким движением высвободив руку, изо всех сил стукнула кулаком по ненавистной мокрогубой физиономии. Тот, явно не ожидая отпора, не устоял на нетвердых ногах и хлопнулся задом прямо в раскисший снег. Пытаясь встать, он вновь потерял равновесие и упал на четвереньки, ругаясь скорее от унижения, чем от злости.

– Ах, ты сука, – просипел «лошадиномордый». И тут же жёлтый уличный фонарь стремительной ракетой взмыл в небо, а я в свою очередь столь же стремительно врезалась головой в забор, получив сильный удар от третьего подростка, незаметно зашедшего со спины.

– Гвоздь, а ну дай ей ещё! Борзая нашлась… – словно издалека донесся чей-то голос. Чувствуя, как тело наливается свинцом, я с трудом развернулась, пытаясь закрыть лицо от удара. Каждое движение почему-то давалось теперь с неимоверным трудом.  Однако удара не последовало.

С трудом разлепив глаза, я увидела, что «прифронтовая обстановка» изменилась - неизвестно откуда взявшийся высокий, стриженный «ёжиком» парень без видимых усилий тряс двух маленьких пьянчужек, приподняв их за шкирку, как щенят. «Гвоздь», подло пнувший меня в спину, катался теперь по земле, жалобно поскуливая, и держась за место значительно ниже талии.

Неподалеку оглушительно хлопнуло окно, и стервозный женский голос завизжал: «Ты чё, гад, детей обижаешь?! Щас милицию вызову!!!»
Где-то за парком, действительно, отвратным голосом мартовского кота взвыла милицейская сирена. Ни у кого из участников потасовки, вероятно, не было особого желания встречаться со стражами закона. Прихрамывая и бормоча угрозы, маленькие хулиганы с похвальной быстротой покинули поле боя.

Мощным рывком мой спаситель поставил меня на ноги. Деревья и дома поплыли перед глазами, сливаясь в какой-то дикий хоровод. Не сопротивляясь, словно тряпичная кукла, я потащилась вслед за парнем, который решительно увлекал меня с улицы в сторону парка. Отбежав на безопасное расстояние, мы остановились, чутко прислушиваясь и с трудом переводя дыхание.

– Ну, ты, Иришка, даешь! Красиво ты ему в челюсть въехала. Пальцы не выбила?
Я аккуратно ощупала припухающую кисть. Болело, но не сильно. Блеклый свет чудом сохранившегося в парке фонаря косо упал на лицо парня, и я, наконец, смогла рассмотреть его. Что-то до боли знакомое было в его карих, слегка монгольских глазах, твёрдой линии губ и немного тяжеловатом подбородке. Господи, неужели Лёха! Сосед, друг детских игр, когда-то давно, в другой жизни, сунувший мне в руки мяукающий рыжий комок! Сколько же лет мы не виделись?

– Лёшенька, ты?! Откуда?!  – только и смогла сквозь слёзы прошептать я, чувствуя, как ужас от пережитого накрывает меня                тёмной, удушливой волной. Мне показалось, что я захлебываюсь в горько-солёной воде, и через мгновение камнем пошла ко дну в хороводе ослепительных зелёных пятен.

– Спокойно, сестренка, спокойно, – словно издалека услышала я Лёшкин голос, и темнота обступила меня. Выплыли из липкой мглы уродливые рыбьи физиономии, издающие гнусное мычанье и настойчиво пытающиеся поцеловать меня залепленными слизью вонючими ртами. Постепенно мрак рассеялся. Я почувствовала запах кожаной куртки и незнакомого пряного одеколона.

– Ира, Ирочка, очнись. Потерпи, мы почти дома, – донёсся смутно знакомый голос, и кто-то ощутимо встряхнул меня.
– Не тряси меня. Я тебе что, плодовое дерево? – просипела я каким-то незнакомым противно высоким голосом. В горле пересохло, и слова с трудом выталкивались наружу.

– Шутишь, значит, жить будешь. Идти можешь? – усмехнувшись, спросил мой спаситель.
– «Жить будет, а вот любить – никогда», – машинально выплюнула я  расхожую цитату неизвестного автора и не слишком охотно освободилась от поддерживающих меня сильных рук. Ноги противно дрожали, но идти я могла.
– Ты когда приехал? – осведомилась я, обеими руками уцепившись за Лёшкин локоть и тащась за своим спасителем, как уныло повисший шарфик.
– Вчера…

На мгновение Лёшка остановился, внимательно и сочувственно вглядываясь в моё лицо.
– Досталось тебе, бедная девочка. Ну, ничего, теперь всё будет хорошо, – прошептал он, легонько прикоснувшись пальцами к моей щеке. Эта мимолетная ласка прорвала шлюз накопившейся во мне боли, и слёзы хлынули горячим потоком.
Уткнувшись лицом в Лёшкину куртку, я заплакала громко, как в детстве, чувствуя, как постепенно отходят от меня пережитое унижение, отчаяние и горе. Лёшка не пытался меня успокаивать, и я была ему благодарна за это. Он только слегка прижал меня к себе и осторожно гладил по голове.

– Ну, всё. Пойдём, маленькая, – сказал он, когда поток слёз начал иссякать, и протянул мне носовой платок …

Я высморкалась, почему-то совершенно не ощущая чувства неловкости от того, что стою перед мужчиной зарёванная, с распухшим покрасневшим носом, лохматая и перепачканная грязью. Лёшка – это всё равно, что брат, и с ним не нужно пыжиться и сохранять хорошую мину. Вероятно, источник отпущенных на этот день приключений иссяк, и до дома мы добрались спокойно.

Мой старый дом, построенный ещё до революции, казался теперь бедным родственником в череде последних «новорусских» построек. Его фундамент и даже стены покрылись тонким слоем жёсткого зеленоватого мха, иссохшие рамы скособочились и приняли форму ромба, чердачные окна, заделанные фанерой, уставились вдаль безучастным взглядом слепого. Сколько я себя помнила, здесь постоянно что-то ломалось: проваливались прогнившие полы, протекала крыша, лопались рыжие от ржавчины трубы. В доперестроечные времена народ постепенно перебирался отсюда в более комфортные жилища.

Лёшкина семья выехала одной из последних. Впрочем, он сам к тому времени уже учился в Москве. Мы с бабушкой застряли, поскольку как раз в это время само понятие «получить квартиру» незаметно ушло из обращения. Обещание городских властей «поставить дом на капремонт» также было благополучно забыто. Дом медленно разрушался. Иногда по ночам мне казалось, что он горестно вздыхает, будто старик, зажившийся на свете и всеми забытый. И всё-таки раньше я очень любила его. Любила наш старый двор, заросший жасмином, сиренью и флоксами, любила бронзовых львов с лукавыми мордами, сжимавших зубами блестящее дверное кольцо. Мне нравился пыльный чердак, на котором можно было найти закопченные примусы, керосиновые лампы, фарфоровых кукол с отбитыми носами, учебники для гимназий и многие другие удивительные и таинственные вещи. Впрочем, с недавних пор дом, утратив своё печальное очарование, стал казаться мне склепом.

Привычно потянув за кольцо, я впустила Лёшку в гулкий тёмный подъезд, дохнувший смешанным запахом подгоревшей каши, сырой известки и кошачьей мочи. Лампочки были разбиты компаниями подростков, облюбовавших для своих встреч наши лестничные площадки с широкими, удобными подоконниками. Ощупью мы поднялись на второй этаж по мраморной лестнице,  ступени которой были истёрты до глубоких выбоин.

Лёшка чиркнул зажигалкой, терпеливо дожидаясь, пока я отыщу в сумочке ключи. От колеблющегося синего пламени темнота испуганно разбежалась по углам. На мгновение мне показалось, что время повернулось вспять на много столетий, и мы с моим спутником стоим в закоулке старинного замка. Наконец, дверь квартиры с лёгким скрипом отворилась. Свет лампы в прихожей, показавшийся болезненно ярким, мгновенно уничтожил навеянное мраком  таинственное очарование.

Лёшка ненадолго остановился в прихожей, задумчиво озирая царившее запустение.
– Раньше здесь немножко по-другому было, – осторожно проговорил он.

И я, по-новому увидев своё жилище, почувствовала, что именно хотел сказать Лёшка. Моя квартира, с огромной прихожей и кухней, действительно, выглядела заброшенной и неправдоподобно пустой. Головокружительно высокий потолок в зале покрывали причудливым узором глубокие трещины и остатки обвалившейся лепнины; паркетный пол рассохся и встал дыбом возле бесконечно протекающих батарей.

– Раньше вообще всё было по-другому, – бросила я излишне резко, мгновенно ощутив, что вместе с бабушкой квартиру покинули тепло и уют, уступив место этой тоскливой заброшенности.

Да, теперь уже мало что напоминало в этой просторной квартире о былом достатке и благополучии. Ещё два месяца назад, чтобы как-то прокормиться,  я продала пару картин, составлявших моё наследство. Яркие пятна невыгоревших обоев на том месте, где они когда-то висели,  взирали на меня, как безмолвный упрёк.
Обстановку в моей комнате составляли теперь старинный диван с торчащими пружинами и облезлой обивкой, вытертый ковер, в нескольких местах прожжённый сигаретами, сервант с разнокалиберной посудой и многочисленные уходящие в потолок полки с пыльными книгами. В две смежные комнаты, где жили когда-то мама и бабушка, я вообще старалась не заходить.

– Сейчас кофе приготовлю. Расскажи, как ты в парк попал? – спросила я у Лёшки, вытаскивая из серванта пару чудом уцелевших синих фарфоровых чашек, расписанных розовыми с золотым цветами и птицами.

– Иринка, ты не суетись. Лучше приляг, а то мне кажется, что ты вот-вот опять упадешь. Чайник я и сам в состоянии поставить, – решительно отобрав у меня чашки, Лёшка направился в кухню, оставив мой вопрос без ответа. Следуя мудрому совету, я опустилась на диван, жалостно взвизгнувший пружинами.

– У тебя кофе, где хранится? – донёсся из кухни Лёшин голос, раскатисто прозвучавший в пустой квартире.

– В шкафчике над столом. Там ещё на дверце переводнушка с зайцем. Кофемолка там же, – ответила я, внезапно осознав, что я не хочу никакого кофе и вообще ничего не хочу. Казалось, что голова распухла от боли, став огромной и пульсирующей. К горлу подкатила тошнота, и, вскочив с дивана, я бросилась в туалет. Когда, вывернутая на изнанку, я приползла обратно, у дивана на стуле уже сидел Лёшка. В руках его было мокрое полотенце.

– Слушай, у тебя ведь сотрясение… Вот ублюдки! Жаль мало им дал. Таких топить нужно при рождении, – со злостью проговорил друг детства, умело прикладывая к моей гудящей голове холодное полотенце.

– Мне нравится головокружительная глубина  твоего гуманизма. Одно хорошо, раз есть сотрясение, значит, есть и мозги, – попыталась пошутить я, с трудом ворочая языком.

– Таблетки какие-нибудь в доме найдутся? Ну, там анальгин, цитрамон?
– Там в серванте, в маленьком выдвижном ящике что-то такое было, – вяло отозвалась я, подумав, что Лёшке придётся играть роль спасателя, как минимум, до утра.

Скрипнул отодвигаемый ящик, звякнул какой-то флакон, зашуршала бумага, видимо, Лёшка выбирал нужное средство для моего спасения. Неожиданно резко запахло корвалолом. Этот запах сразу воскресил в моей памяти бабушку, лежащую на этом же самом диване, в окружении чужих людей. Вновь сжалось сердце от боли, которая стала давно привычной.

– Ната умерла, – сжав зубы, сдавленно проговорила я только затем, чтобы вернуться в реальность из того страшного дня.

– Я знаю, – просто сказал Лёшка, – мне мама ещё вчера рассказала. Я сразу же с утра к тебе поехал. Вижу, дверь заперта. Попробовал найти тебя в институте, но мне сказали, что ты ушла. Вечером опять к тебе пошёл. Думаю, буду хоть всю ночь сидеть у твоей двери, но дождусь… Завтра опять уезжаю, но не мог же я уехать, не повидав тебя...

– Ну, вот увидел! Зрелище не из приятных, да? – с неожиданной злостью проговорила я, отбросив прочь нагревшееся полотенце, и ненавидя всё вместе: свою беспомощность, продавленный диван, запущенную квартиру и себя в ней.
– Ирка, а ты ничуть не изменилась, чуть что, бросаешься, как кошка, – беззлобно усмехнувшись, Лёшка протянул мне какую-то белую таблетку и стакан с водой.
– На, съешь. И не кипятись. В твоём состоянии это вредно.

– Слушай, уходи, а? Не нужно меня жалеть, – простонала я, в ту же секунду испугавшись, что Лёшка может послушаться и действительно уйти.

– Ага, сейчас… И не надейся. Не для того я тебя вырвал из лап бандитов, чтобы дать умереть в родной квартире. Короче, лопай таблетку и попытайся уснуть. Я на сестру милосердия, конечно, не похож. Это вообще не мое амплуа, но для тебя так уж и быть, сделаю исключение. 
Внезапно я почувствовала, что, действительно, страшно устала. Я даже не уснула, а просто провалилась в сон, успев почувствовать, как Лёшка заботливо укрывает меня пледом.

Тяжёлая дремота придавила меня свинцовой тяжестью, а потом откуда-то появилась Она, горбатая старая Дама, с копной нечёсаных, седых волос, выступающим вперед острым подбородком и немного скошенным на бок ртом. Что-то странно знакомое проступало в её облике. Некоторое время я мучительно  пыталась вспомнить, где  видела её раньше, но лишь застонала от бессилья, не в силах сосредоточиться, и наивно полагая, что странное видение исчезнет. Однако Горбунья не исчезала, более того, мне показалось, что она присутствовала в нашей квартире всегда.
Поправив изящным движением похожие на паутину, прозрачные лохмотья, она заговорила красивым, звучным голосом, чётко выговаривая слова, словно классная дама в старорежимной гимназии:

– Когда же, наконец, ты поймёшь, что прозябание в страхе и ненависти равносильно смерти? Ненависть – разрушитель, а страх – самый дурной из всех возможных советчиков. Впрочем, ты не одинока в этом. Ты лишь одна из многих озлобившихся трусов. Вы все боитесь смерти, но точно также вы боитесь и любви. Нет-нет, вам никогда не понять, что любовь и смерть – это всего лишь две стороны жизни. Смерть – это физиологическая сторона любви. Страсть, её пик, завершение, как всё это похоже на агонию! Мы умираем и воскресаем. Но истинная любовь, без надуманных земных преград возможна только после смерти. Любовь – это подсознательное стремление души к своему Творцу. Вот откуда эта неосознанная, сладкая тяга к смерти – «танатос»,  данная в противовес «либидо» – похоти. То, что в вашем понимании только опоэтизированный низменный инстинкт, на самом деле –  вынужденно приземленная духовная потребность.

Моя странная посетительница презрительно скривилась, помолчала,  нервно теребя прядь волос, а потом продолжила:
– Вы все жалкие собственники, и этим убиваете любовь. Чем вы сейчас отличаетесь от той кровожадной толпы, которая приходила поглазеть на казни ведьм, которые были самыми красивыми и мудрыми женщинами своей эпохи? Грязная, безумная толпа пожирала глазами терзаемые тела, стремясь урвать свой кусок удовольствия. Похоть переполняла их, поднимаясь, как грязная пена. Им всем доставляло удовольствие хотя бы взглядом испачкать красоту, и века  ничуть не изменили людей.
Поза возмущенной Старой Дамы преисполнилась величия. Теперь её горделивую осанку нисколько не портил уродливый горб, а прозрачные лохмотья казались экстравагантным изделием свихнувшегося кутюрье. Внятно и чётко продолжали раздаваться в звенящей тишине комнаты её странные слова. Причем я заметила, что выговаривает она их слишком правильно и старательно, словно иностранка в совершенстве владеющая чужим языком:

– Вы не умеете любить. Вам обязательно нужно изловить любовь, словно бабочку и уморить её своей серостью и скукой, как эфиром. У вас патологическое желание загнать всё в определенные рамки. Но живое и настоящее немедленно умирает от ваших прикосновений. Почему вам всегда нужно схватить светляка, едва увидев в траве его трогательный огонёк? Он нежен и беззащитен, как истинная любовь. Нет, вы запихиваете в банку это нежное создание, а потом удивляетесь, отчего он гаснет. Огонь должен быть в душе, а не в банке. Нет, вы не можете отпустить красоту, вам нужно забрать её себе, пусть даже умертвив…

 «Только этого мне не хватало, философствующей Бабы-Яги»,  – подумала я про себя, а  вслух спросила:
– Послушайте, а Вы, собственно, кто?
– Я твоя Хранительница, – немного ворчливо поведала незнакомка.
– Вроде ангела? – слегка растерявшись, осведомилась я.
– Вроде того…– спокойно ответила Дама
– С горбом? – не удержалась я уже от совершенно  бестактного вопроса.
– А что? Не нравлюсь? Ты на себя посмотри. Какая сама, такой у тебя и Хранитель.

Моя странная гостья вновь замолчала, и я с удивлением обнаружила, что она пьёт кофе, с наслаждением прихлёбывая  чёрный, как деготь напиток из той самой, чудом уцелевшей синей фарфоровой чашки. Потом, раскачиваясь в кресле, она запела какую-то печальную песню. Я пыталась уловить её смысл, но моих скромных познаний в иностранном языке явно не хватало. Женщина пела на каком-то диалекте французского.  Мелодия завораживала, исполненная древней трагической красоты и величия. Песня уносила меня вдаль, где холодные волны дробились о стены замков, где трубили охотничьи рога и развевались алые плащи.

Мне хотелось слушать её бесконечно, но исчезла Старая Дама так же неожиданно, как и появилась. В окно моей комнаты вползал серенький рассвет. На низком журнальном столике стояла синяя чашка. На дне её будто смола стыла кофейная гуща. Рядом с диваном я увидела большое ведро, то самое, в которое я обычно набирала воду, когда мыла полы. В знакомом ведре теперь стояли охапки цветов: пурпурных роз, алых гвоздик и пунцовых гладиолусов.
 
– Это галлюцинация. Сейчас я прикоснусь к цветам, и они исчезнут, – медленно сказала я сама себе и протянула руку к ведру. Парализующий, безотчетный ужас вошёл в сердце ледяной иглой.

Цветы были настоящими и совсем свежими, но мне внезапно показалось, что на их влажных лепестках запекается кровь. Сжав зубы, чтобы не закричать от страха, я крепко зажмурилась, но когда открыла глаза, в комнате всё было по-прежнему: синяя чашка на столе, букеты цветов в ведре, а ещё белый лист бумаги на столике, который я почему-то сразу не заметила.

На листке крупными, словно куда-то убегающими буквами, было написано: «Иришка, ты так крепко спала, что мне стало жалко тебя будить. Я забегу домой, а оттуда на вокзал. Можешь мысленно пожелать мне счастливого пути. Я скоро вернусь. Обязательно дождись меня!»

Внизу на том же листочке была ещё одна совсем уж торопливая приписка: «Извини, я не знал, какие цветы ты любишь, поэтому взял разные, выбери на свой вкус. Продукты я тоже купил, (загляни в холодильник), так что сегодня никуда не выходи. Поправляйся».

Фу ты, как всё нелепо складывается. Друг детства, с которым мы не виделись года четыре, вдруг появляется, словно  рыцарь в сверкающих доспехах в тот самый момент, когда мне абсолютно неоткуда ждать помощи, спасает, заботливо ухаживает и тут же вновь исчезает. А что означает «скоро вернусь»? Скоро это как? Несколько дней? Неделя? Месяц? И куда вдруг так спешно уехал мой нежданный «ангел- хранитель»?

 Здесь моя мысль словно споткнулась о невидимое препятствие. Из памяти выплыли фрагменты странного сна, в котором мой «ангел – хранитель» был совсем не похожим на друга детства. Кажется, это бабка какая-то была. Она что-то пела и произносила какие-то бесконечные,  странные монологи. Что же она говорила?
Попытка вспомнить сон отозвалась тупой ноющей болью в моей многострадальной голове. Я старательно ощупала её, словно пытаясь слепить из осколков единое целое. Как выяснилось, на темени вспухла огромная шишка – память о вчерашнем неравном бое. Она побаливала, но не слишком сильно. И вообще, вчерашний день вдруг странно отдалился, превратившись в нечто ирреальное, почти забытое, где сон и явь, переплетаясь,  образуют единое целое и начинают в виде обрывков воспоминаний свободно гулять по закоулкам подсознания.

Заглянув в холодильник, я обнаружила в нём свёртки с колбасой и сыром, пакет кефира и янтарно поблёскивающую бутылку коньяка. Буханка хлеба лежала на столе вместе с пачкой печенья в яркой обёртке, но есть мне не хотелось.

Глава 4

Ровно в восемь утра будильник отвратительным «питпитканьем» возвестил о начале нового дня. Боже мой, как же трудно временами бывает разлепить глаза и, отодрав себя от кровати начинать новый день. И почему свет, сочащийся из-за неплотно задёрнутых штор, выглядит, словно страдающий ломкой наркоман? Почему нет у человека такой кнопки, нажав которую, можно вырубиться на время, очнувшись только тогда, когда все проблемы разрешаться сами собой?

Прошедшая неделя выдалась совершенно бестолковой. От друга детства известий не поступало. Звонить на квартиру его матери Полине Георгиевне я даже не пыталась, потому что после Лёшкиного внезапного исчезновения в душе остался неприятный холодок, словно он нарочно меня бросил. Теоретически я отлично понимала, что в жизни любого человека может возникнуть ситуация, когда к отъезду  вынуждают обстоятельства, но что я могла поделать с гаденьким голоском внутри себя, который ехидно и монотонно твердил: «Тебя бросили, бросили, бросили… Он уехал. Он уже успел забыть о твоём существовании. Кто ты ему? Плевать он на тебя хотел.  Да, посмотри на себя, кому ты нужна? Цветы подарил? Ну и что? Человек просто умеет красиво расстаться с детскими воспоминаниями. Что было прошло. Вытирать тебе сопли никто не намерен».

Впрочем, если честно, то я не могла сказать, что внезапное исчезновение Алексея заполняло все мои мысли, – ведь я о нём теперь почти ничего не знала, а о прежних годах, проведенных на одной лестничной площадке, остались лишь обрывки воспоминаний.  Глупо, конечно, что не успела расспросить его, где он теперь живёт и чем занимается, но ведь в этом он сам виноват, незачем было излишне деликатничать и смываться втихомолку, до смерти напугав меня своими прощальными букетами.

Внезапная встреча и столь же внезапное расставание со старым другом на личную драму никак не тянули. «Помог – спасибо, смылся – гуд бай», – злясь на саму себя, твердила я, прекрасно понимая, что сейчас передо мной стоят куда более серьёзные вопросы, чем взращивание очередного кусочка боли, преподнесённого судьбой.

Именно в это время, мои более чем скромные средства, оставшиеся от продажи крохотного, зато подлинного пейзажа Айвазовского, подошли к концу.  Разменяв последние пятьдесят долларов, я в который раз задумалась о том, что же будет дальше. Срочно нужно было подыскивать какую-нибудь работу, за которую платили бы не слишком унизительно мало. Как это делается, я представляла смутно. В памяти мелькали фрагменты телепередач прошлых лет, в которых исхудавшие жертвы капитализма бродили по улицам,  повесив на себя плакат «Ищу работу».

Усиленно борясь с остатками прежних представлений о жизни и месте в ней человека, уверенного в завтрашнем дне, я накупила газет и попыталась выяснить  из объявлений, какой нынче спрос на рабочую силу. Вскоре я с удивлением обнаружила, что многим требуются няни и гувернантки. Не страдая чадолюбием, зато измученная безысходностью ситуации,   я  решила попробовать себя на этом поприще.

Первый звонок дался мне с трудом, но потом пошло легче. Впрочем, толку от моей решимости было мало, потому что звонки по указанным в объявлениях телефонам, умерили мою прыть. Разговоры были однотипные: «Какое образование? Высшее? Ах, только неоконченное? Ах, никогда раньше этим не занимались? Нет рекомендаций от прежних работодателей? Извините, в услугах не нуждаемся». Голоса у потенциальных работодательниц были как на подбор лениво-барственные и немного гнусавые. Без особого труда в них  улавливалось пренебрежительное высокомерие новых хозяев жизни.

Через пару дней, проведённых в изучении других объявлений, я с унынием поняла, что выбор у меня невелик: можно поступить на мизерное жалование продавцом в коммерческий киоск или попытаться стать секретаршей у какого-нибудь руководителя новорождённой фирмы-однодневки.

Подобные перспективы меня не прельщали. Ещё пару дней я трусливо тянула время в глупой надежде на то, что жизнь вдруг сама мне что-то предложит.  Однако судьба решительно отказалась протянуть мне руку помощи. С трудом обретённая уверенность  с каждым днем таяла, как  ноздреватый сугроб под лучами весеннего солнышка. Правда, перед сном я по-прежнему ставила будильник на восемь утра, решив не сдаваться и продолжать поиски работы. Происходило это не от избытка дисциплинированности, а от пугающего до одури призрака полного безденежья. 
Вырубив будильник, я поплелась на кухню, решив взбодрить себя чашечкой кофе.
 
Через пару минут выяснилось, что банка почти пуста, и  жалкие крошки, похожие на мышиный помет, не способны привести меня в рабочее состояние. Брезгливо прихлёбывая горячее, бледно-коричневое пойло, я поняла, что ждать больше нечего и заставила себя набрать очередной номер работодателя, занятого поисками секретарши. Неожиданно я услышала, что меня ждут на собеседование во второй половине дня.

Испытывая отвращение к себе и смутное беспокойство, я распахнула шкаф, пытаясь подобрать подобающую случаю одежду. Дверца, противно взвизгнув, раскрылась, обдав меня безысходным запахом сырости, издаваемым лежалыми вещами. Некоторое время я медленно передвигала вешалки, остановив взгляд на бабушкином коричневом зимнем пальто с взъерошенным, облезлым песцовым воротником. Поддавшись внезапному порыву, я уткнулась носом в белый мех, слабо пахнущий духами. Откуда-то из небытия, из далёкой и навеки утраченной жизни вдруг всплыло воспоминание о крошечном фигурном стеклянном флаконе с пластмассовой пробкой в виде летящей птицы  и голос деда: «С днём рождения, Наточка…»

Сердце тоскливо сжалось и рухнуло вниз. «Прости меня, Ната, прости. Я дрянь и знаю это», – пробормотала я, зачем-то поцеловав щекочущий мех. Некоторое время я молча стояла, прижимаясь к старому пальто, словно в нём оставалась часть бабушки, а потом, с трудом заставив себя отстраниться, продолжила поиски. Так. Вот он, тонкий бежевый свитерок из ангорки, а вот и юбка, которую я зачем-то купила для особо торжественных случаев, но почти не надевала, чувствуя себя неуютно без своих вельветовых брюк.
 
Облачившись в непривычные вещи, я критически осмотрела себя в зеркале, вновь ощутив укол беспокойства.  Из пыльного, с радужными разводами стекла на меня смотрела смутно знакомая девица с вызывающе выставленными на всеобщее обозрение стройными ножками, трогательно торчащей тонкой шейкой и огромными серыми испуганными глазами.

– Ну, и чёрт с ним со всем, пусть будет так, – прошептало мне отражение мёртвыми, замороженными, но соблазнительно припухшими губами.
Набросив куртку, я решительно захлопнула дверь квартиры, наивно полагая, что вступаю в новую жизнь.

Моя работа секретаршей закончилась ровно на второй день, когда утомлённый шеф, желая расслабиться после трудов праведных, попытался потребовать от меня услуги, о которых  в кодексе «О труде» не было ни слова. Этот жирный, холёный гад, даже без каких-то заигрываний, диктуя текст, подошёл на опасно близкое расстояние и, расстегнув штаны, сунул мне под нос своё «орудие», вполне готовое к употреблению. От столь неожиданного и, прямо скажем, неаппетитного зрелища я мгновенно выронила ручку, услышав, как она, звеня, укатилась под стол. Из ступора меня вывел хриплый, астматически задавленный шепот шефа:
– Ну что уставилась? Давай…

Просвистевшая возле начальственного уха хрустальная пепельница поставила жирную точку в моей трудовой биографии. С пылающими щеками, словно разъяренная фурия, сбежала я вниз по сияющей лестнице офиса мимо удивлённого охранника, в ярости захлопнув за собой дверь в ту блестящую, «новорусскую» жизнь, которая отказалась принять меня в свои объятия.

Уже на центральном проспекте я поняла, что всё ещё бегу куда-то, неловко, словно пьяная цапля, перебирая  по обмерзшему тротуару ногами, обутыми в тонкие замшевые туфли на высоченной «шпильке». В спешке я забыла переобуться, но заметила это только теперь.

Запахнув поплотнее расстёгнутую куртку, я уныло поплелась на автобусную остановку. Мимо, разбрызгивая  подтаявший снег, проносились грязные автомобили. И сама себе я казалась по уши вымазанной в грязи. Сцену в офисе я не могла вспоминать без содроганья. Как можно отношения между мужчиной и женщиной  низвести до такой гадости? А, впрочем, разве я не предполагала именно такой развязки, надевая в первый день «для представительства» мини-юбку? Что же теперь обижаться, что поняли меня слишком буквально? Теперь можно сердиться только на себя за то, что не смогла наступить себе на горло и обеспечить сносное существование небольшими сексуальными услугами стареющему хряку, борющемуся с подступающей импотенцией шалостями в обеденный перерыв.

На автобусной остановке стояли странно маленькие, серые, съежившиеся люди. Дул сырой, пронизывающий ветер. Тяжёлые хлопья снега падали на посыпанный солью асфальт и тут же таяли. Ноги у меня совершенно промокли, и я чувствовала, как холод начинает забираться под куртку. Ничего похожего на автобус на дороге не появлялось.

Тихо зашипев на мокром снегу, возле меня остановилась тёмно-зелёная иномарка. Дверца мягко отворилась, и сидящий в салоне мужчина сказал:
– Девушка, туфельки на вас не по сезону. Воспаленье лёгких решили заработать? Если вы не самоубийца, садитесь, подвезу.

Ну, вот, ещё одно решение финансовых проблем в виде простоватого мужика с носом картошкой и огромной золотой «гайкой» на среднем пальце.
– Лучше умереть от воспаленья лёгких, – с непонятно откуда взявшейся злобностью проговорила я, спрятав озябший нос в воротник куртки.

– Как знаешь, детка, – мягко и заманчиво фыркнув мотором, иномарка с мужиковатым ловеласом исчезла в серой дымке морозного вечера.

На моё счастье к остановке причалил длинный, как колбаса автобус. Не без труда впихнувшись в его тесное, пахнущее бензином нутро, я поняла, что ненавижу всех: себя, хряка-шефа, толкающихся соседей, иномарки, обгоняющие раздолбанный катафалк, именующийся рейсовым автобусом. Уже на второй остановке я поймала себя на странной мысли: «А что если сейчас вцепиться зубами в плечо соседу, низкорослому мужичку в чёрной болоньевой куртке, старательно уткнувшемуся носом в свёрнутую вчетверо газету?» Представляю, как он заорёт, но только  я ни за что не отцеплюсь и буду всё сильнее сжимать челюсти, испытывая ни с чем несравнимое удовольствие от того, что причиняю ему боль.

Словно прочитав мои мысли, мужичок на мгновение оторвался от газеты и скользнул по мне маленькими мутными глазками. Устыдившись своих кровожадных мыслей, я тут же отвела взгляд, сделав вид, что занята разглядыванием унылого урбанистического пейзажа за окном. Издав глубокий, утомлённый вздох, автобус распахнул двери на очередной остановке. Со злобой растолкав пассажиров, я выскочила на улицу, с наслаждением втянув в лёгкие  холодный сырой воздух, и только теперь окончательно поняла, что идти мне некуда.

Серой летучей мышью таяли над городом промозглые зимние сумерки. Жёлтые фонари выхватывали из туманной мглы растоптанную снежную кашу на асфальте, чьи-то промокшие ноги, унылые, однообразные дома. Мигающая реклама ближайшего магазина с наводящим тоску однообразием разбрасывала вокруг мертвенные, предгрозовые сполохи: «фиолетовый, синий, зелёный, фиолетовый, синий, зеленый». Серые сугробы у тротуара с тоскливой покорностью принимали на себя  этот чужой, мерцающий свет…Фиолетовый, синий, зелёный.

Глава 5

До сих пор не могу понять, почему в этот день забрела я в тир.  В настоящий спортивный тир, ничуть не напоминающий простенькую развлекательную забегаловку с «воздушками» и дурацкими мишенями в виде зайцев, птичек, матрёшек и прочей жестяной ерунды. Машинально отметила, что здание, похожее на длинный сарай, сложенный  из бетонных блоков недавно отремонтировали. Массивная металлическая дверь  была свеже окрашена и оборудована домофоном.
 
Недолго думая, я решительно нажала кнопку, хорошо зная, что директор тира, мой бывший тренер и дальний родственник дядя Вася едва ли не днюет и ночует во вверенном ему заведении. 

Как ни странно, дядя Вася, бывший чемпион республики по стендовой стрельбе, бывший тренер краевой сборной, «бывший» бывший ещё много чем,  встретил меня радушно и совсем не удивился моему вечернему визиту, словно не заметив моего долгого отсутствия. Я же, присмотревшись, отметила, что за последний год нос дяди Васи приобрел ещё более яркую окраску, а мешочки под глазами стали заметнее.

Когда-то тир принадлежал ДОСААФ, затем на гребне перестройки его перекупила какая-то коммерческая фирма, готовившая то ли частных детективов, то ли телохранителей. При этом его директор дядя  Вася, несмотря на прогрессирующую страсть к горячительным напиткам, остался в своей должности и при новых хозяевах. Те, видимо, понимали, что Василий Николаевич – профессионал, который дело своё знает, оружие понимает и будет содержать в порядке.

С «дядивасиным» тиром меня связывали несколько лет жизни. В  старших классах почти всё свободное время я проводила в нём. Я любила его тёмные, подсвеченные зелёным лабиринты, терпкий запах пороха и ружейного масла, холодящую кожу матов и тающие в зеленоватом сумраке круги мишеней. Всё это рождало во мне таинственную цепочку манящих, зовущих в неведомое будущее заманчивых образов.

Говорят, что в каждом деле нужен талант. Я была талантливым стрелком. То, что другим давалось лишь после долгих тренировок,  я выполняла без видимых усилий. В тот самый момент, когда я взяла в руки винтовку, у меня появилось ощущение, что всё это в моей жизни уже когда-то было. Без всяких пояснений инструкторов, я знала, что нужно делать. Я знала и то, что моя пуля ляжет точно в цель.
 
Дядя Вася прочил мне большое спортивное будущее, но сама я относилась к своему, отдающему мистикой дару, наплевательски. Да разве можно относиться серьёзно к тому, что даётся без всяких усилий?

Легко взлетев на недоступные многим спортивные высоты, я  занятия бросила так же неожиданно, как и начала. В то время я была студенткой второго курса «филфака», и у меня начался бурный и многообещающий роман с Денисом Маликовым. Неожиданное внимание ко мне "звезды факультета", вытеснило из моей жизни всё, чем я прежде так дорожила: спортивные достижения, немногочисленных подруг и уютные, домашние вечера с Натой…

К сожалению, слишком поздно я поняла, что внимание ко мне Дениса было связано именно с моими достижениями в столь экзотическом виде спорта. По мере того, как угасал мой интерес к стрельбе, охладевал ко мне и  «звёздный мальчик».
Теперь, спустя полтора года, сама толком не понимая зачем, я вновь забрела в тир, с наслаждением вдохнув его незабываемый запах.

– Как жизнь, дядь Вась? – спросила я, без особого любопытства уставившись на знакомый стенд, где за стеклом пылились спортивные кубки, увитые потемневшими бронзовыми лаврами.
– Да разве это жизнь, Иришка? Так, выживание… Приезжают всякие мордастые козлы и палят до одури. Это разве спорт? – дядя Вася презрительно сплюнул, демонстративно отвернувшись от стенда с отблесками спортивных достижений прежних команд.
– Наши заходят к тебе?
– Да кому я теперь нужен, пень старый? Пашка Савельев заходил одно время. Помнишь его? Похоронили недавно. Я уже потом узнал, что в киллеры он подался. Свои и завалили в разборках. Получил Пашка за дела свои пулю, гроб лакированный и памятник гранитный. Прости, господи, душу его грешную, – сняв видавшую виды кепку, дядя Вася истово перекрестился и без особого энтузиазма продолжил:
 
– Уже боюсь и спрашивать про своих ребят. Кого уж в живых нет, кто в бегах. Некоторые, конечно, на иномарках, крутые из себя, баксы в карманах хрустят. Ну, да тоже, видать, под богом ходят. Деньги шальные, они у человека и совесть, и разум отнимают. Ну, да что мы всё о грустном? Дорогу каждый человек сам себе выбирает. Ты-то как? В гости или по делу?

– Дядь Вась, пострелять дай, а? – неожиданно для самой себя попросила я.
– Эх, Иринка, никогда я тебя понять не мог. На многое в своей жизни насмотрелся, многое повидал, но временами мне жутковато делалось. Что за дар у тебя такой, откуда? – удивлённо покачивал головой  дядя Вася, насыпая  в засаленную фуражку патроны.
– Вон «ТОЗ-12» хорошая, пристрелянная, бери… Зачем тогда ушла, зачем теперь пришла? – продолжал бормотать дядя Вася, и только теперь я поняла, что он сильно пьян.

Не обращая больше внимания на старого тренера, я со странной радостью ощутила в руках холод оружия, пусть даже была это простенькая, пятизарядная «мелкашка». Я готовилась к стрельбе не спеша, привычно, словно и не было в моей жизни полутора лет без тренировок. И как только вышла на рубеж, сразу почувствовала знакомый возбуждающий холодок азарта. Всё окружающее исчезло: осталась мишень, винтовка и я, незамедлительно ставшая её частью.

Стреляла я с упоением, потеряв счёт времени. Дядя Вася мне не мешал. Уединившись в подсобке, он время от времени, позвякивая стаканом, бормотал себе под нос:
– Что за дар такой? От бога от черта? Или я, дурак старый, совсем из ума выжил?
Была уже глубокая ночь, когда я почувствовала, что настроение у меня вновь падает к самой критической точке. В какой-то момент я с пугающей ясностью осознала, что  в тир пришла только затем, чтобы избавиться от разъедающей душу безадресной ненависти. Нажимая на курок, я каждый раз трусливо пыталась убедить себя в том, что это всего лишь спорт, отличная возможность снять стресс, но в глубине души хорошо понимала, что всё сложнее.

Это в прежние времена я сразу начинала «мазать», если вдруг представляла, что на месте мишени находится живой человек.  А ведь нередко инструкторы говорили начинающим стрелкам: «Представь, что перед тобой твой самый страшный враг, тогда не промахнёшься…»

У меня не было тогда «страшных врагов», которым я даже в самом раздёрганном состоянии могла пожелать смерти. В прежние времена я была только спортсменом, и для меня не было связи между выстрелом и чьей-то гибелью. Даже сами мысли о такой возможной логической цепочке вызывали у меня панический ужас и тошноту.
Теперь я стреляла с удовольствием, мысленно превращая в кровавое месиво смазливое лицо Дениса, крысиные мордочки напавших на меня пьяных подростков и свиную харю похотливого шефа. Каждая пуля, точно приходящая в цель, вызывала во мне чувство мстительного, упоительного, кровожадного восторга.

– Получайте, – шептала я, сладко содрогаясь от отдачи приклада.
Усталость пришла внезапно, смертельная, валящая с ног. Не попрощавшись толком с задремавшим в углу дядей Васей, я осторожно захлопнула тяжёлую дверь и вышла на воздух. Чувствовала я себя в этот момент так, словно очнулась после тяжёлого похмелья. Вырвавшаяся из-под контроля ненависть отравила меня, словно яд.

Пока я шла через парк к автобусной остановке, меня не покидало чувство, что чей-то взгляд с безмолвной укоризной неотрывно смотрит мне в спину. Это ощущение было настолько постыдным и болезненным, что заставляло меня, то и дело, трусливо оглядываться и зябко поёживаться. Но вокруг было совершенно безлюдно. Зимняя ночь была морозна, спокойна и тиха. И вдруг я с пугающей ясностью поняла, что это моя сентиментальная душа, делает слабые попытки удержать меня на краю пропасти, – ведь всё в моей жизни постепенно утрачивало реальность, и ощущение было такое, что иду я по зыбкой болотистой почве, где любой неосторожный шаг грозит трясиной.

В направлявшийся в автопарк автобус я села как во сне. За окном мелькали знакомые городские пейзажи. Понемногу я приходила в себя, но ощущение падения в пропасть не оставляло. Напротив меня на скамейке сидела женщина неопределенного возраста с опухшим лицом хронической алкоголички. Она держащая на коленях ребёнка лет шести-семи. Глаза мальчика сильно косили, а из носа свешивались зелёные сопли. На меня волной накатило отвращение, тут же сменившееся стыдом.  «А чем я лучше? Почему я считаю себя вправе смотреть с брезгливостью на этих несчастных людей?!»

Чувствуя горечь и отвращение к себе, я поспешно выскочила из автобуса. На остановке ноги неожиданно подкосились. Я присела на скамейку и, закурив сигарету, вновь задумалась о неожиданных поворотах в моей судьбе. Из-за позднего времени остановка была совершенно пуста.

– Раздымилась тут. Ни стыда, ни совести нет, – неожиданно услышала я чей-то злобный голос.
Оглянувшись, я увидела неизвестно откуда появившуюся не старую ещё женщину в коричневом старомодном пальто и бесформенной мохеровой шапке. Незнакомка выуживала из ближайшей урны пивные бутылки и осторожно упаковывала их в объёмистую сетку.
– Разве я вам мешаю? – тихо спросила я, не находя в себе сил для ссоры.
– Расселась тут. Дома у себя дымить будешь.
– Мадам, я сама буду решать, где и чем мне заниматься, – твёрдо сказала я, не столько возмущенная, сколько удивленная  неожиданной злостью незнакомки.
– Ишь ты, грамотная выискалась?! – взвизгнула женщина, – и кто вас только воспитывает таких! Была б я твоей матерью, я бы тебе все патлы повыдергала, шлюха подзаборная!
– Слава богу, вы не моя мать. А вашим детям, если они у вас есть, я сочувствую, – холодно ответила я, с ужасом почувствовав, как вновь начинает закипать во мне неконтролируемая, безудержная злоба: «Что я сделала этой противной бабе?!»
Женщина, словно захлебнувшись, судорожно хватала воздух, готовясь выплеснуть на меня поток новых ругательств.

Не дожидаясь, пока она подберёт нужные слова, я резко встала и быстро пошла прочь. Видно, жизнь здорово побила эту «собирательницу стеклотары», и теперь она ненавидит всё человечество. Неужели и я когда-нибудь стану такой же? От этой мысли меня передёрнуло, и я  ускорила шаг, успев услышать вслед: «Гадина! Хамка! Дрянь паршивая!»

Глава 6

В один из вечеров, когда одиночество стало просто невыносимым, я решилась позвонить Лёшке, отыскав в старой записной книжке его домашний телефон. На том конце провода долго никто не откликался. Я представила, как в тёмной пустой квартире с безнадёжной периодичностью повторяются звонки, и от этого почти физически ощутив, что звоню в пустоту.

Я неподвижно сидела, тупо глядя на зажатую в руке трубку, почему-то никак не решаясь положить её на рычаг. Вялое и шуршащее, как газетная бумага «Алё», раздалось совсем неожиданно.  Вероятно, это была тётя Поля – Лёшкина мать. Похоже, я подняла её с постели своими настойчивыми звонками.

У меня не было никакого желания общаться с ней. Кроме того, что Полина Георгиевна была когда-то нашей соседкой по лестничной площадке, она являлась ещё и завучем по внеклассной работе в школе, где учились мы с Лёшкой. Для учащихся она была всеми «казнями египетскими», замешанными в одном флаконе. Школьники называли её «Мадам тридцать три несчастья».

Несмотря на свою внушительную комплекцию, Мадам умела стремительно возникать в самых неожиданных местах, держа под неусыпным контролем жизнь подрастающего поколения. Для девчонок она была сущим бедствием, поскольку имела привычку таскать с собой ацетон, которым безжалостно смывала лак с ногтей юных модниц. Ученицам старших классов от неё доставалось за всё: слишком, по мнению «завучихи», короткие юбки, слишком длинные чёлки и искусственно завитые локоны. Подкрашенные ресницы, на взгляд ортодоксальной Мадам, граничили с преступлением. Изгоняемые из класса девчонки, смывали тушь собственными слезами, оставляющими на щеках чёрные дорожки. Мальчишкам от Мадам тоже доставалось, поскольку Полина Георгиевна, словно материализовавшаяся Немезида, ничуть не стесняясь, могла неожиданно появиться в мужском туалете, чтобы торжествующе извлечь оттуда бледно-зелёных от ужаса начинающих курильщиков.

Нужно заметить, что Лёшка воспринимал прискорбные черты своей мамаши с терпением стоика. Друг детства, как никто другой, знал, что в быту его грозная мать была существом на редкость беспомощным: молоко у неё хронически убегало, каша пригорала, а пироги имели вид и вкус сапожной подмётки. В их двухкомнатной квартире почему-то чаще, чем в других лопались трубы, засорялись раковины, обваливалась штукатурка. Бездомные коты, забегавшие изредка в наш подъезд, ухитрялись справить свои надобности именно на коврик у дверей Полины Георгиевны.
В связи со всеми этими бедами тётя Поля часто заходила вечером к бабушке, чтобы поплакаться на жизнь. В эти моменты она совсем не походила  на грозную «завучиху», а была просто толстой, не очень опрятной, издёрганной женщиной.

Излив на терпеливую Нату все свои беды, она никогда не забывала сказать перед уходом что-нибудь вроде: «Наталья Павловна, я обратила внимание, что за холодильником паутина. Нужно сказать Ирочке, чтобы она там всё обмахнула веничком, пусть девочка приучается к труду».

Терпение у моей бабушки было воистину железным, потому что она на моей памяти ни разу в ответ не заметила Полине Георгиевне, что её собственная кухня по степени запущенности напоминает заброшенный сарай. Когда же я после ухода «Тридцать три несчастья» пыталась, что-нибудь съязвить в адрес последней, Ната неизменно говорила мне, горестно вздохнув: «Ирочка, никогда не суди людей. Тот, кто что-то делает не так, сам же за это и расплачивается. Когда-нибудь ты сама это поймёшь».

Понять и принять бабушкину мудрость я так и не смогла, поскольку, на мой взгляд, было проще устроить вредному человеку какую-нибудь пакость. От моего мелкого вредительства и в школе, и на лестничной площадке, Полину Георгиевну спасало лишь то, что она была Лёшкиной матерью, а Карелова я уважала.

Не позволяя никому оскорбительных замечаний в адрес «маман», он, тем не менее, никогда не создавал ситуаций, способных сделать его в глазах общественности «маменькиным сынком». Время от времени я всё же с садистским удовольствием рисовала в своём воображении, как подкладываю на стул Мадам с десяток кнопок или заливаю клеем коричневую тетрадь, в которую «завучиха» старательно  заносила все наши проступки, чтобы доложить о них на родительском собрании.

– Тётя Поля, это вы? – смущённо пробормотала я в трубку, – это Ира Мезенцева, извините, что побеспокоила, я только хотела узнать, Лёша не приехал?
– И-и-и-рочка, – голос на том конце трубки неожиданно превратил мое имя в длинный и горестный всхлип, – Ирочка, приезжай, горе у меня, такое горе!!! Нету Лёшеньки…
– Как нету? – спросила я, внезапно охрипшим голосом, не понимая до конца, что может произойти в наше время с молодым здоровым мужчиной, способным с легкостью  раскидать, как щенят, нескольких хулиганов.
– И-и-рочка, приезжай, у меня душа вся изболелась. Приезжай, переночуешь у меня, плохо мне, боюсь умереть одна…. – осенней листвой продолжал шелестеть голос.
– Хорошо, я сейчас приеду, – после короткого раздумья опрометчиво пообещала я, и телефонная трубка почти сразу же отозвалась  короткими гудками, отрезавшими мне пути к отступлению.

Часы показывали половину одиннадцатого вечера. За окном из-за густого тумана стояла непроглядная тьма, которую не могли рассеять редкие бледные фонари. Ехать нужно было на другой конец города, в  район новостроек, на улицу Космонавтов, куда Кареловы переехали лет шесть тому назад, получив новую квартиру.
 
Поначалу мы время от времени перезванивались, а потом, как часто бывает, звонки стали редкими, а встречи так и вовсе сошли на нет.  Последний раз я была в гостях у Кареловых пять лет назад, когда Лёшка вернулся из армии. До этого он успел окончить в Москве какой-то сверхсложный технический ВУЗ с непроизносимым названием, поэтому «трубить» ему пришлось только год, да и то не рядовым, а младшим офицером. К этому времени наши отношения свелись к нескольким поздравительным открыткам, отправляемым друг другу по большим праздникам. Потом Лёшка вновь надолго уехал куда-то, ничего толком не объяснив. Тётя Поля лишь однажды таинственно сообщила бабушке, что ему предложили серьёзную работу, о которой рассказывать нельзя. «Из «конторы» пригласили», – обронила она в разговоре с Натой по телефону, и, судя по всему,  сама не очень понимая, что означает эта самая «контора».

На бабушкины похороны тётя Поля не пришла, сообщив, что из-за артрита почти не встаёт с постели. Впрочем, позвонив, она долго плакала, жалея бабулю и сочувствуя мне. У меня же тогда этот поток «телефонных» слёз вызвал лишь приступ раздражения, потому что бередил сгусток боли, который я усиленно старалась спрятать подальше, чтобы суметь пережить свою утрату, своё одиночество и своё предательство.

Наверное, не только тревога за Лёшку, но и неизжитое чувство вины перед Натой, которая с неизменным терпением выслушивала излияния Полины Георгиевны, теперь погнали меня к ней среди ночи через весь город, хотя я не очень представляла, чем могу помочь этой женщине, ставшей мне совершенно чужой.

– Неужели нельзя было всё объяснить по телефону? – злилась я, когда спустя полтора часа  давила на белую пуговку звонка. Квартира, как и прежде телефон долго не откликалась. Я успела во всех подробностях изучить дверь, обитую коричневым дерматином с потемневшими пуговками гвоздей, и давно потерявший первоначальный цвет облезлый коврик, на который, судя по исходящему от него запаху, и здесь продолжали мочиться коты. Наконец, в глубине коридора раздались шаркающие шаги, всхлипывания, кашель и долгожданный звук отпираемого замка.

Дверь распахнулась, и я на несколько секунд замерла от неожиданности, полагая, что просто ошиблась квартирой. Стоящая на пороге полная, тяжело опирающаяся на палку женщина,  с бледным, будто вылепленным из сырого теста, оплывшим лицом и потерявшимися под опухшими веками глазами никак не могла быть грозной Мадам. 
Невольно отступив назад, я собралась извиниться и спросить у этой рыхлой старухи, где проживают Кареловы, как вдруг слоноподобная незнакомка качнулась мне навстречу с уже знакомым мне душераздирающим стоном: «И-и-рочка…». Казалось, слёзы полились у неё не только из глаз, но и изо рта, носа и ушей. От рыданий её необъятная грудь раздувалась, как кузнечный мех, а черты лица опали, оплыли и расползлись. Теперь она стояла, обеими руками опираясь на свою клюку, горестно раскачиваясь и не прекращая тянуть свое выматывающее душу: «И-и-и-ирочка».

Я шагнула в полутёмную прихожую, пытаясь поддержать необъятную толстуху, и подумав про себя: «Если она вздумает упасть на пороге, мне никогда не удастся  сдвинуть её с места».

Не на шутку перетрусив, я медленно повела тётю Полю в комнату, поддерживая её рукой  за место, где у обычных людей находится талия. Продолжая рыдать, она тесно прижалась ко мне, так что я почувствовала, что её халат весь промок от пота. Не без труда мне удалось подавить нахлынувшее чувство брезгливости и не отстранится.

Усадив эту непохожую на себя тётю Полю на диван, я вдруг поняла, что  устала и почувствовала, как в груди вместо жалости вскипает раздражение против этой непрерывно и с упоением рыдающей женщины. Мне захотелось заткнуть ей рот подушкой, чтобы только прекратить бесконечное, бьющее по нервам, «И-и-ирочка».
Не без труда задушив в себе эту антигуманную мысль,  я погладила толстуху по вздрагивающему жирному плечу и, тяжело вздохнув, попросила:

– Тёть Поль, вы всё-таки расскажите, что случилось…
– Уехал в командировку Лёшенька. Он часто уезжал, а потом пришли эти,  из военкомата, говорят: «Сын ваш без вести пропал». И ничего даже толком не объяснили, – с трудом выговорив эту фразу, тётя Поля вновь захлебнулась рыданиями.
– Да, где пропал-то? – безуспешно пытаясь остановить этот новый поток всхлипываний, спросила я.
– Да в Чечне, будь она проклята… Я, как чувствовала, как чувствовала, что это добром не кончится, – горестно раскачиваясь из стороны в сторону, сдавленно произнесла тётя Поля, – говорила ему, чтобы увольнялся, – ведь один он у меня остался на всём белом свете. Говорила, что внуков хочу дождаться, а он всё смеялся, отшучивался. 
– Знаешь, я думаю, что любил он тебя, Ирочка. С самого детства влюблён в тебя был, – огорошила меня внезапным признанием Полина Георгиевна и продолжила:
– Как-то сказал даже: «Вот Ирка подрастёт, на ней женюсь, будут тебе, мать, внуки…» Да когда ж ему было жениться? Не вылезал из командировок этих чёртовых. Я его почти не видела. А последний раз приехал, как узнал, что Наталья Павловна умерла, сразу к тебе помчался. Даже не побыл со мной…

В голосе толстухи явственно прозвучали укоризненные ноты, словно я была виновата в свалившейся на неё беде.

– Ирочка, помоги… Его же должны искать… Чувствую, жив он. Материнское сердце не обманешь, – Полина Георгиевна приложила руку к груди, на то место, где под толстенным слоем жира билось её чувствительное сердце.
 
– Они же ничего не делают, – после очередной порции горестных вздохов и всхлипов продолжила она, – а я из дома почти не выхожу, мне и по лестнице подняться теперь трудно… Любил он тебя, – вновь с нажимом произнесла тётя Поля, словно, этот последний аргумент, должен был заставить меня незамедлительно вскочить с места и помчаться на поиски Лёшки.

Я чувствовала, что начинаю задыхаться в спёртом воздухе квартиры, в которой будто навечно повис тошный запах беды. Мне захотелось бежать прочь от этого чужого страдания, от этой сильно потеющей, сотрясающейся от рыданий чужой жирной женщины. Мне показалось, что тётя Поля бессовестно переложила на мои плечи груз своей беды, и от этой нежданной тяжести больно сжалось сердце. Сжалось, но тут же отпустило, потому что вспомнился вдруг мяукающий рыжий комок на руках у десятилетнего Лёшки, вспомнился его голос: «Это Маркиз, он будет с тобой жить». Вспомнился и запах кожаной куртки, и мощь надёжного мужского плеча, в которое я совсем недавно вот так же горько рыдала.

Я вдруг поняла, что Лёшка всегда появлялся в самые тяжёлые моменты моей жизни, что всегда умел понять и поддержать, ничуть не афишируя своей помощи и никогда ничего не требуя взамен.

«Эгоистичная дрянь, – стремительно пронеслась в голове непонятно откуда прилетевшая мысль, – дрянь, которая никогда не умела ценить даров других людей… Твой эгоизм погубил Нату, а теперь ты пытаешь трусливо сбежать, когда жизнь требует вернуть хотя бы часть прежних долгов…»

Стиснув зубы, чтобы тоже не разрыдаться, я проговорила задушенным голосом:
– Хорошо, тётя Поля, я попробую помочь. Что мне нужно делать? Вся информация в военкомате, да? Завтра же пойду туда…

Заставив себя выговорить эту фразу, я вдруг почувствовала, что странная радость неудержимым потоком хлынула в мое сердце, словно в один момент ушла из него вся тяжесть, вся безысходность последних месяцев, и жизнь нежданно-негаданно обрела смысл, пока, правда, ещё очень зыбкий и неопределённый.

Глава 7

Холод бетонной стены, к которой я прижалась лбом, проникал в самое сердце. Я вынуждена была постоять так несколько минут, кусая губы, чтобы не разрыдаться от горечи и унижения.

В военкомат, куда я пришла рано утром, меня даже не впустили. Сидящий у входа седоусый, похожий на засушенного таракана военный, выслушав мой сбивчивый монолог, некоторое время тупо смотрел на меня мутными с красными прожилками глазами, а потом заявил, что приходить по таким вопросам следует исключительно в приёмные дни, предварительно записавшись.

– Но никто вам всё равно ничего не скажет, – ведь вы же этому самому Карелову даже не родственница, – сухо бросил он в заключение.

Растерявшись от такого приёма, я стояла у решётчатого окна «дежурки», бестолково переминаясь с ноги на ногу и почему-то надеясь, что сейчас всё разъясниться, что меня пропустят к руководству, которое проникнется трагизмом ситуации и приложит все усилия, чтобы её прояснить. Ведь не может же  в конце двадцатого века человек пропасть бесследно?

Но дежурный не собирался уделить мне больше ни крупицы своего драгоценного времени. С деловым видом он то и  дело хватал трубки непрестанно трезвонящих телефонов и бормотал в них короткие рубленые фразы, смысл которых даже не доходил до меня. Наконец, он соизволил поднять на меня глаза, но лишь для того, чтобы рявкнуть:

– И нечего тут стоять! Посторонним здесь вообще находится запрещено. Приходите в четверг, военком принимает с 14 до 17 часов. Но ещё раз говорю, смысла в этом нет. Пусть кто-нибудь из родственников приходит, – добавил он чуть мягче.
– Да у него из родственников только больная мать. К ней уже из военкомата приходили, но ничего толком не объяснили, или она не поняла. Мать совсем больная, даже из дома выйти не может, понимаете вы?! – попыталась я заставить проникнуться сутью дела этого тупого солдафона. С таким же успехом я могла излагать ситуацию телеграфному столбу, так как  военный в ответ только пожал плечами и вновь схватил трубку заверещавшего телефона.

Вечером я позвонила тёте Поля, поскольку зайти к ней этот день у меня уже не хватило сил. Вздохнув, я сообщила, что в военкомате был не приёмный день, и что в четверг я обязательно пойду на приём к военкому.

– Ира, просто нужно быть понастойчивее, – недовольно заявила тётя Поля, в голосе которой явственно прозвучали прежние учительские нотки. – Я помню, ты всегда была очень боевой и энергичной девушкой, а тут ушла ничего не выяснив, – назидательно добавила она.

«Если такая умная, шла бы туда сама, поплакала, клюкой  постучала, может быть, и помогло», – со злостью подумала я, но вслух сказала, что в четверг обязательно воспользуюсь её советом и проявлю настойчивость, которую воспитали в нас пионерская и комсомольская организации.
 
Полина Георгиевна похвалила меня за энтузиазм и положила трубку, не уловив в моей фразе глубоко запрятанную  иронию.

 «Какого чёрта я вообще ввязалась в эту историю? Нет слов, как жалко Лёшку,  но что я могу сделать?! А эту ерунду про «любовь-морковь» Полина Георгиевна, наверняка, специально  придумала, чтобы растрогать меня и заставить бегать вместо себя по кабинетам. Какая там любовь, если последние пять лет всё общение сводилось к обмену поздравительными открытками? – думала я, злясь на себя за то, что позволила хитрой тёте Поле переложить на меня груз своих забот.
– И, хоть бы поинтересовалась,  слониха, как я сама живу после смерти Наты,  – продолжала накручивать я себя и, почти представляя несчастную Полину Георгиевну обыкновенной интриганкой.

В глубине души я хорошо понимала несправедливость этих мыслей. Ведь я воочию убедилась, что Лёшкина мать, действительно, больна. Кроме того, в горе, как и в любви, человек, как правило, очень эгоистичен. Его не интересует ничего, кроме собственных  переживаний.  Возможно, она и сама для собственного удобства решила придумать, что между мной и Лёшкой существовало нечто большее, чем просто детская дружба, и она мысленно готова меня представить невестой- декабристкой. Неужели она не понимает, что я ничего сделать не могу, кроме как посочувствовать?!

На приём к военкому я попала только через неделю. Разговор с ним не оставил в душе ничего, кроме гнетущего бессилия.
– Ирина Владимировна, старший лейтенант Карелов выполнял задание на территории Чеченской республики в составе специального подразделения. Как только что-либо станет известно о его судьбе, мы вам непременно сообщим. Не думайте, что его не ищут, и что все здесь мы сидим сложа руки, – несколько раздраженно сообщил мне моложавый, полный брюнет с тремя большими звёздами на погонах и круглыми глазами снулого судака.

– Мы понимаем ваше беспокойство, как его невесты, и горе его матери, – брюнет, на минуту споткнувшись, заглянул в лежащую на его столе бумажку и продолжил, – Полины Георгиевны, но ждать скорых результатов не стоит, поймите нас правильно. Кроме того, для всех будет лучше, если вы вообще о сложившейся ситуации будете говорить, как можно меньше, – произнося эту фразу, военком проделал в воздухе какое-то неопределенное движение пухлыми, холёными ладошками, словно этот жест должен был разъяснить мне то, что он не мог изложить словами. После небольшой паузы он начал демонстративно  перекладывать на столе бумаги, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Немногим позже в конце коридора у самой лестницы меня остановила пожилая женщина, с которой мы вместе дожидались очереди на приём. Видимо, моё расстроенное лицо сказало ей лучше любых слов, что визит в высокий кабинет ничего не дал.

– Ты, деточка, сходи в Совет солдатский матерей. Он теперь в том здании, где раньше была станция юных техников. Ну, на улице Гагарина, знаешь? Инга Валерьевна Солодова там работает. Она очень многим помогла… У меня у самой сын пропал. Так сначала его вообще в дезертиры записали. Ко мне приезжали, мучили, подписку взяли, что обязательно сообщу, если он вдруг дома объявится. Одному богу известно, как у меня за это время сердце изболелось! Чтобы мой Вовка, да дезертиром стал! Только потом выяснили, что в плену он… Вышел из части за сигаретами в город, там его враги и сцапали. Но мне это уже из Москвы, из какой-то там миротворческой миссии сообщили, а туда Совет солдатских матерей написал. И теперь, конечно,  тяжело, но всё-таки хоть ясность какая есть. Но сколько я ради этой ясности  порогов  обила, сколько унижений вытерпела! Теперь знаю, – пока сами не возьмёмся, никто нам не поможет, – старушка горестно вздохнула и добавила, – государству у нас сейчас проще солдата списать и забыть, будто его и не было…

Глава 8

Обширный двор бывшей станции юных техников по иронии судьбы по-прежнему украшали облезлые плакаты, сообщавшие о том, что «Дети – наше будущее» и опоганенная  птицами скульптура гипсового пионера трубящего в горн. Горн, правда, давно отвалился, и на его месте теперь торчали остатки металлического прута. Издалека казалось, что юный ленинец нагло курит толстую сигару, бесстрашно забравшись на высокий постамент с грубо нацарапанной надписью «Саня-козёл».

Вид одноэтажного, облезлого здания бывшей станции навевал меланхолию, а от взгляда на ободранную дверь, ведущую в помещение, можно было впасть в тяжёлую депрессию. И всё же, понимая, что отступать некуда, я решительно шагнула в едва подсвеченный слабой лампочкой коридор, пахнущий сухой пылью и мышиным пометом.
Из всего «Совета солдатских матерей» на месте была только его председатель, та самая Солодова, к помощи которой рекомендовала прибегнуть моя случайная собеседница из военкомата. Инга Валерьевна оказалась высокой, сухопарой до костлявости женщиной лет шестидесяти пяти. При этом возраст её выдавали только сухие, жилистые руки с пигментными пятнами и совершенно седые волосы, небрежно собранные в пучок.

– Да, да, конечно, мы будем работать. Не нужно расстраиваться, поймите, от нашей веры в хороший исход зависит очень многое, – энергично закивав головой, заверила меня Солодова, выслушав мой совсем недлинный рассказ.
– Постараюсь вам помочь. Знаю, от происходящего легко впасть в отчаяние, особенно, когда натыкаешься на стену равнодушия. Но нужно надеется на лучшее, чтобы сберечь силы и суметь при необходимости действовать энергично. Слезами и унынием мы не поможем близким, – строго заметила на прощанье Инга Валерьевна. Напоследок, она, как и военком, добавила, что, к сожалению, скорых результатов ждать не приходится и виновато улыбнулась.
 
Во дворе возле скульптуры курильщика-пионера на чудом уцелевшей скамейке сидел и тоже курил небритый субъект лет тридцати в потрёпанной камуфляжной форме без погон. Военная кепка казалась детской шапочкой на его крупной голове. Она едва прикрывала стриженную макушку и была плохой защитой от мороза, поскольку курильщик то и дело вжимал голову в плечи, пряча покрасневшие уши в серый воротник куртки.

– Околеешь тут от холода, а бабка всё равно гонит на улицу курить. Да оно и понятно, астма у неё… Дыма не выносит. А я не могу, привык, по две пачки в день высаживаю. А тут ещё пивка с утра хряпнул, она и начала ворчать. «Иди, – говорит, – проветрись», – хрипло пожаловался мне незнакомец.

– Какая ещё бабка? – осведомилась я, неизвестно зачем останавливаясь возле скамейки, и тоже извлекая из кармана помятую пачку «Нашей Марки».
– Ну, Инга. Мы её «Бабка» зовём. Да нет, она хорошая, только нервная и гоняет всех, как школьников… Её даже мэр боится.  Знает, что она отважная до шизанутости, – с нотками уважения продолжал «камуфляжник». – Этим розовым хрякам из военкомата и администрации она такое в лицо не стесняется говорить, что они прям бурыми делаются… Пытались на неё давить поначалу, но чем можно напугать того, кто, почитай, всё потерял? У неё сын ещё в Афгане погиб. Так что чинуши наши, как только Бабку увидят, все по норам разбегаются. А кто не успел, тот вынужден слушать и нужные бумаги подписывать, язык в задницу засунув. А ты что, тоже ищешь кого?
– Жених без вести пропал, – без запинки соврала я, уже привыкнув за последние дни для простоты изложения именовать Лёшку своим женихом и даже сама почти поверив в это.

– Фу ты, а я закадрить тебя хотел, – искренне огорчился субъект, – ну, раз жених, то ладно, это, как говорится, святое… А где он служил-то? Может, я чё слышал? Да, ты не ссы, я туда часто мотаюсь, – доверительно сообщил тип, заметив, что я, втоптав в снег недокуренную сигарету, собираюсь уходить.
– Карелов Алексей, старший лейтенант, спецназовец. В начале января пропал без вести. Ушёл на задание и не вернулся. Ещё говорят, там как раз в те дни сильные бои шли, – зачем-то сказала я, подумав, что ничего ведь в жизни случайного не бывает, и вдруг этот подвыпивший «камуфляжник» действительно что-то знает.
– А? Да, тогда там правда хреново было… Нет, в смысле о твоём ничего не слышал.
Тип внезапно погрустнел и, сплюнув на снег, сообщил:
– Меня Володей звать.
Знакомиться с этим разговорчивым субъектом мне совсем не хотелось, поэтому я даже не сочла нужным представиться в ответ, запоздало пожалев, что вообще заговорила с ним.
– Телефончик бы оставила, вдруг узнаю что про твоего.
– У меня нет телефона, – соврала я и заторопилась к выходу со двора.
Услышав за спиной хруст снега, я обернулась и увидела, что Володя, оказавшийся здоровенным, широкоплечим детиной топает за мной.

– Слышь, да не беги ты так. Что я не понимаю, жених и всё такое? – обиженно шмыгнув носом, проговорил он, – я просто, действительно, скоро туда поеду. Я сюда ненадолго, контракт продлить…

– Ты что, по своей воле туда попёрся? – с удивлением осведомилась я, замедлив шаг и осознав, что так просто от назойливого спутника отделаться не удастся.
– А что? Там весело, либо ты пан, либо пропал. На это дело, если подсядешь, так и всё, для другой жизни ты уж конченый человек. Я здесь со скуки сразу пить начинаю. Да и потом, работы никакой, и каждая э… сволочь, так и норовит тебя мордой по столу повозить, а там хоть заработать можно. А если кто наедет, то разговор короткий. Ну в общем, чем здесь загибаться за просто так, так уж лучше там за деньги, – на секунду запнувшись, доверительно поведал Володя.
– И что, хорошо платят? – вздохнув, осведомилась я, с тоской вспомнив, что я тоже безработная и что проблемы у нас общие.

– На жизнь хватает, – уклончиво сообщил Володя, обтрёпанный вид которого лучше всяких слов, говорил о том, что дела у него не столь блестящи, как ему хотелось представить.
 
– Ну, всё, я пришёл. Вот тут наша контора и находится, – вскоре сообщил мой спутник, останавливаясь у двери, ведущей в полуподвальное помещение, стоявшего немного на отшибе панельного дома. Неброская вывеска сообщала о том, что в подвальчике располагается акционерное общество с ограниченной ответственностью «Фаворит».

– А я думала вы военный, – сказала я, с некоторым удивлением прочитав надпись.
– А, ты про это? Не обращай внимания, – небрежно махнул рукой мой спутник в сторону вывески. – Это просто, чтобы в глаза не бросалось. Есть вещи, о которых незачем на каждом углу пи…, ой, в смысле, трепаться. Военкомат, конечно, в курсе, только делает вид, что в упор нас не видит. Просто так для всех удобнее, – не очень внятно пояснил Володя.

Некоторое время он молча стоял, переминаясь с ноги на ногу, а потом сказал:
– Я чё хотел, сказать… Это… Не знаю, но если парень твой офицер, да ещё и спецназовец, то вряд ли он жив. Они же с такими не церемонятся. Там срочника могут в плену подержать, а контрактников и спецназовцев сразу того… Бабка это тоже знает. Просто она добрая и не стала тебя расстраивать. Не сказала, что в лучшем случае труп, – здесь Володя запнулся, виновато посмотрел на меня и тут же исправился, – ну, в смысле, тело удаётся родственникам вернуть. У нас был такой случай, нашего ротного ранило, он к ним и попал. Мы думали живой, и они, суки, тоже врали, даже выкуп назначили. Мы с ребятами деньги стали собирать. А потом пленный выболтал с перепугу, что командира в тот же день расстреляли…

Представляешь, а нас ещё хотели на бабки развести. Ну, мы им потом тоже, конечно, устроили за командира, долго, суки ё…, ой извини, помнить будут...
Было заметно, что этот огромный, похожий на медведя парень, привык употреблять в речи совершенно другие слова, и теперь, пытаясь найти для меня формулировки «поделикатнее», часто путается, словно  говорит на иностранном языке.

– Я к тому, что если эти… Э… выкуп потребуют, то всё перепроверить нужно, а то обманут. Сколько раз так было, родственники квартиры, машины продавали, чтобы вытащить, а вытаскивать уже некого… В общем, осторожней будь, а то и своему не поможешь и сама без штанов останешься.

– Да я и так без штанов. Институт бросила, а работу второй месяц найти не могу. Даже не знаю, что делать. Ни себе помочь не могу, ни Лёшке, – пожаловалась я новому знакомому, хорошо понимая, что толку от этого не будет никакого.
– А родственники, ну там, родители, что не могут помочь? – растерянно спросил Володя
– Да нет у меня родственников. А у Лёшки одна только мать, да и та еле ноги таскает…
– Да, вот она, житуха… А ты на кого училась? Не в медицинском?
– Нет на филологическом…
– Жаль, а то если бы медик, я бы тебя к нам как-то бы пристроил. Хотя у нас баб не любят брать, мороки с ними много…
Разговор сам собой зашёл в тупик. 
– Ты вот что, заходи на неделе к Бабке, может, мне что-нибудь удастся узнать про твоего. Я через неделю опять уеду, но поспрашиваю у народа. Всяко бывает,  может, кто из наших что и знает…
– Спасибо, зайду, – вяло поблагодарила я.

Глава 9

В квартире меня вновь встретили тишина и запустение. На всём лежал отпечаток заброшенности, словно квартира давно стала необитаема. Не разуваясь, я прошлёпала в свою комнату, решив позвонить тёте Поле и рассказать о своих безрезультатных хождениях. Трубка была нема. «Выключили за неуплату», – без особых эмоций подумала я, привыкнув к скверным сюрпризам, преподносимых мне жизнью. Но нет худа без добра. Теперь с чистой совестью можно было не звонить, не слушать упреков Полины Георгиевны и её выматывающего душу нытья.

Только сейчас я начала понимать, насколько невыполнимой была задача узнать что-нибудь о Лёшке. Тётя Поля в замкнутом мирке своей квартиры, похоже, весьма плохо представляла всю безнадежность ситуации. Внезапно меня охватил приступ знобящего ужаса, словно исчезла вмиг оболочка душевной глухоты, которой я заботливо защищалась до сих пор. Не в силах идти дальше, я присела на пол прямо в прихожей, сдавив руками виски. Но это не помогло, потому что в глубине моего подсознания, повторяясь, словно заевшая пластинка, звучала автоматная очередь и предсмертный крик добиваемого раненного.

Крадучись, словно воровка, я пробралась в комнату и прилегла на диван. Голова раскалывалась от боли. Мне как в далеком детстве стало казаться, что темнота ночи, выдавив стекла, вольётся в комнату и задушит меня чёрной, тяжёлой волной. Захотелось, как в детстве укрыться с головой одеялом, чтобы эта призрачная защита спасла меня от безотчетных страхов, вылезающих из  всех углов  вместе с темнотой…
Осознав, что одеяло меня не спасёт, я подумала, что мне сможет помочь коньяк оставленный Лёшей и спрятанный в сервант по причине полной ненадобности. Поскольку никаких торжественных случаев в обозримом будущем не предвиделось, а с гадостными событиями был явный перебор, я отыскала бутылку и, решительно свинтив крышку, плеснула себе четверть стакана. Его я хлопнула залпом, подумав, что такая доза, проглоченная без закуски, если не убьёт меня, то  мгновенно вырубит.
Как ни странно, коньяк оказался сладковатым и очень приятным на вкус.

Прислушавшись к себе, я поняла, что единственным ощущением от выпитого было приятное тепло понемногу разливавшееся по телу. Не став выдерживать паузу, я почти сразу налила себе вторую порцию. Вскоре в голове застучали ватные молоточки, старательно изгонявшие оттуда отзвуки мрачных мыслей.

Ночь, прочно угнездившаяся в комнате, перестала таить в себе опасность. Тихо шурша, плела она из нитей темноты паутину моих мыслей. Тонкие нити, то и дело обрывались, путались, наползая одна на другую. Странные фокусы стал выкидывать стоявший у дивана журнальный столик. Он словно магнитом начал притягивать к себе мою непомерно большую и тяжёлую голову.

– Не дури, – строго сказала я столу, попытавшись резко отпихнуть его в сторону. Наглый предмет мебели отъехал, почему-то ухитрившись потянуть меня за собой.
– Хамишь, – погрозила я столу, безуспешно пытаясь встать с ковра, на котором вдруг оказалась. Очередная порция коньяка, до которого я всё же смогла дотянуться, почему-то имела вкус обыкновенного компота. Всё вокруг стало мягким, расплывчатым и незнакомым, словно внезапно из реальности провалилась я в зыбкий и ускользающий мир теней. Я ползала по ковру на четвереньках, не в силах определить, куда же пропал диван. Вокруг была полная темнота, перемежаемая то яркими искрами, то тошными нефтяными кругами. Потом тьма поредела, став тёплой серебристо-лёгкой и совершенно безмысленной.

Я была уже не я, а кокон, который мирно дремал, не зная и не предчувствуя даже, что суждено ему стать бабочкой. Мне захотелось остаться до бесконечности в этом мирном серебристом покое, но в самый тёмный предутренний час, решительно и нагло разорвав, опутавший мой обессилевший мозг туман забытья, в комнате вновь появилась Серая Дама…

Сначала Горбунья долго устраивалась в кресле и зябко куталась в свои прозрачные лохмотья, а потом начала уныло бормотать себе под нос. Голос её звучал потерянно и жалобно:
– Что происходит в Городе? В нём мечутся чёрные души и валяются разбитые зеркала. Ты знаешь, что такое идти по осколкам разбитых зеркал? Это всё равно, что топтать собственные воспоминания. Вчера ночью в Городе лопались витрины магазинов. Они не выдерживают давления ненависти, захлестнувшей Город. Ты скоро узнаешь его. Ты даже полюбишь его развалины, пахнущие тленом и ладаном. Душа твоя уже сделала выбор, но зачем тебе это? Ненависть – не твой удел. Ты можешь захлебнуться в ней, как в нефтяной луже.
 
– Откуда ты это можешь знать? – спросила я у Горбуньи, сердясь на неё за то, что она ворвалась в мой тихий серебристый сон, – и вообще, какого чёрта ты всё время лезешь в мою жизнь?!
Старуха горестно посмотрела на меня, подперев костлявыми кулаками острый подбородок, а потом спокойно и негромко ответила:
– Про тебя и знать-то ничего не нужно. С тобою всё настолько просто, что мне бывает скучно. Ты не хочешь понять элементарного: настоящее – это следствие прошлого. А происходящее в настоящем – схема того, что произойдёт с тобой в будущем.

Серая Дама вздохнула, и было заметно, что ей скучно растолковывать мне такие очевидные вещи. Некоторое время она внимательно рассматривала меня так, словно я была не человеком, а букашкой под лупой энтомолога. Вероятно, результаты осмотра мало её удовлетворили, но она всё же соблаговолила продолжить свои пояснения:
– Предсказание  показывает не то, что будет, а то, что уже было совершено, пусть даже просто в мыслях. Это только для людей с их душевной слепотой имеют значение лишь реальные поступки, за которые тебя поругают или похвалят, наградят или строго накажут. Для тех же, кто прокладывает твой жизненных путь, нет разницы в том, что ты сделала, а что только подумала сделать. У истоков событий стоят мысли. Измени причину, тогда и следствия станут иные. Стоит только захотеть, и изменится не только будущее, но может перемениться и прошлое. Впрочем, тебе предстоит пройти ещё немало уроков, прежде чем ты это поймешь.

– Но раз уж ты здесь, то может, подскажешь, что мне делать? – со смесью недоверия и надежды спросила я, но Серой Даме, по-видимому, уже наскучили разговоры. Поправив изящным движением  свои странные  лохмотья, она  отвернулась к окну и едва слышно затянула какую-то заунывную мелодию. Казалось, ей вторят далёкий орган и завывание ветра. И не было надежды в этой странной песне без слов, а звучала лишь смертная тоска  души, заплутавшей во мраке.
С рассветом Дама бесследно исчезла, оставив в сердце давящую холодную тоску и смутное предчувствие неотвратимых и пугающих меня перемен.
 
Глава 10

Звонок у двери трезвонил громко и нагло. Его звук ввинчивался, как штопор в мою тяжёлую и гудящую голову. «Кого это принесло в такую рань», – подумала я, тупо вглядываясь в циферблат стоящего на тумбочке будильника. Цифры и стрелки некоторое время плыли перед глазами, а когда взгляд сфокусировался, выяснилось, что на дворе уже давно белый день. Поднявшись, я с удивлением обнаружила, что уснула одетой, что в данной ситуации было скорее плюсом, чем минусом. Наскоро засунув ноги в разношенные шлепанцы, я пошла открывать дверь, поскольку нахальный трезвон не прекращался.
 
– Вот в следующий раз так откроешь, не спросив, кто это, тебе по башке дадут и вынесут из хаты всё лишнее, – заявил мне вместо «здравствуй» стоявший на пороге Володя. В одной руке мой нежданный гость держал ополовиненную пивную бутылку, а в другой целлофановый пакет, издававший звяканье, вполне определенно информировавшее о его содержимом.

– Всё лишнее я уже давно сама вынесла… А ты чего припёрся? Тебя звали? – негостеприимно буркнула я, отходя всё же в сторону, чтобы пропустить гостя.
– И вот отчего вы, бабы, такие злые? Вот ничего плохого человек не делает, а вы все равно бросаетесь, как деревенские волкодавы на позднего прохожего.
– Прохожий, скорее ранний, чем поздний. Это раз, в  гости я тебя не приглашала, это два, и адреса, кстати, не давала, это три, – хриплым со сна голосом сообщила я Володе.
– Ты меня арифметикой не грузи. Считать я и сам умею. Адрес твой узнать – это, как два пальца… Ты его вчера Бабке оставила.

Не разуваясь и даже не спрашивая разрешения, мой вчерашний знакомец протопал в комнату так, словно бывал здесь не раз. Обозрев помещение, он с интересом взял со стола коньячную бутылку, в которой оставалось не больше четверти янтарной жидкости, зачем-то понюхал горлышко и бережно поставил на место.
– М-да, – глубокомысленно протянул он, поджав губы, как старая дева, случайно узревшая непотребство, творимое посреди улицы парой бродячих собак.
– Между прочим, выпивка в одиночку – прямой путь к алкоголизму, особенно, если пьешь без закуски. Это я тебе, как специалист заявляю, – с сожалением посмотрев на мою измятую физиономию, сообщил он.

– А с чего ты взял, что я пила одна? Может, у меня тут вчера целая компания была? Девичник решила устроить, – обозлившись, буркнула я.
– Ага, «три девицы под окном пили поздно вечерком». Не звизди, ладно? Мне-то начхать. Но только поверь опытному человеку, когда на душе хреново, пить нужно в хорошей компании. Пить и разговаривать. Причем, не думая, что говоришь, и как выглядишь при этом. Вот тогда легче становится, и крыша не съедет, и не сопьёшься.
– Ладно, учитель, – несколько смутившись, ответила я, в глубине души понимая, что житейская истина в сказанном бесспорно была.

Но не могла же я объяснить своему гостю, что у меня никогда не было таких знакомых, перед которыми я не постеснялась бы выворачиваться на изнанку. И тут мысль о Лёшке больно кольнула в сердце. Пожалуй, он бы понял, но его нет. И тут я замерла, внезапно ощутив, пришедший ниоткуда  знобящий холод. Показалось, что где-то далеко во Вселенной на миг распахнулась потайная дверь, и потянуло оттуда сквозняком, отдающим смертным тленом. И в эти секунды я вдруг поняла, что Лёшка уже никогда не войдёт в мою дверь, потому что он уже там, недосягаемо далеко, за порогом Вечности.

А реальность настырно продолжало лезть в мою жизнь, никак не желая оставить меня в покое, дав хотя бы немного роздыха. Видимо, что-то такое скверно-болезненное отразилось у меня на лице, отчего мой незваный гость, посмотрев на меня с долей сочувствия, поспешил сказать:
– Да ты не злись, я ненадолго. Завтра уезжаю, и дел невпроворот. Просто мне Бабка велела взять у тебя фотку твоего разлюбезного. Вот я и зашёл.
– Может, подлечишься? – после недолгой паузы спросил он, извлекая из пакета очередную бутылку пива.

От одной мысли о спиртном я почувствовала тошноту. Не в силах ответить, я только отрицательно замотала головой, силясь припомнить, остались ли у меня Лёшкины фотографии, а если остались, то не относятся ли они исключительно к временам нашего детства. Вроде где-то была одна, присланная мне из Москвы вместе с новогодней поздравительной открыткой… Вот только кажется, что с той поры прошла сотня лет, и попробуй отыщи ту единственную фотку, на которой была шутливая приписка: «Чтоб не забыла, как выгляжу, и смогла узнать, когда встретимся на губернском балу…»

Вздохнув, я выдвинула ящик серванта, в котором вперемешку свалены были фотографии разных лет. К нему я не прикасалась уже несколько месяцев, боясь оживлять воспоминания, которые старательно запрятывала в самые дальние закоулки памяти.

Володя же тем временем, продолжал по-хозяйски расхаживать по комнате, не забывая время от времени с удовольствием прихлёбывать пиво.
– Это кто же у вас такой мастер? – с любопытством осведомился он, извлекая с книжной полки пыльный кубок с изображённым на нём стрелком. Несколько аналогичных наград, похожих на потемневшие серебряные вазы были составлены, как попало в углу свободном от книг.
– Не твоё дело. И не фиг лапать чужие вещи! – неожиданно разозлившись, ответила я, отбирая и старательно запихивая на место свидетельство моих былых спортивных побед.
– Да нет, просто не часто такой класс встретишь. Уж я в этом кое-что соображаю, – смущённо ответил гость, обескураженный моей резкостью. Присев на диван, болезненно взвизгнувший пружинами, Володя молча продолжал пить пиво. Было заметно, что он о чём-то крепко задумался.

А Лёшкина фотка никак не желала находиться. То и дело попадались под руку фотографии бабушки в кофточке со стоячим кружевным воротничком, деда, склонившегося над толстым фолиантом, мамы в штормовке и вязаной шапочке, разбиравшей какие-то черепки, и, наконец, меня самой, в нарядном платье с большим бантом в волосах, но с обиженно надутыми губами.

Неожиданно наткнувшись на фотографию Дениса, я некоторое время молча созерцала её, а потом начала рвать на мелкие кусочки, превращая его ненавистно красивое лицо в горстку ничего незначащих и ничего не говорящих бумажных обрывков. Потом я отнесла остатки растерзанного снимка в туалет, выбросила в унитаз и, испытывая садистское удовлетворение, спустила воду.

В комнату я вернулась, значительно повеселев, и тут же заметила, что мой незваный гость, переместившись с дивана на ковёр, поближе к вытащенному из серванта ящику с фотографиями, внимательно рассматривает какую-то бумагу. «Бумагой» оказался мой диплом за победу в региональных соревнованиях по пулевой стрельбе каким-то непостижимым образом попавший в коробку со снимками.

– Так ты у нас оказывается ценный кадр… Вот бы уж никогда не подумал. А с виду такая сопля, – не скрывая удивления, протянул он.
– Сам ты сопля, и ещё наглец редкостный. Вваливаешься без приглашения, суёшься, куда не просят. И вообще, шёл бы ты отсюда, – закричала я, в ярости наступая на гостя, и в этот миг, желая одного, чтобы он навсегда исчез из моей квартиры.
Однако, вместо того, чтобы обидится, Володя неожиданно рассмеялся. Да и моя злость внезапно испарилась, поскольку я и сама осознала комичность ситуации. Своему гостю я не доставала даже до плеча, и, вероятно, была похожа на воробья, агрессивно наскакивающего на каменную глыбу.

– Ну ладно, ладно, извини, сдаюсь, – примирительно поднимая руки, сказал Володя, – не хотел тебя обидеть. Просто как-то отвык уже с вашей сестрой общаться. Удивила ты меня. Я сейчас уйду. Только, знаешь, если совсем хреново станет, бери эти свои цацки, – он кивком указал на диплом, – и дуй в ту контору, что я тебе вчера показал. Там тебе могут с работой помочь.

– Киллершей что ли? – ехидно осведомилась я.
– Ну, зачем ты так? У нас никто с криминалом не связывается. А по контракту могут найти вариант. Может, инструктором, например, или ещё что-нибудь в этом роде, – задумчиво добавил он, но тут же уточнил:
– Только горячку не пори. Это только если совсем всё погано будет складываться. А то, знаешь, наши могут не посмотреть, что женщина и в самое пекло сунуть. Обещаешь не спешить?
– Ты бы ещё сказал: «Поклянись», – тронутая серьёзностью его тона, но по-прежнему ершисто ответила я, а потом добавила:
– Не беспокойся, не побегу я в ваш «шараш монтаж». А теперь давай, топай отсюда. Без тебя голова трещит. Счастливо, как говорится. Фотку я всё равно сегодня не найду.

Внезапно посетившей меня мыслью о том, что и самого Лёшу искать бесполезно, я суеверно решила не делиться, испугавшись, что высказанная вслух, она материализуется.
Однако, проводив гостя до двери, я неожиданно для себя сказала:
– Тошно мне, понимаешь? 
– Я, как собака, всё понимаю, только сказать не могу. Ты уж, давай, держись.
Тряхнув на прощанье мою вялую руку, он бодро затопал вниз. Вскоре я услышала, как громко захлопнулась за ним тяжёлая дверь нашего старинного подъезда.

К вечеру выяснилось, что на сегодня это был не последний визит гостей в  мою квартиру. Не прошло и пары часов, как звонок опять требовательно и настойчиво затренькал у двери. Резонно рассудив, что это вновь пожаловал назойливый Володя и, медленно закипая, направилась я к двери, заранее решив раз и навсегда отшить назойливого визитёра. Однако, к моему удивлению, на пороге стояла давняя подруга бабушки Анна Андреевна. В старомодной коричневой шляпке и бежевом ворсистом пальто баба Аня была похожа на гриб боровик. В руке гостья держала большую, и судя по виду, довольно увесистую авоську.

С Анной Андреевной мы не виделись со дня похорон бабули. Первое время она настойчиво звонила мне, спрашивала, как мои дела, на что я односложно отвечала, что нормально. Правда, как-то незаметно, она всё равно ухитрилась вытянуть из меня, что институт я бросила и теперь пытаюсь найти работу. Потом звонки прекратились, а я, признаться, не особенно расстроилась. Просто исчез из моей жизни ещё один человек, который связывал меня с прошлым. Ну, да и бог с ним.
– Второй день тебе не могу дозвониться. Где шляешься-то? – не поздоровавшись, строго спросила Анна Андреевна. И, не дождавшись ответа, принялась деловито пристраивать на вешалку пальто, сурово оглядывая запущенную прихожую.

– Телефон у меня не работает, баб Ань, – смущенно промямлила я, чмокнув гостью в твёрдую, холодную щеку.
– Ладно, – несколько смягчившись, сказала Анна Андреевна и скомандовала:
– Сумку на кухню тащи, а то я все руки оборвала, едва допёрла. Как думаешь, легко в моем возрасте на другой конец города такие тяжести носить?
Я молча подхватила, будто набитую кирпичами авоську, и зашлёпала на кухню, с трудом водрузив её на стол. Одышливо сопя, туда же вплыла и Анна Андреевна, мигом заполнив своим объёмным телом всё небольшое пространство между столом и холодильником.

– Стыдно тебе, девочка. Совсем старуху забыла. Ты ведь мне не чужая. Помнишь, сколько я с тобой нянчилась, когда матери не стало, – продолжала выговаривать баба Аня, выгружая из сумки продукты: банки с вареньем и солёными помидорами, пакеты с домашними пирожками, бутылку с тёмно-красным «Кагором» и превеликое множество разной другой снеди. При этом она всё также неодобрительно оглядывала кухню, запущенный вид которой знающему человеку незамедлительно сообщал, что если в помещении осмелится поселиться какая-нибудь глупая мышь, то в самое ближайшее время суждена ей бесславная смерть от голода.

Сама я уже давно привыкла к «перекусам» на ходу, и все мои кулинарные изыски сводились к заварке супа из пакетика. Теперь даже странным казалось, что когда-то я любила готовить. И волшебными были те предпраздничные вечера, в которые мы вместе с бабушкой колдовали на кухне, изобретая какое-нибудь особенное блюдо. Теперь мне казалось верхом нелепости печь для себя ватрушки или лепить пельмени. Да и аппетита не было. Почти механически проглатывала я купленные по дороге «хот-доги», совсем не ощущая их вкуса.

– Да, совсем ты, девочка, исхудала. Вон щёки провалились, – со смесью сочувствия и неодобрения сказала Анна Андреевна.
Я ничего не ответила, потому что уже успела привыкнуть к тому, что окружающие почему-то в последнее время стали смотреть на меня именно так.
– Я ведь что приехала то? Сегодня ведь полгода Наталье Павловне. Помянуть надо, а то не по-людски получается. Да вижу, ты забыла совсем, – вздохнув, констатировала  Анна Андреевна.
– Да, конечно, надо, – вяло поддержала я, не сочтя нужным объяснять, что о бабушке помню каждую секунду, и что ни на мгновение не отпускает меня грызущее чувство вины перед ней. Но при этом я не видела абсолютно никакого смысла в каких-то посиделках, и тем более нелепыми казались мне привязки воспоминаний к определенным датам.

Мы молча выпили по рюмке «Кагора», и я вместо ожидаемого тепла, ощутила удар такой воющей, убийственной тоски, что всё вокруг закачалось, словно во время шторма. И откуда-то издалека, из другого измерения, из другой жизни зажурчал спокойный и рассудительный голос Анны Андреевны:
– Вижу, что перебиваешься с хлеба на воду. Нельзя так, Ирочка. У тебя вся жизнь впереди, нужно как-то эту полосу чёрную пройти. Это только кажется, что боль никогда не пройдёт, а время, оно всё лечит.

«Меня не вылечит! – хотелось крикнуть мне, – потому что я предательница! И лишь я одна об этом знаю, и никогда себе этого не прощу! Никогда!» 
Но ничего этого я не сказала доброй Анне Андреевне, и лишь стиснув зубы,  молча кивала в такт её закруглённым и ничего не значащим для меня фразам. А она между тем продолжала:
– Я вот что подумала. Давай я тебе квартирантов найду. Комнаты-то у тебя пустуют. А чего им зря пылиться? А тут и деньги будут, и веселее жить станет. Мужиков одиноких не нужно тебе. Вдруг пьяницы или бабники какие попадутся. А вот семья поприличнее – дело хорошее. Я у людей поспрашиваю, может, порекомендуют кого. Как ты на это смотришь?
Я автоматически кивала в такт фразам, смысл которых с трудом доходил до меня. Да, деньги нужны, просто позарез нужны… Но как пустить в комнаты, где жили раньше бабушка, мама, дед, где стояли нетронутыми их вещи, совершенно чужих людей?! Господи, ну что же делать? Неужели суждено мне вновь совершить предательство? Я не хочу!!!

– Телефон-то, небось, за неуплату выключили? – полувопросительно, полу утвердительно сказала Анна Андреевна и продолжила:
– Живёшь впроголодь. За квартиру чем платить будешь? А так поживёшь некоторое время, потом, глядишь, работу найдёшь или в институте восстановишься. Диплом он тоже на дороге не валяется. Комнаты большие. Цену за них можно хорошую запросить. А у тебя своя собственная останется, отдельная. Так что никто тебе особенно и мешать не будет.

– Анна Андреевна, я не могу так сразу, я должна подумать, – пробормотала я, чувствуя, как сжимается в твёрдый холодный ком моя насмерть перепуганная душа.
– А что тут думать? Я так полагаю, что другого выхода и нет. Только вот нужно всё в порядок привести. Вещи лишние в кладовку снеси. Из мебели что получше выбери и к себе переставь. Завтра же окна, полы – всё вымой. Занавески сними прямо сейчас, я домой заберу, постираю.

– Что вы, не надо, я сама… Я потом, – от ужаса, что решение нужно принять прямо сейчас, меня начало подташнивать.
– Ничего не потом. Потом ты с голоду ноги протянешь. Я жизнь прожила, от меня ничего не скроешь, – строго сказала Анна Андреевна.
– Кстати, что ещё в стирку нужно, бельё там постельное, ты не стесняйся, давай. В наволочку сложи, потом поможешь мне до автобуса донести. Мне стирка теперь только в радость. Зять с дочерью на день рожденье импортную машинку подарили.
 
Так она всё сама делает: стирает, полощет, отжимает, – не скрывая восторженного удивления перед зарубежным техническим чудом, сообщила баба Аня и тут же решительно продолжила:
– Так, давай, пока не поздно, посмотрим, что и как. Я тебе так уж и быть помогу. Если всё в порядке будет, чисто, опрятно, то денег можно больше запросить, тебе они ещё ой как нужны будут, – резонно добавила она.

Словно загипнотизированная, на ватных, непослушных ногах ходила я за деловитой Анной Андреевной из комнаты в комнату. По её команде выгребала из бабушкиного шкафа вещи, увязывала их в узлы и перетаскивала в кладовку. При этом всё внутри у меня вопило от ужаса. Я знала, что из трусости и корысти творю святотатство, – ведь в этих комнатах, в этих вещах незримо присутствовали мои ушедшие родные, а я теперь, словно, изгоняла их тени вон.

– А что делать? Жизнь есть жизнь. Ушедших не вернешь. О себе подумать надо. Думаешь, Наталье оттуда легко смотреть, как ты тут себя изводишь? – привела последний аргумент Анна Андреевна, с тревогой всматриваясь в моё посеревшее лицо.
С перестановками и уборкой мы провозились до позднего вечера. В темноте я проводила притомившуюся бабу Аню на остановку и, загрузив в полупустой по вечернему времени автобус увесистый тюк с бельем, полумёртвая от усталости вернулась назад.

Когда загорелась в прихожей, слегка затемнённая матовым абажуром лампочка, мне на мгновение показалось, что я переступила порог чужой квартиры. Не решаясь пройти дальше и опасаясь, что вновь нахлынет на меня волна холодного ужаса, я осторожно прислушалась к себе и с удивлением поняла, что всё во мне молчит. Мне уже не было ни страшно, ни больно, ни одиноко. Правда, спокойствия тоже не было. Всю меня, до кончиков ногтей заполнили пустота и равнодушие. А потом, откуда-то из глубин моего подсознания всплыла странная мысль, что вместе с призраками прошлого из этой квартиры ушла и я сама. Непонятно откуда пришла и твёрдая уверенность, что жить здесь я больше не буду.

Часть 2 Странники войны

Глава 1

Эх, тоска-то какая! Тишина, опаляющий зной да сухой ветер, гоняющий по дороге пыльные смерчи и обрывки бумаги. Улицы военного городка, прозванного нами «Простоквашино» в это время пусты и безлюдны: кто-то отсыпается, кто-то отправился на рынок добывать продукты. Сама только что видела, как ребята на БТР поехали за пивом. А что? Хорошо, с ветерком и вид внушительный.
 
Огромная рыжая дворняга по кличке «Джохар» лениво улеглась неподалеку от меня и начала деловито выкусывать блох. Где-то вдалеке грохнул разрыв, а следом лениво застучали автоматные очереди. Далеко. Вот уж и замолкли. Можно не дёргаться и спокойно греться на солнышке. Это даже хорошо, что постреливают. В последнее время боюсь не выстрелов, а тишины. Стрельба-пальба означает, что часовые не спят, а, значит, никаких скверных неожиданностей ждать не приходится. Жить захочешь, начнёшь понимать, что к чему.
 
Кажется, что я уже вечность здесь. Ощущение такое, что вся жизнь моя прошла именно тут, среди развалин, в которых ещё живут люди. Люди, похожие на призраки, на собственные тени. С недавних пор я поняла, война – это аномальная зона, выпавшая из пространства и времени. Не может она не быть таковой, – ведь отбирая ежедневно жизни молодых, полных сил людей, эта земля заряжается отрицательной  энергией. Каждый, кто попадает сюда, начинает испытывать на себе её воздействие: мается человек, места себе не находит, но не может понять, что с ним такое творится.

Зона по-разному влияет на людей: смотришь, один уже не может обходиться без водки, другой стал не в меру агрессивен, а третий впал в депрессию и не способен выбраться из омута разъедающих мыслей. Только очень немногие сильные и мудрые люди проходят эту зону без видимого ущерба для себя. А Город продолжает жить странной, ирреальной, призрачной жизнью. То, что в обычном мире – абсурд, здесь становиться нормой. Дети на улицах играют гильзами, бабки под обстрелом ухитряются прошмыгивать между домами в поисках воды и съестного. А потом появляются свежие могильные холмики в самых неподходящих местах: в парках, на городских газонах и детских площадках. Там находят последнее успокоение бедолаги нарвавшиеся на шальную пулю, растяжку или осколок снаряда.
 
Как-то покормили мы у себя на кухне совсем старенькую бабулю. Ела она неторопливо, аккуратно и будто через силу.
– Почему не уезжаете, бабушка?
– А зачем? Куда я на старости лет подамся? Никого у меня нет. Все, что были, тут похоронены, – спокойно ответила бабка, поправляя старый шерстяной платок.  Потом опрятно вытерла губы и заковыляла прочь. Помню, как царапнула меня по сердцу нездешняя отрешённость, застывшая на её лице. Себя вдруг захотелось пожалеть, глупую, суетную, бестолковую, а не эту старуху, исполненную какой-то неземной мудрости.

В последнее время сама я живу, как во сне. Никак не могу осознать, что всё это происходит со мной. Всего полгода я здесь, на этой странной войне. В моей старой квартире теперь прочно обосновалось семейство Иванихиных. Илья Николаевич – глава семьи, мужчина лет сорока, ещё до моего отъезда разгуливал по комнатам в застиранной майке, плотно обтягивающей его круглое пузцо. Он по-хозяйски передвигал мебель, прибивал вешалки, прилаживал шпингалеты на облезлые оконные рамы. Его супруга бесцветная костлявая Марьяна шныряя повсюду, как крыса, что-то мыла, тёрла. В ванной теперь постоянно мокло белье, а на кухонной плите кипели огромные кастрюли и скворчали сковородки – глава семьи любил поесть.
 
С квартирантами мы почти не общались, просто кивали в знак приветствия, если приходилось столкнуться возле мест общего пользования. Я понимала, что моё присутствие просто терпели, но не более. Меня такое отношение почему-то не удивляло, и я не могла понять, как  получилось, что хозяевами в моей квартире вдруг стали эти чужие люди.

Иванихины заплатили мне за месяц вперёд, так что денег мне теперь хватало, тем более, что я абсолютно не представляла, на что можно потратить казавшуюся мне огромной сумму. Ничего не хотелось: ни новой красивой одежды, ни даже вкусной еды. Как-то раз, проходя мимо парфюмерного магазина, я зачем-то купила флакон дорогих французских духов. Запах опротивел мне в тот же вечер. Я спрятала их подальше в шкаф, ругая себя за глупость и неуместное транжирство.

Однажды днём, бесцельно бродя по городу, я зашла в полуподвал, адрес которого дал мой странный знакомец Володя. Всё решилось неожиданно быстро. Я подписала какие-то бумаги, побывала на медкомиссии, ездила на полигон за городом. Не прошло и двух месяцев, как  я  оказалась в совершенно в другом мире. Казалось, что грузовой АН-2, превратившись в космический корабль, забросил меня на другую планету.

Мой отъезд никого не огорчил.  Анне Андреевне я сказала, что нашла работу и уезжаю в командировку, возможно на несколько месяцев. Сообщила я ей это по телефону в самый последний момент, чтобы не дать возможность прийти и выведать подробности. Иванихины же с трудом скрывали свою радость от того, что я избавляю их от своего унылого присутствия.

А теперь через полгода вся прежняя жизнь стала казаться сном. Будто и не было её. Странно, всего шесть месяцев… Целая жизнь, которую можно приравнять к единому мигу. Теперь мне кажется сном и первый день на этой странной земле, когда в аэропорту мы волонтеры-новобранцы, измотанные долгим перелётом, впихивались в раздрызганный, грязно-зелёный «Кавзик».
 
Во время полёта мы утешались предусмотрительно прихваченным пивом, – головы у всех гудели после прощальных гулянок. На построении хмурый полковник,  неприязненно взглянув на наши помятые, похмельные физиономии, коротко сказал, что «пьянства и ****ства в подразделении не допустит, а у кого бананы в ушах, пусть пеняют на себя». Потом он долго и нудно втолковывал, что в случае обстрела и остановки колонны, необходимо прикладами выбить стёкла в автобусе и  выпрыгивать из окон, рассредоточиваясь вдоль дороги, а не пытаться выскакивать в дверь на радость снайперам. Мы нетерпеливо ждали, когда же он, наконец, заткнётся. Хотелось поскорее добраться до места, осмотреться, обжиться, отдохнуть. Порывы ледяного ветра швыряли в лицо хлопья колючего снега. С похмелья меня подташнивало и очень хотелось пить.

Дорога, казавшаяся бесконечной, петляла по полям через лесополосы и заброшенные хутора. Разговаривать никому не хотелось, тем более, что мы почти не знали друг друга. Ребята, с которыми я выезжала на полигон и успела подружиться, уехали раньше. Женщин в последний момент почему-то тормознули, и, признаться, нет ничего гаже непредвиденных задержек, когда настроение уже вполне «чемоданное».
 
В ночь перед отъездом, я пила коньяк и плакала. Иванихины, старались не попадаться мне на глаза, но втихомолку шептались, выражая радость, что «эта кислая неряха уезжает». Слушая за стеной их шепелявые голоса, я не находила в себе сил даже разозлиться.

Уже на следующее утро я грузилась в транспортный самолёт, прислушавшись к себе, я с удивлением поняла, что от воющей пустоты не осталось и следа. Более того, во мне, словно шампанское кипела и пузырилась радость. Старая бестолковая жизнь, оглушающая тишина квартиры, тоска и одиночество вдруг отступили  в прошлое, став бесплотными тенями. Хотелось поскорее найти своих ребят: Олега, с которым мы в паре работали на тренировках, мрачного медведя Сережку, который обучал меня азам маскировки. 

Мотор автобуса неожиданно разразился чахоточным кашлем и заглох. Водитель, злобно матерясь, полез под капот. Поняв, что остановка надолго, мы вытряхнулись на улицу, с удовольствием разминая затёкшие ноги. Кто-то закуривал, другие без стеснения пристраивались в сторонке по малой нужде. Мимо, завихряя на дороге позёмку, проносились колонны.

Было уже часов шесть вечера, и ранние зимние сумерки успели окутать землю. В небе неясным пятном белела луна. Злой февральский ветер гремел на крышах оборванной жестью и гнал по мёртвым, пустым улицам пакеты, обрывки газет и пыль, перемешанную с колючим снегом. Высотные дома темнели безжизненными глазницами окон, и лишь в некоторых виднелся синеватый свет газовых горелок.

От колонны мы безнадёжно отстали. В городе водитель, плохо знавший маршрут, долго и бестолково плутал по улицам, то и дело,  натыкаясь на завалы. Где-то раздавались крики, стрельба, время от времени небо освещалось разноцветными звёздами ракет. Двигаться дальше вслепую стало небезопасно. Маленький грязноватый капитан, оказавшийся самым старшим в нашей команде, велел остановиться у полуразрушенного дома и выслать вперёд пешую разведку.

Ребята ушли, шаги их вскоре умолкли, и над городом повисла странная, вязкая тишина. Мне даже на мгновение показалось, что я внезапно оглохла. Вдруг стало до дрожи холодно, то ли от ледяного ночного ветра, то ли от внезапно подступившего страха. Набросив на плечи бушлат, я отошла в сторону и закурила. Из ближайшего подвала тянуло гниловатой сыростью, к которой примешивался удушливый запах тлена.
 
Над искорёженными остовами ближайших домов медленно плыла теперь уже очень яркая, ослепительно  белая луна. Тихая, морозная ночь казалась не уместной и чужой  в этом богом забытом месте. Я глотала, отдававший горечью, сигаретный дым, старательно пытаясь придавить в душе поднимавшуюся тревогу. Почему-то вдруг вспомнилась мне опять бабушка Ната.

Перед отъездом я долго сидела у родных могил. Смотрела на фотографии бабули и деда, выщипывала на осевших холмиках редкую, жухлую траву. Тоска была такая, что за счастье бы почла лежать рядом с ними, а не мотаться по белу свету, словно сорвавшийся с ветки сухой лист.

Я думала о бабушке, но леденящий страх не отступал. Стало казаться, что ночной мрак сгущается и крадётся сюда, чтобы задушить всё живое. Мне очень  захотелось стать маленькой, незаметной и забиться в самую тёмную щель, чтобы лежать там без движения до самого рассвета, но я лишь поудобнее устроилась в нише оконного проема и, пытаясь успокоиться, вытянула из пачки следующую сигарету.

Зелёный сноп огня неожиданно возник на том самом месте, где стоял наш утомлённый долгой дорогой ветеран-автобус. Горячая волна швырнула меня в пустоту. Словно в страшном сне летела я в чёрную бездну, тщетно пытаясь найти опору. Разрывающий барабанные перепонки грохот ворвался в уши и заполнил болью, ставшее ватным тело.

Очнулась я от холода и тишины. Первым ощущением стала знобкая сырость кирпичной стены, в которую я почти уткнулась носом. Пошевелиться было страшно. Казалось, что любое движение отзовётся болью в моём изорванном теле. Я осторожно пошевелила пальцами, подвигала ногами и, наконец, заставила себя встать. Как ни странно, мне это удалось. Кроме назойливого звона в ушах и покалывающей боли возле предплечья, я не почувствовала никаких неприятных ощущений. Осторожно ощупала себя, всё ещё не веря, что руки, ноги и голова у меня на месте. Страх холодной волной перекатывался где-то возле сердца, но постепенно и он уходил прочь. Из темноты окружавшей меня, бледным, светлым пятном проступало окно. Присмотревшись, я вскоре поняла, что нахожусь в каком-то подвале.

Нужно было выбираться. Спотыкаясь о кучи мусора, я стала искать выход. При этом меня преследовала назойливая мысль о том, что всё это в моей жизни уже когда-то было. На улице всё также ослепительно ярко светила луна. Пред входом в подвал темнел искореженный остов бедного «Кавзика».

Впрочем, бедным был не только ветеран-автомобиль: к тревожному запаху горелого металла ощутимо примешивался другой, тошнотворный и тягучий, – запах крови. Вокруг, похожие на кучи тряпья валялись трупы. Почему-то я была совершенно уверена, что это именно трупы, а не раненные или спящие люди, хотя раньше мне почти не приходилось соприкасаться со смертью. Люди, жившие рядом, конечно, иногда умирали от старости или болезней. Но чтобы вот так! Я молча кусала  пальцы, чувствуя, что в горле застрял ком страха, холода и тошноты. Он засел там колющей болью и никак не хотел выйти наружу ни рвотой, ни рыданьями. Я присела на кучу щебня, тихонько подвывая, как брошенная хозяевами дворняга. Даже страх притупился. В тот момент мне было абсолютно всё равно, что будет дальше.

Глава 2

Над Городом стояла луна. Её бледный свет графически очерчивал израненные контуры домов. Я пробиралась по улице, усеянной битым стеклом и осколками кирпича, стараясь держаться теневой стороны. К свежему морозному воздуху ощутимо примешивался  древний, тревожный запах развалин. Казалось, Город вымер. Лишь изредка где-то вдалеке щёлкали одиночные выстрелы, но после пережитого вечером кошмара, они меня больше не пугали.

Бинты и промедол, обнаруженные в аптечке у разбитой машины оказались как нельзя кстати: рука, слегка поцарапанная выше локтя осколком, болеть перестала, кровотечение прекратилось, а в голове поселилась празднично-звенящая прохладная легкость. Временами меня словно накрывала невесомость, казалось, что я иду, не касаясь ногами земли. Чувство реальности утратилось, и разрушенный Город стал похожим на декорацию к какому-то сюрреалистическому фильму.

Старуха возникла ниоткуда. Удивительно легко шла она по самому центру улицы. Вскоре при ярком свете луны я даже смогла рассмотреть её опрятный белый платок, ватник, длинную тёмную юбку и суковатый посох в руке. Странная бабка шла прямо на меня и что-то говорила, но слов разобрать я не смогла. В голове промелькнула мысль, что старуха наверняка сумасшедшая. Впрочем, мудрено было не свихнуться в этом аду.

В растерянности я остановилась, спрятавшись в тень, полагая, что бабка пройдёт мимо, но она подошла совсем близко и погладила меня по щеке удивительно тёплой и душистой рукой. Сразу стало спокойно, растаял в груди ледяной ком страха и ненависти. Теперь я смогла разобрать слова, которые говорила мне странная ночная путешественница: «Всё будет хорошо, деточка. Всё будет хорошо».

В этот момент я ничего не смогла ответить ей, чувствуя, что сейчас горько заплачу, уткнувшись носом в её заношенный ватник…Но бабка, точно не заметив моего состояния, спокойно пошла дальше. Когда я оглянулась, её уже не было. Пустую улицу, залитую лунным светом, пронизывал морозный ветер, а дома по-прежнему отбрасывали на землю густые чёрные тени, напоминающие разлитую по земле тушь.

Я тихо стояла, прижавшись к ближайшей стене, радостно ощущая разливавшееся внутри блаженное спокойствие. Ну, конечно, как же я сразу не поняла! Баба Ната бережно хранила маленький образок, совсем не похожий на другие иконы. На нём старушка в белом платке и ватнике стояла на фоне покосившихся крестов заброшенного кладбища. Когда я была маленькой, Ната рассказывала мне, что деда во время войны спасла вот эта самая, изображённая на иконе Блаженная Ксения. В дымящейся от разрывов Праге, в развалинах дома, где держал с другими бойцами оборону мой совсем юный тогда дед, появилась неожиданно такая вот старушка в белом платке. Постояла, посмотрела  и сказала: «Уходите отсюда, мальчики!» И исчезла.

Едва успели солдаты, благоразумно послушавшиеся совета, уйти, как в то самое место ахнул немецкий снаряд. Позже старые люди объяснили деду, кто к ним тогда приходил. Баба Ната купила после войны в церкви образок и бережно его хранила. Куда он потом пропал? Может, так и лежит в квартире, среди бабушкиных вещей? Подумать только, мне даже не пришло в голову отыскать его и взять с собой в эту скорбную дорогу войны, которая ещё неизвестно куда меня заведёт!

Спотыкаясь о кучи битого кирпича, я медленно тащилась по тёмной улице. Мысли в голове прокручивались тоже медленно и то и дело спотыкались. Наверное, нужно попасть в серьёзную передрягу, чтобы понять, насколько хрупка человеческая жизнь, и как глупо мы её растрачиваем. Словно кто-то сильный и злобный подталкивает настойчиво к краю пропасти. И что тут странного, если там, где царит Смерть, начинают происходить непонятные необъяснимые вещи? Пред началом войны в Карабахе в развалинах старой армянской церкви многие видели плачущую призрачную женщину в белом. Объяснить происходящее тогда никто не смог, но люди к мистике совсем не склонные подтверждали с уверенностью – женщина была.

Команда «стоять» прозвучала не громко, но достаточно жёстко. Её весомо подтвердил звук лязгнувшего затвора. Приглядевшись, я рассмотрела двух высоких парней в пятнистых куртках, наставивших на меня автоматы. Я стояла неподвижно, хорошо понимая, что сделай я хоть движение, сдуру могут и выстрелить. Объясняй потом через спиритическое блюдечко, что ничего плохого не замышляла. Интересно, чьи они – наши или та сторона? Голос звучал вроде без акцента, но это утешало мало – в своё время все ходили в одни те же школы, и, соответственно, хорошо говорили по-русски. Форма тоже не поймёшь - не разберешь. Чёрт, как же я их так глупо прохлопала? Увлеклась мыслями о мистике и вот из меня самой эту самую мистику сейчас и сделают…

– Мальчики, я хорошая и совершенно безвредная, – как можно жалостнее сказала я.
– Безвредные здесь по ночам не шляются, – резонно заметил один из парней, но автомат немного опустил.

Я с облегчением поняла, что это все-таки наши. Хотелось, броситься им на шею, обнять, расцеловать, но на такое бурное проявление радости я не решилась.
Мы долго спускались вниз, петляя по лабиринтам подвалов. Провожатые шли уверенно, а я то и дело спотыкалась на усыпанных обломками разбитых лестницах. На одном из поворотов я довольно сильно стукнулась плечом о стену. Наспех замотанная бинтом рука немедленно отозвалась колющей болью. В глазах потемнело, ноги перестали слушаться, и мне очень захотелось упасть прямо на пол, закрыть глаза и заснуть.

Свет коптилки, сделанной из снарядной гильзы, показался мне ослепительно ярким. Некоторое время я стояла и бестолково щурилась, безуспешно пытаясь хоть что-то разглядеть. На мгновение мне показалось, что стены подвала раскачиваются и швыряют в меня снопы зелёных искр. Пальцы на раненной руке онемели, и я принялась их растирать, пытаясь вернуть чувствительность.

– Ирка, ты откуда здесь? – раздался из темноты удивлённый голос.
Да, точно, спецназ. Кажется, с кем-то из них мы пару раз пересекались на полигоне на зачётных стрельбах. Однако мне действительно пока везёт – сразу попала к знакомым, не нужно доказывать, что не верблюд. Усталость окончательно захлестнула меня, мне показалось, что ещё секунда, и я позорно хлопнусь в обморок.

– Ребята, я вам потом всё расскажу. А сейчас просто сил нет. Спать, ладно? – жалобно бормотала я.
Мужиков этих, видимо, удивить было сложно. Да и мой замотанный вид, наверняка, говорил сам за себя. Мне мигом освободили какие-то ящики в углу, застелив их бушлатами, и я тут же упала на эту импровизированную постель.
– Подожди, а с рукой что? – донёсся из темноты встревоженный голос.
– Всё нормально, потом… Сейчас спать, ладно? Спать…– с трудом ответила я, проваливаясь в темноту сна. Какая-то добрая душа заботливо укрыла меня бушлатом. От мехового воротника пахло потом, порохом, табаком и едва уловимо каким-то одеколоном. Что-то очень надёжное и успокаивающее было в этом мужском запахе, словно я, после долгих странствий и скитаний, вернулась туда, куда должна была вернуться…

Глава 3

«Остался один Юдхиштхира, погибли все его спутники…» Это из древнеиндийского эпоса. Горе и одиночество героя «Махабхараты» мне сейчас приходится испытывать на собственной шкуре. Вся ранее выстроенная схема прибытия и начала службы рухнула в одночасье. Уже с первых шагов война закрутила меня, как гигантский водоворот и, не особенно церемонясь, швырнула, словно щепку, на пустынный берег.
Впрочем, «Фаворит», как я смогла убедиться, был конторой серьёзной, умевшей предусматривать возможные военные метаморфозы на несколько ходов вперед. То, что первоначально казалось мне абсолютно ненужной перестраховкой, в итоге помогло зацепиться на новом месте. Впрочем, обо всём по порядку.

Когда я немного пришла в себя после пережитых потрясений, устройство моей дальнейшей судьбы показалось мне, не знакомой с обстановкой в Городе, делом простым. Необходимо было лишь связаться с подразделением, в котором я, согласно контракту, должна была проходить службу в качестве инструктора по стрельбе и переправить меня туда. Но тут всё запуталось.
 
Как выяснилось, никакой координации действий между подразделениями, действующими в Городе, не было. Даже рации внутренних войск, армейцев и сводных отрядов милиции работали на разных частотах. Кто и какой участок города контролирует, нередко являлось тайной за семью печатями. Временами эта чудовищная несогласованность выливалась в масштабные трагедии. Армейская артиллерия, получив не точные координаты места нахождения противника, с упорством, достойным лучшего применения, начинала бить по позициям своих. Командиры пострадавших при обстрелах подразделений и «боги войны» – артиллеристы потом до хрипоты  срывали голос, выясняя отношения.

Впрочем, неизбежные в таких случаях потери неизменно списывались на боевые действия. Я, представлявшая войну, как  строгую, чётко продуманную систему пришла в полную растерянность. Уже через несколько дней пребывания в этом аду мне стало казаться, что какой-то злой волшебник перемешал людей, как фигуры на шахматной доске, безжалостно калеча судьбы и отнимая жизни.
С огромным трудом, наконец, удалось выяснить, что казачий батальон, в который я была направлена «Фаворитом», неделю назад выведен из Города для переформирования, и теперь нужно ждать военной колонны, направляющейся в нужную сторону, поскольку добираться туда в одиночку было самоубийством.

Ничто так не выматывает на войне, как ожидание. В приютившем меня спецназе я чувствовала себя нахлебницей. Более того, всё труднее было оставаться сторонним наблюдателем, когда другие воюют. Спецназовцам, часто менявшим место дислокации, было совсем не с руки таскать меня с собой. Напрямую об этом мне не говорили, но эта печальная истина угадывалась в прохладном ко мне отношении. Сама я тоже понимала, что женщина на птичьих правах находящаяся в военном подразделении выглядит, по меньшей мере, подозрительно. Но я полностью растерялась в опасной и непривычной обстановке. Мне очень хотелось, чтобы кто-то сильный и знающий взял меня за руку и решил мои проблемы, но нянчиться со мной никто не собирался. Всё чаще, чувствуя себя покинутой и одинокой, я тихонько плакала где-нибудь в углу. Нет, совсем не так я представляла себе войну…

Вдоволь нажалевшись себя, я решила задействовать один из запасных вариантов, предложенных незадолго перед отъездом  сотрудниками «Фаворита». Мне нужно было отыскать в штабе Объединенной группировки некого Владимира Алексеевича Шацкого, посвященного в «фаворитские» дела, и попросить помощи у него.

Командир спецназа майор Игорь Волков вздохнул с облегчением, когда я сообщила ему о своих планах и попросила помочь мне добраться до штаба. В пригород, где располагалось руководство группировкой, спецназовцы выезжали достаточно часто, чтобы решить вопросы со снабжением продовольствием и боеприпасами.
 
В штаб мы выехали рано утром на шустром «уазике» без опознавательных знаков. Впереди, поднимая облако морозной пыли, и тяжело ревя двигателем,  шёл «Урал», загруженный пустыми канистрами для воды и бензина.

Глядя в окно машины на пустынные улицы Города, я почувствовала, как меня охватывает панический страх перед этими жуткими развалинами. Моя фантазия и ужас, пережитый в первый день, сыграли со мной злую шутку. Я в красках представляла себя, как в наш беззащитный УАЗ целится из пустого оконного проёма вражеский гранатометчик. До мельчайших подробностей видела я, как машина мгновенно превращается в факел пламени. С огромным трудом мне удалось отогнать страшное видение. И всё же треск огня и запах горелого мяса продолжали преследовать меня.

– Тебя что, укачало? – слова доносятся, словно издалека,  и я не сразу могу понять, что адресованы они мне.
– Укачало, говорю? – вновь повторяет, сидящий рядом со мной на заднем сидении светловолосый широкоплечий Славка. Игорь, как старший машины, сидит спереди. Он тоже поворачивается ко мне и окидывает мою кислую физиономию испытывающим взглядом. Мне кажется, что в глубине его тёплых карих глаз плещутся весёлые искорки.

– Нет… То есть, да, – не сразу нахожу я нужный ответ, молясь только об одном, чтобы мужчины не заметили, что я трушу, и что мой страх настолько силён, что я готова прямо сейчас выскочить из машины и мчаться со всех ног к ближайшей канаве, к ближайшему подвалу, чтобы спрятаться там, сжавшись в комок дрожащей плоти, в которую не смогут попасть осколки и пожрать жадное пламя.
– Жуйте «Орбит», в нём нет ни калорий, ни сахара, один ксилит, – Славка привычным движением поправляет лежащий на коленях автомат и извлекает из кармана упаковку жвачки.

Дрожащими руками я хватаю пластинку и никак не могу справиться с обёрткой. Тело мое покрывается липким потом, я задыхаюсь от жары, несмотря на ледяной ветер, бьющий из неплотно прикрытого окна автомобиля.
– Потерпи, скоро будем на месте, – спокойно говорит Славка. Я же лихорадочно киваю в ответ, стараясь унять предательскую дрожь.
– Ты что, сестрёнка, говорить разучилась? – беззаботно продолжает болтать мой спутник.

– От временной немоты есть одно отличное патентованное средство. Рассказываю из личного опыта. У нас забавный случай был. В Таджикистане в горах задержали мы двоих духов. Экзотические кадры: поверх дранных ватных халатов пулеметные ленты обмотаны, за плечами наши «калаши», а на головах чалмы, куда ж без них? Здоровенные мужики и грязные, как черти. Запашок от них, как от стада верблюдов. Видимо, разведчики афганские случайно на нашу засаду вышли. Пытаемся допросить. Вдруг рядом целый отряд шляется таких же морд? А они не в зуб ногой, молчат, жестами показывают, что не понимают.

Что тут будешь делать? Повели на ближайшую заставу, там парень служил – таджик. Мы его, в случае необходимости, как переводчика использовали. Идти тяжело, солнце в глаза бьёт. Тропинка узкая, скалы вокруг, обломки камней. На одном из поворотов один из пленных, тот, что постарше, прыгнул за валун и ломанулся, как лось, прямо через кустарник к гребню скалы. Ещё не много и ушёл бы. Они же в горах каждую тропинку знают, хрен достанешь. Ну, а нам что? Влепили по нему сразу из шести стволов. Очередями ему голову снесло. И вот, представь, тишина, только река внизу, в ущелье шумит, а башка туда падает. И слышно, как череп о камни бьется. Один в один как мяч пинг-понга…

– Ты сказал, что история забавная… Я не совсем поняла, где нужно смеяться? – с трудом выдавливаю я, представив в деталях эту жуткую сцену.
– А я ещё не закончил… Забавное потом началось, когда второй дух, увидев всё это, заговорил чисто по-русски, лучше, чем мы с тобой. Причем так бойко заговорил, что остановить было невозможно. Всё рассказал: и про отряд, перешедший границу, и про караван с наркотой, и про склад с оружием. На неделю потом нам работы хватило, даже подкрепление пришлось вызывать…
– Не пугай девчонку, – задумчиво хмыкнув, говорит Игорь, – она и так зелёная вся…
– Кто пугает? Я пугаю?! – возмущается Славка, по-видимому, оскорблённый в лучших чувствах, – нормальная история.

Славка обиженно замолк, за что я была ему очень благодарна.
Нет, никогда мне не понять этот своеобразный юмор военных. Неужели война настолько притупляет чувства, что даже в смерти можно увидеть забавные моменты?
К счастью, дороги даже на войне имеют свойство рано или поздно кончаться. К штабу группировки мы добрались спустя два часа без особых приключений.

Перед тем как отправится по делам, Игорь внимательно посмотрел мне в глаза и спокойно сказал:
– Думаю, тебе незачем здесь оставаться. Попроси, пусть отправят домой. Это будет для всех лучшим вариантом.
Тут же я почувствовала, как к моим щекам мгновенно прилила краска: неужели он понял, что я отчаянно трушу? Неужели это было так заметно? Но тут же на смену стыду пришла злость: какое он имеет право вот так просто сбрасывать меня со счетов?! Да, мне тяжело, но я же женщина, в конце концов!!! Он просто обязан мне помочь, как-то утешить, а не выбрасывать, как бесполезную вещь.

– Я сама знаю, что для меня лучше, – злобно бросила я, изо всех сил захлопнув дверцу ни в чем не повинного «уазика».
– Поступай, как знаешь, вот только двери зачем ломать? – усмехнулся Игорь, забирая с сиденья папку с документами и не глядя больше в мою сторону.
Мужчины отправились получать продовольствие, а я занялась поисками полковника Шацкого. Хоть здесь мне немного повезло, поскольку полковник нашёлся достаточно быстро. Он оказался подтянутым, уверенным в себе мужчиной лет пятидесяти с легкой проседью в тёмных густых волосах.

– «Фаворит» – варвар, – барственно проговорил Шацкий, выслушав краткую историю моих злоключений, – разве можно таких хорошеньких девушек отправлять под пули? Я могу оставить вас, Ирочка, здесь, при штабе. Вы что-нибудь понимаете в компьютерах?
– Только на уровне пользователя, – слишком поспешно ответила я, и прибавила, – но я знаю машинопись и немного стенографию.

«А что? Может быть, это наилучший выход? – подумала про себя, – здесь не стреляют и не нужно мотаться по развалинам и подвалам, чувствуя себя зайцем в прицеле охотника».
– Будем считать, что договорились – Шацкий встал со своего начальственного кресла, не торопясь подошёл, словно успокаивая, положил тяжёлую горячую руку на моё плечо.
– Я думаю, – продолжил он, – со временем мы достигнем полного взаимопонимания. Бедная девочка, сколько тебе пришлось вынести, но теперь всё позади, я тебя не дам в обиду, – рука полковника, будто невзначай переместилась ниже.
 
Кажется, всё становится ясным. Полковник не стар, обладает приятной внешностью и столь же приятными манерами, облечён властью и, действительно, способен обеспечить мне защиту и  максимальный комфорт. Внезапно тоска захлестнула меня мутной волной. Вспомнился презрительный взгляд Игоря, который он бросил на меня ещё в машине, и во мне вновь закипела злость. Да неужели же я заехала к черту на рога, испытав столько ужасов, чтобы просто оказаться в чьей-то постели?! Почему во мне видят лишь глупую авантюристку, избравшую войну для любовных приключений?!

Злость на миг притушила мой панический страх перед развалинами, и я, осторожно освободившись от начальственной руки, сказала ровным голосом:
– Мне хочется служить в строевом подразделении. Я снайпер, а не секретарь-машинистка!
Шацкий слегка усмехнулся и сделал неопределенный жест рукой, который можно было истолковать как: «Ну, какой ты снайпер?» или «Не болтай чепухи, детка», и сказал голосом доброго учителя, вразумляющего бестолковую ученицу:
– Вы, по-видимому, плохо представляете, что вас ждёт. Но, хозяин – барин, не смею настаивать. Думаю, к вечеру я решу, куда вас направить.
– Я прошу оставить меня в спецназе внутренних войск. Они в Октябрьском районе находятся. Меня сюда привёз их командир, майор Волков.

Господи, что я делаю? Что говорю? Зачем мне этот спецназ?!
– Решим, детка, решим. Хотя, мое личное мнение – женщинам не место в строевом подразделении, тем более, в спецназе. Это вам не роль в оперетке со счастливым концом. Это грязь, много грязи. Впрочем, возможно, вы ещё передумаете. Я даже уверен, что передумаете.

На мгновение Шацкий представился мне демоном-искусителем, прячущим под бархатными перчатками стальные когти. Его мягкий голос убаюкивал, забирал силы, и я внезапно почувствовала, как напряжение последних дней наполняет тело свинцовой усталостью, отнимая решимость действовать.

– Не передумаю, – словно очнувшись ото сна, неожиданно громко сказала я, бросаясь в собственное решение, как пловец в ледяную воду. И  с удовольствием представила, как ошарашен будет этот супермен Игорь и его сверх крутые бойцы, когда я вернусь к ним на вполне законных основаниях. Я не вещь, от которой можно запросто избавиться, тут же забыв о её существовании. Я докажу, что могу быть с ними на равных. Неожиданно мне вновь стало жалко себя, такую хорошую и никем не понятую. Ну, что я буду делать в спецназе? Нужно отказаться, пока не поздно. И всё же упрямство и оскорблённое самолюбие перевесили слабые доводы рассудка.
– Не передумаю, – повторила я, чувствуя, как почва уходит из-под ног, и я неудержимо лечу в пропасть.
– Свободны, – сухо бросил полковник, и в голосе его явственно прозвучали отсутствующие ранее металлические нотки, – к пятнадцати часам подойдёте в кадры к капитану Зинченко, он займётся оформлением ваших документов. Спецназ, так спецназ, – полковник презрительно усмехнулся, совсем, как Игорь в машине. Дверь в высокий кабинет захлопнулась, мгновенно отрезав пути к отступлению.
 
Информацию о моём назначении Волков принял с невозмутимостью спартанского воина, только губы едва заметно дрогнули в недовольной гримасе. Наш обратный путь прошёл в полном молчании, и только уже выходя из машины, Игорь холодно бросил, указав на меня:
– Славка, вот тебе напарник на место Новикова. Бери, владей и помни, какой я добрый, – закончив короткую тираду, он от всей души хлопнул дверцей многострадального «уазика».

«Хам!!!» – захотелось заорать ему вслед, но я благоразумно сдержалась – не стоило обострять и без того непростые отношения.
Славка в ответ не то хмыкнул, не то хрюкнул, но, взглянув на мое красное от злости лицо, предусмотрительно не произнёс ни слова.

Глава 4

Огненно-красный закат повис над Городом. Острые лучи, ломаясь и запутываясь в густо-сиреневых тучах, плавятся в стёклах домов. Впрочем, стёкол уцелело мало, поэтому лишь редкие окна временами вспыхивают дьявольским глазом, надолго застревая под веками зелёными пятнами.

Вот уже второй час мы со Славкой обшариваем девятиэтажку – единственный высотный дом, уцелевший в этом районе. Мы, как черти перемазались в паутине и извёстке. Высотка эта несколько раз переходила из рук в руки. На загаженных  лестничных площадках полустертые надписи «Не покупай квартиру у Маши. Всё равно будет наша». Стены во многих местах зияют оплавленными дырами, пролёты ступеней на некоторых участках обвисли, ощетинившись проволокой арматуры.

Мне кажется, что ещё немного, и мы сломаем себе шею, но Славка целенаправленно прёт наверх, ловко находя опору и изредка останавливаясь возле оконных проемов, чтобы обозреть окрестности. Потный воротник камуфляжки сильно трёт шею, и в тот момент, когда мы, наконец, добираемся до чердака, я чувствую себя загнанной лошадью, разве что клочья пены не падают на пол. Меня бесит, что Славка по-прежнему свеж и бодр, словно после лёгкой пробежки по тенистому парку. Легко лавируя между пыльными коробками и обломками мебели, усеивающими пол чердака, он подходит к запылённому окну и на миг замирает возле него.
 
Лучи закатного солнца четко очерчивают его профиль, застывший, словно изображение на древней камее: прямой нос, чётко очерченный упрямый рот. Длинные золотистые ресницы и тёмные, словно единым мазком прочерченные брови, придают лицу что-то девичье. Но это впечатление мягкости мгновенно исчезает, стоит наткнуться на жёсткий взгляд серых глаз, похожих на расплавленный свинец. Это взгляд человека, которому не знакомо сомнение, не знакома жалость. Не хотела бы я иметь человека с таким взглядом в стане своих врагов.

Извлечёнными из кармана плоскогубцами Славка деловито выдёргивает проржавевшие гвозди оконной рамы. Движения его рук точны, уверены и неторопливы. Странные руки, противоречивые… Небольшие, аккуратные с сильными нервными пальцами и коротко остриженными ногтями, лишь на тыльной стороне кисти кожа загрубела и обветрилась. Руки пианиста, но с плоскогубцами они обращаются с уверенностью мастерового со стажем. Толстые, ржавые гвозди эти изящные руки с легкостью вынимают из гнёзд, кажется, не прилагая к этому никаких усилий. Не проходит минуты, как рама с облупленной зелёной краской и мутными, запылёнными стёклами извлечена из проема. Холодный ветер врывается на чердак, поднимая облака пыли и освежая наши разгоряченные лица. Я осторожно выглядываю в образовавшуюся нишу, чувствуя лёгкое головокружение от высоты и свежего морозного воздуха.

Город лежит под нами, как на ладони: улицы, деревья, дома. Вдалеке в туманной дымке застыли призрачные силуэты заводских труб и нефтяных вышек. В последних боях сильно пострадала только центральная часть. То, что в первый момент показалось мне только грудой развалин, по-прежнему, остается огромным городом с домами, площадями и парками. Правда, с высоты всё это напоминает  декорацию, в которую неизвестный художник в припадке безумия внёс свои штрихи, сделав её ещё более загадочной и завораживающей.

– Впечатляет? – с любопытством осведомляется Славка, слегка отодвигая меня плечом от окна.
– Мне больше нравится Рим, мессир, – светски отвечаю я, не отрывая взгляда от величественной панорамы.
– Любишь Булгакова? Да, здесь он вполне уместен: «Опустилась с неба бездна и залила крылатых богов над гипподромом, базары, караван-сараи, переулки, пруды. Пропал Ершалаим – великий город, как будто не существовал на свете…» Да, и этот Город тоже можно любить или ненавидеть, но быть к нему равнодушным – нельзя…
– Почему?
– Наверное, потому, что слишком много сил и жизней он уже отнял, и ещё будет отнимать… К тому, во что вкладываешь собственную душу, не возможно относиться равнодушно…

Некоторое время я ошалело смотрю на своего спутника, не в силах выдавить не слова. Ни хрена себе! От снайпера спецназа я могла ожидать чего угодно, только ни философских размышлений, приправленных цитатой из «Мастера и Маргариты». А может, он просто рисуется передо мной? Нет, скорее всего, это просто мысли вслух. Стоит себе спокойно парень у окна и смотрит на город, тающий в лучах закатного солнца.

Плечо моего спутника прижато к моему так тесно, что я начинаю чувствовать исходящие от него тепло. Напряжение, сидящее во мне все последние дни, отпускает, сменяясь умиротворяющим спокойствием. На мгновение мне начинает казаться, что мы забрались сюда, исключительно для того, чтобы полюбоваться открывшимся видом, а вовсе не затем, чтобы определить ориентиры для стрельбы.

Извечная женская тоска по мужскому телу охватывает меня. Я чувствую, как непроизвольно учащается дыхание, и начинаю лихорадочно облизывать пересохшие губы. Что это вдруг на меня нашло? Стоит сделать лишь одно движение, и я прижмусь к нему, почувствую губами и ладонями его тело. Как же я этого хочу! Как я хочу почувствовать себя защищенной надёжным кольцом сильных мужских рук…

«Прекрати, Ирка! Мало тебе приключений?» – тут же мысленно одергиваю себя. Что я знаю о своём столь неожиданно обретённом напарнике, кроме того, что он совсем не глуп и внешне представляет собой именно тот тип мужчин, который мне всегда нравился? Кто сказал, что Славка не поделится информацией о своей скорой победе с боевыми товарищами? Как там Игорь сказал? «Бери, владей». Последняя мысль окончательно отрезвляет меня, и я от греха подальше с некоторым сожалением отодвигаюсь от тёплого плеча.

– Ближе к телу, как говорил один мой знакомый, темнеет быстро – прерывает Славка мои лирические размышления.
Я вздрагиваю от неожиданности, не понимая, к чему относится эта фраза. Но, как выяснилось, касается она сферы исключительно деловой. Огрызком карандаша он начинает быстро наносить на лист блокнота схему городских улиц, на глаз размечая метраж, и помечая отдельными значками видимые ориентиры. Волшебство вечера тут же меркнет, тускнеет, тает словно мираж.

Пока мы вычерчиваем план, в Город вползает ночь, неся вместе с темнотой первобытный ужас. Теперь мне кажется, что вместе с порывами ветра на пыльный чердак вползают запахи гари и тлена – бессменные спутники войны.

Глава 5

На войне человек быстро дичает. Эту простую истину я поняла уже в самые первые дни пребывания в Городе. Возможно, это просто защитная реакция организма, стремящегося, во что бы то ни стало, спасти человека от безумия. Где-то далеко, в другом мире остаются страницы любимых книг, музыка, живопись, лица дорогих людей. Налёт цивилизации слетает, подобно луковой шелухе, оставляя лишь первобытно обострённые чувства, направленные на выживание.

Через неделю, я уже думать забыла про то, что можно подолгу валяться в горячей ванне с пеной, пудрить лицо и спать на чистом белье. Меня уже абсолютно не беспокоит мощный храп соседей и резкий запах потных мужских носков, насквозь пропитавший помещение. Я не испытываю брезгливости, хватая еду грязными руками, и бестрепетно взираю на засаленный воротничок своей камуфляжки. Меня удивляет, что мужчины как-то ухитряются умываться, бриться и содержать в относительном порядке собственную одежду.

Волков вообще, к моему удивлению, выглядит так, словно его обслуживает взвод специально приставленных портних и прачек, и способен послужить ходячей рекламой образцового офицера. У меня его свежий вид вызывает глухое раздражение, заставляя наглядно замечать признаки собственной деградации. А как я могу хорошо выглядеть, если моя расчёска коварно исчезла ещё два дня назад, и я, убей, не знаю, где можно достать хотя бы немного горячей воды, чтобы вымыть голову, не говоря уже о чём-то большем! Сильно подозреваю, что меня теперь легко можно обнаружить в темноте по запаху пота, распространяемому моим не мытым телом.
 
В здании бывшего детского сада, которое мы превратили в казарму, как, впрочем, и во всём городе, водопровод давно не работает. Кое-где на тихих городских улицах ещё сохранились действующие водяные колонки. Ребята приносят оттуда воду и даже иногда ухитряются помыться. Самоубийцы! Обливаться ледяной водой на морозе! Впрочем, к моему негодованию, им это нисколько не вредит. Я же умираю от зависти, жадно впитывая запах морозной свежести, исходящий от них после таких купаний. Индивидуалисты хреновы! Могли бы и мне принести ведро воды и дров, чтобы я могла её подогреть. Я же женщина, в конце концов! Почему они этого не замечают?!

Подозреваю, что они нарочно сговорились по полной программе продемонстрировать мне все прелести походной жизни. Не исключаю также, что они видят во мне только бесполезную обузу и надеются, что со временем я сама сбегу от них в штаб группировки под крыло к тамошнему начальству. Командир меня, по-прежнему, не замечает – видимо, не может простить мне коварного внедрения в его подразделение. Все необходимые распоряжения он отдает исключительно Славке, а я уже просто таскаюсь за напарником, как бледная тень отца Гамлета. Как мне объяснить Волкову и его ребятам, что решение остаться в отряде, пришло ко мне спонтанно?!

Славка, пожалуй, единственный человек здесь, который не окатывает меня волнами холодного презрения. Правда, он ничем не демонстрирует мне особого расположения, но спокойно отвечает на мои вопросы, учит вычерчивать схемы и делится маленькими хитростями, касающимися маскировки, передвижения по городским улицам во время обстрелов и многого другого. С ним я не чувствую себя бестолковой и бесполезной «боевой единицей». Он не похож на других шкафоподобных спецназовцев, и на их фоне выглядит худым и даже не очень высоким, хотя ростом и его бог не обидел: наверняка, не меньше метра восьмидесяти! Мои же метр шестьдесят пять при отсутствии каблуков, заставляют меня чувствовать себя лилипутом в стране гулливеров.

С напарником я спокойна, но лишь только остаюсь одна, на меня сразу же обрушивается всепоглощающий ужас смерти, от которого я не могу избавиться. Говорят, человек рано или поздно перестает бояться, поскольку природа создала его организм не только выносливым, но ещё и гибким. Чувство страха на войне со временем притупляется. Но, видимо, я представляю собой какую-то «ошибку природы», поскольку сердце мое неизменно выскакивает из груди от каждого близкого выстрела и разрыва, а по ночам мне часто снится, что я горю в салоне «Кавзика». При этом я явственно вижу, как лопается жуткими пузырями на руках кожа, и из-под неё проступает обгорелое мясо, покрытое сетью белых жил. Я кричу и задыхаюсь во сне, а, проснувшись, долго сижу в темноте, сжавшись в комок, ненавидя себя и не смея ни у кого попросить помощи и поддержки.

Глава 6

– Забирай свои шмотки и вали отсюда… Вертушка через полтора часа. От тебя одни неприятности. Попробуешь в штабе ябедничать, я напишу подробное обоснование, за что тебя выпер. Ты же этого не хочешь?

Игорь помолчал, скривившись как от зубной боли, и коротко выругался. Раньше он никогда не позволял себя такого в моём присутствии. Я поняла, что разговор окончен. Слёзы и уговоры были бесполезны, да и не могла я теперь опуститься до такого унижения. Я  молча встала и вышла из кабинета, осторожно прикрыв дверь.
Вчерашний день помнился смутно. Всплывали из памяти какие-то гнусные фрагменты, которые я тут же старалась выкинуть из головы. Была огромная грязная лужа, в которой отражалась луна. Я плакала и пыталась с маниакальностью пьяницы выловить это жёлтое пятно консервной банкой из тёмных глубин. До сих пор не могу понять, зачем мне это понадобилась. Ещё прыгали в голове какие-то фрагменты из буддизма, которые ассоциировались с просветлением, которого мне непременно нужно было достичь.

Почему я так напилась? Я подсознательно гнала из памяти эту причину, наверное, именно поэтому она никак не хотела вспоминаться. Луна не вылавливалась. Какие-то люди тащили меня прочь, чьи-то грубые руки пытались сорвать с меня одежду. Потом я окончательно вырубилась. Наутро меня похмельную и несчастную вызвал к себе командир. Сообщивший мне об этом Андрей – здоровенный спецназовец, почему-то краснел и отводил глаза. И вот этот разговор с Игорем. Куда мне теперь идти? В штабе я не останусь, это однозначно… Возвращение домой тоже пугает, словно безвременная смерть.

Да, глупо всё получилось, я прибилась к этим ребятам, как бродячая собака,   и вот теперь меня гнали прочь. Приходилось признать полный крах моих самолюбивых амбиций. Господи, как я устала! Как мне больно и одиноко… Умереть бы…
Сидя в обнимку с вещмешком у аэродрома, я начала старательно обдумывать возможные способы ухода из жизни. Интересно, ребята, когда меня не будет в живых, хоть немного пожалеют обо мне? Вряд ли… А Игорь, наверняка, скажет: «Дура» и вновь повторит, что от меня одни неприятности! Но как же не хочется больше жить. В конце концов, какая разница, кто и что потом скажет, – ведь мне уже будет всё равно…

– Думать об этом смешно, когда вокруг и так ходит Смерть, – раздался  хрипловатый голос, и из-за одинокой хозяйственной пристройки появился знакомый горбатый силуэт Старой Дамы. – Ты думаешь, что ТАМ для тебя всё станет простым и ясным? Пустое заблуждение! Всё, что мы уносим в душе отсюда: любовь, боль, ненависть или страдание, ТАМ усиливается в тысячу раз, но изменить что-либо становится невозможным. То, что кажется очень важным здесь, ТАМ утрачивает всякую ценность. Мир иной отвергает тех, кто посмел сам лишить себя жизни. Тот, кто бьется в унынии и тоске, изначально лишает свою душу необходимой энергии, способной вознести её в высшие сферы. Такая душа и ТАМ никому не нужна, потому что способна лишь отбирать силы у других, творя тем самым зло. Ты думаешь, что сейчас душа твоя страдает? Она будет страдать ТАМ, если ты сделаешь то, что задумала. И никто уже не поможет тебе. Но чаша весов пока только колеблется. Берегись! Она может замереть, и ничто уже не сможет изменить установившегося соотношения.  Скажи, есть ли на земле хоть кто-то, кто будет молиться о твоей погибшей душе, кто хотя бы вспомнит тебя добрым словом, которое вновь поколеблет чашу весов?!  Молчишь?! Тебе нечего сказать, – злорадно добавила она.
 
Сказать мне было, действительно нечего. Неужели всё действительно так, как говорит Горбунья? Но, что мне теперь делать? Составить ежедневный список добрых дел и перед сном ставить крестик возле тех, которые удалось выполнить? Я никому не нужна ни дома, где меня никто не ждёт, ни здесь.

Сюда, в этот разрушенный город, я примчалась, подгоняемая воющим псом одиночества. Что я рассчитывала найти здесь: удивительные приключения, придающие жизни смысл? Верную рыцарскую дружбу? Единственную в жизни любовь?  А, может, я просто искала смерти?

Из путанного и маловразумительного рассказа Андрюши я узнала, что вчера Игорь отнял меня, пьяную и полураздетую, у компании сексуально озабоченных дембелей, которые сначала поили меня дрянным портвейном, а потом решили поупражняться «в науке страсти нежной». Самое противное, что я даже не пыталась сопротивляться. Спиртное и стрессы последних дней сыграли со мной злую шутку: «внутренние тормоза» безнадежно отказали, и я только истерически хохотала и говорила всякие гадости, ещё более раззадоривая вошедших в раж парней. В таком состоянии и застал меня Игорь.

Представляю, что он обо мне подумал! Не иначе решил, что сегодня я пью и кручу любовь с соседями, а завтра моральное разложение коснется и его подразделения. Что толку теперь кричать: «Я не такая!!!» Кто мне поверит? Теперь ко мне навечно прилипнет клеймо «солдатской подстилки».

А на что я вообще годна? И вот теперь я ещё и по уши вывалялась в грязи. Как сказал Шацкий? «Война – это много грязи». Но, приходится признать, что никто меня нарочно в эту грязь не толкал. Я, как деревенская хавронья полезла в неё сама. Кому я хотела отомстить, что хотела доказать? Зачем я здесь? Спросить бы у Горбуньи…

– А я тебе не отвечу, – вновь раздался возле самого уха знакомый голос, – все подсказки были даны ещё две тысячи лет назад, но люди отвергают их, истолковывая не верно. Спаситель плакал, въезжая в Иерусалим… Плакал, когда все радовались и устилали его путь пальмовыми ветвями. Он знал, что большинству из этих людей он не сможет помочь, даже отдав свою жизнь… Нельзя заставить слепого увидеть солнце, а глухого услышать песнопения. Его заповеди не способны немедленно привести к всеобщему счастью, но они могут дать покой и радость конкретному человеку. В жизни много дорог. Всевышний дал человеку свободу в выборе одной из них. Эта свобода – и благо, и наказание…

Старуха немного пожевала губами и продолжила по своей всегдашней привычке, нервно теребя не чёсанные седые пряди:
– Впрочем, в данном случае от тебя уже ничего не зависит. Твой выбор сделан. Скоро ты сама поймёшь, что тебя с головой затянуло в эту воронку. Ты будешь здесь только песчинкой. Да, всего лишь ничтожной песчинкой, частью того песка, на котором ты, столь необдуманно начала строить свой Дом – со значением растягивая слова, проговорила Горбунья, – поскольку разыгрываться здесь будут куда более серьёзные карты. Ошибается тот, кто думает, что он нечто большее здесь, чем просто песок. Но задумайся на досуге, зачем вообще в мире существует песок? Можешь ассоциировать его с морем, с пустыней или с… бетономешалкой.
 
Старуха громко рассмеялась, и игриво пошевелив пальцами в прощальном жесте, словно струйка дыма поднялась на крытую шифером крышу ремонтной мастерской. Ещё несколько минут я различала там её горбатую фигуру, в развевающихся на ветру лохмотьях. Старая Дама стояла абсолютно неподвижно, словно прислушиваясь к чему-то. Потом до меня опять долетел её смешок, и Хранительница исчезла, будто и не было её вовсе.

Глава 7

Я лежу на чердаке девятиэтажного дома, и мне весело, мне до чёртиков весело. Лихорадочное сумасшедшее возбуждение переполняет меня, как шампанское бокал. Мне хочется хохотать. Сломаны преграды. Я свободна! Опьяняющее чувство! Я лечу над ледяной пустыней, и думать не хочу ни про какой песок. Я лечу над этим Городом и чувствую, что он принял меня. Я почти физически ощущаю невидимые токи взаимного притяжения, которые при соприкосновении обращаются в снопы синих искр. Сейчас воздух настолько насыщен металлом, что он наверняка проводит электричество.
Там, на первом этаже здания, боевики. Ребята ещё удерживают второй этаж. А моё дело лежать здесь, на чердаке, среди тряпья и пыльной изломанной мебели и не допускать прорыва к дому подкрепления. К едкому запаху застарелой пыли примешивается свежий живительный запах озона, как перед летней грозой. Ощущение близкой опасности электризует меня, будто магнит проволоку. Никогда не могла предположить, что это такое пьянящее чувство.

Я прикрываю дом с южной стороны, а Славка с северной. «Почувствуй удары сердца, удары пульса в пальце, лежащем на спусковом крючке». Сейчас мне не нужна эта медитация: расстояние плёвое: 100–200 метров. Так вот ещё один… Бежит красавчик в перекрестье прицела. Молись, если успеешь – смерть твоя пришла. Вот так, плавно жму на курок и чувствую, как лёгкие переполняет леденящий глоток воздуха. Кажется, сейчас моя грудная клетка лопнет от заполнивших её морозных, колючих льдинок. Ну, ничего, сейчас это пройдёт. Вдох – выдох, ещё вдох. Ну, вот и всё позади…

Упавший не шевелится, лежит, неловко подвернув ногу, как сломанный манекен. Стоп, вот она, новая мишень. Высокий горбоносый парень вскидывает на плечо гранатомёт и прицеливается. Не знает ещё, что он уже труп, потому что я чётко осознаю, что не промахнусь. Выстрел. Вот так, хорошо, только бы не задохнуться от этого мороза, который приносит ко мне чужая смерть. А теперь пора менять позицию, пуля, она, как известно, дура. Как там дела у Славки? Ага, тоже переползает в другой угол, бережно придерживая СВД, ложится на бок и спокойными, точными движениями, как на тренировке в тире, перезаряжает магазин.

Какими далёкими кажутся теперь утренние часы в ожидании вертолёта, который так и не прилетел, какими глупыми и пустыми стали теперь те мысли о смерти. Теперь Смерть вот она, рядом, стоит только высунуться из окна. От выстрелов и разрывов в ушах навязла глухота. Нас отрезали, заперли в той самой девятиэтажке, которую мы со Славкой осматривали три дня назад, и теперь постепенно выдавливают к верхним этажам. Вода давно кончилась во фляжках, но ребята раскрутили радиатор батареи. Мы пьем эту ржавую, грязную воду и радуемся, что она есть.
 
– Ребята, вы где? Командир зовёт, – это Андрюшка, спотыкаясь о всякий хлам в полумраке чердака, пытается отыскать нас.
– Ну, как там? – спокойно осведомляется Славка.
– Хреново, мы уже на третьем этаже. Пора сматываться: внизу «жулики» подтягиваются. Расчёт с СПГ совсем близко подошёл, но кто-то из вас вовремя наводчика завалил, а то лупанули бы осколочным и от вашего чердака не осталось бы нихренаськи.
– СПГ – это такая длинная штука, вроде трубы? – наивно осведомляюсь я, не успев ещё толком освоить военную терминологию.
– Его и обзывают иногда «шайтан-труба», а вообще, это станковый противотанковый гранатомет, который, если вложить в него осколочный заряд, может вполне успешно уничтожать не только танки, – снисходительно растолковывает Андрей.

Перемазавшись в пыли и паутине, мы, наконец, выбираемся с чердака. Андрюшка уверенно шагает впереди, легко, словно тень, скользя у оконных проёмов с выбитыми стеклами. Лихорадочный, пьянящий восторг боя отступил, и я почувствовала, как в сердце холодной противной змеёй вновь вползает страх. По-моему, у меня начался приступ клаустрофобии, и мне захотелось, плюнув на все, бежать из этой бетонной ловушки, которая в любой момент может стать склепом. Ноги предательски задрожали, и я вынуждена была ухватиться рукой за покрытые известковой пылью перила.

И тут я услышала за спиной беззаботное мурлыканье Славки: «Разрытые лиманы, поникшие каштаны, красавица Одесса под вражеским огнём. В обнимку с пулемётом на вахте неустанно молоденький парнишка в бушлатике морском…»

Ёлки зеленые! Он ещё в состоянии петь! Но понемногу и мой страх отступает. Он съёжился и забился в тёмные закоулки души, чтобы при первом удобном случае снова вырасти до размеров монстра.

Вот он, третий этаж! Трудно поверить, что когда-то в этих квартирах жили люди. Теперь все комнаты – всего лишь свалка изломанной мебели, покрытой толстым слоем пыли и штукатурки.  На стене – косо висит фотография: жених и невеста. Лиц не разобрать. Да и не до этого теперь. Где вы сейчас, счастливые молодожёны? Живы ли?

Я быстренько падаю в угол неподалёку от Игоря. Командир воюет с рацией, пытаясь узнать обстановку. Из радиоэфира рвутся чужие, гортанные голоса и русский мат. Потом слабый, далёкий голос, заглушаемый грозовым потрескиванием: «Держитесь». На лестничной площадке вновь слышны выстрелы. Временами стены ощутимо вздрагивают от близких разрывов.

–  «Сокол, сокол, я писец, вижу танки, нам звиздец», – равнодушно произносит Игорь и вырубает рацию с её глупыми советами. И так ясно, что на помощь к нам никто не придёт, в Городе твориться чёрт знает что.
– Нужно прорываться, – спокойно говорит он, окидывая оценивающим взглядом свои перемазанные известкой и сажей боевые единицы, –  здесь не очень высоко – можно прыгать из окон. Если ещё один этаж сдадим, тогда точно хана – боезапас кончается.

Я тупо смотрю на командира, зацепившись взглядом за глубокую свежую царапину на его щеке. И чего он всё время трёт её грязной рукой? Ведь занесёт же инфекцию! Потом начинаю понимать всю абсурдность собственных мыслей. Тут же всплывает фраза из фильма: «За здоровье твоё мы пить не будем, оно тебе больше не понадобится…» Вполне возможно, что всем нам здоровье больше не понадобится… Не исключено через час другой, мы все станем трупами. Интересно, Игорю, действительно, не страшно, или он просто настолько умеет владеть собой?
 
– Не дрейфь, сестрёнка, – Андрей улыбается мне ободряюще. Его добродушная физиономия вымазана грязью и копотью, только зубы белеют во всегдашней широкой улыбке.
– Андрюша, ты сейчас похож на чёрта из фильма «Вечера на хуторе близ Диканьки». Помнишь, был такой? – собрав остатки мужества, беззаботно говорю я.
– Девочка, ты бы на себя посмотрела…Сравнить тебя с кикиморой, значило бы сделать комплимент.

Мы шутим, передаём друг другу банки с чёрной водой, с жадностью пьём и болтаем всякий вздор. Что ж? Всё идет, как надо. Впасть сейчас в истерику, дать смертельному страху завладеть собой, значит погибнуть. Лучше шутить и давить, изо всех сил давить в себе леденящий, тошнотворный ком ужаса. Быстро темнеет… Снизу доносится чужая речь. Залетевшая в комнату пуля сбивает штукатурку прямо у меня над головой. Я машинально пригибаюсь. Кто-то из наших отвечает короткой очередью. Осторожно высовываюсь из окна. Темно, а там внизу груды битого кирпича. Чёрт, как высоко, и туда придется прыгать?!

– Думаешь, прорвёмся? – спрашиваю я у Игоря, изо всех сил стремясь унять дрожь в голосе.
– А куда мы на хрен денемся? Конечно, прорвёмся…Главное, не забудь ногами пружинить, когда прыгать будешь, а ребята прикроют. Славка, Андрей, пошли!
Ребята исчезают в тёмном проёме окна. Снизу тут же летит витиеватая ругань, крики, перемежаемые автоматными очередями. Я неловко лезу на подоконник, замечая, как внизу короткими вспышками лопаются гранаты, освещая синеватыми сполохами черноту улицы.

– Давай, пошла, быстро, мать твою, – слышу за спиной злой окрик Игоря. Изо всех сил сдерживая вопль ужаса, шагаю вниз и через мгновение лечу в темноту, неловко хлопнувшись на кучу мусора. Тут же вскакиваю и бегу прочь, стараясь не думать о раздающихся за спиной выстрелах. На мгновение оглядываюсь назад и вижу, как выпрыгивает из окна тёмная фигура, поднимается, прихрамывая, пытается бежать, но тут же вновь падает.

Ободранные руки и колени горят огнем, но это чепуха. Жива, блин, жива! Вот и спасительный проулок, хрен вы меня теперь здесь достанете! Ещё рывок!. Кажется, я сейчас задохнусь, лёгкие разрываются от горячего колючего воздуха. Падаю у стены, вжимаюсь в землю, закрыв голову руками, и только теперь начинаю давиться рыданиями. У меня нет слёз, я просто кричу, перемежая взахлёб молитвы и мат.
Рядом со мной падает на землю Славка. Некоторое время тоже лежит неподвижно, жадно хватая ртом воздух.

– Где наши? – замирая от страха, спрашиваю я, боясь услышать в ответ, что в живых остались только мы двое.
– Игорь с Андреем ушли, остальные тоже. Только Пашка Иванцов, видно, ногу повредил, когда прыгал. Мы сразу не заметили, что он отстал. Потом попытались вернуться, да без толку. Лупят суки, головы не поднять. Чёрт, жаль парня!

Глава 8

Незаметно, словно, крадучись, приходит весна. Днём солнце уже светит  совсем по-летнему, а вечером на землю опускается промозглый, холодный туман. Я иду, поёживаясь во мраке, и с наслаждением вдыхаю воздух, напитанный ароматами пробуждающейся земли.

– Стой! Три – раздается резкий окрик.
– Пять, – машинально отвечаю я темноте и спокойно прохожу дальше. Сегодня пароль у нас «восемь», и чтобы пройти через секреты нужно к названной цифре прибавить недостающее число, чтобы в итоге получилась восьмёрка.
 
Теперь я за расположением нашей части. Тропинка в темноте едва видна, но я столько раз ходила по ней ночами, что, кажется, могу без труда пройти по ней и с закрытыми глазами. Впрочем, нет, вслепую не получится: вокруг ребята поставили сигнальные мины…

Осторожно, держась за ветки, чтобы не поскользнуться на влажной, чёрной земле, спускаюсь к оврагу. Справа раздаётся тихий свист. Это Славка. Осторожно опускаюсь рядом с ним на подстилку из еловых лап. Тихо, только слышно, как, срываясь с влажных от тумана веток, падают на землю холодные, тяжёлые капли.
– Как тут? – задаю традиционный вопрос.
– Пока тихо, – отвечает почти незаметный в темноте Славка.

Я, не спеша, обустраиваю свою позицию. Всё здесь проверено и пристреляно ещё днем. В нужных местах установлены «вешки», по ним в темноте удобно выставлять прицел, чтобы в случае чего не лупить «в белый свет», а, вернее, в тёмную ночь. Пахнет прелой листвой и сыростью. Шипя, взмывает в небо зелёная ракета,  почти сразу исчезая в тумане, и вновь наступает тишина.

Я поудобнее устраиваюсь на еловой подстилке, чувствуя, как от выстуженной за ночь земли тянет холодом. Неожиданно откуда-то из глубины леса доносится странный протяжный звук. Достигнув наивысшей точки, он, обрываясь, падает вниз, и тут же на смену ему приходит другой. Через некоторое время унылый, протяжный вой  наполняет ночной лес. Кажется, что он ввинчивается в мозг, заполняя голову липким первобытным ужасом.

– Что это? – спрашиваю у Славки, с трудом справляясь с желанием вскочить и бежать, куда глаза глядят, только бы подальше от этого ужасного места. 
– Это арабы развлекаются, – отвечает Славка немного хриплым и сонным голосом, – ещё вчера здесь эта сволочь бегала. Пытались наши огневые точки просечь. Теперь на психику давят. Ничего страшного, не обращай внимания, пусть себе глотки рвут. Лучше за своим сектором следи внимательнее. Хрен их разберёт, может, внимание отвлекают…

Это простое объяснение немного успокаивает меня, но я всё равно чувствую себя неуютно, поэтому говорю, просто так, чтобы не молчать:
– Знаешь, я в детстве очень темноты боялась. Даже спать не могла в тёмной комнате. Бабушка мне ночник включала. Как-то раз проснулась среди ночи, так жутко стало. Укрылась с головой одеялом. Лежать душно, жарко, а нос боюсь высунуть. Казалось, что крадётся кто-то страшный, чтобы схватить меня. Потом прочитала, что это в нас с первобытных времен страх перед темнотой остался…

– Теперь не боишься? – спросил Славка, и даже в темноте я почувствовала, что он улыбается.
– Теперь не боюсь. Почти не боюсь, – честно призналась я.
– Знаешь, наверное, все мы в детстве темноты боялись. Это потом, позже человек начинает понимать, что в темноте наоборот проще укрыться от опасности. Я вот после Карабаха не люблю лунных ночей. Не хорошо как-то, тревожно…

Вой вновь раздался из-за деревьев с удвоенной силой. Кто-то из часовых не выдержал и дал автоматную очередь в сторону леса. Посыпались посечённые пулями ветки. Мрак тут же огрызнулся огнём. Рождественской гирляндой пронеслись над головой трассирующие пули.

– Ир, ты держи свой сектор. А я схожу, посмотрю, что там. Как бы не обошли, – в голосе напарника я улавливаю тревожные нотки. Подхватив СВД, Славка, словно тень растворился между деревьями.

Я осталась одна в тёмном лесу. Снова, как в детстве, мне показалось, что сейчас из черноты на меня бросится что-то страшное, затаившееся за ближайшим кустом. До боли прикусив губу, я прижалась к прохладному прикладу винтовки. Понемногу страх прошёл.

Стрельба стихла также неожиданно, как и началась. Где-то неподалёку ещё пощёлкивали одиночные выстрелы, но они уже не пугали, а лишь настораживали. Ночь постепенно отступала. До рассвета было ещё далеко, но мрак слегка рассеялся, а на фоне светлеющего неба стали отчетливо видны деревья и кусты. Наступил самый противный предрассветный час, когда всё живое вокруг спит мёртвым сном. Мне, к счастью, спать не хотелось. Во-первых, выспалась днём, зная, что ночью придется дежурить, а во-вторых, холод проникал под бушлат, разгоняя дремоту. Тихий условный свист сообщил о появлении Славки.

– Ну, как ты тут?
– Где ты был? Я волновалась! – возмущенно зашипела я.
– А вот этого не надо. Терпеть не могу, когда за меня волнуются, да ещё и шипят, как рассерженные кобры. Волноваться за себя я всегда буду сам. Усекла? – холодно одёрнул меня напарник, вместо того, чтобы порадоваться, что я за него беспокоюсь. Обиженно надувшись, я замолчала.

– Не сердись, Ирок. Случайно вырвалось, – немного помолчав, сказал Славка, – мне эти женские истерики на гражданке надоели хуже горькой редьки.
– Не потому ли ты здесь оказался? – ехидно осведомилась я.
– А ты заноза, Ирок, – Славкин голос вновь звучал спокойно и добродушно, – все мы здесь оказались почему-то. И этим сказано всё.
– Слушай, а тебе страшно бывает? – совсем не к месту задала я этот, признаться, давно волновавший меня вопрос.

– Ну, не бояться ничего лишь полные идиоты. Ты пойми то, что здесь, сейчас – это не страшно. Здесь победит тот, кто сильнее, хитрее, кто лучше стреляет и тому подобное. То, что я делаю, я делаю вполне профессионально, но если я при этом подставлюсь, значит, сам дурак. Хотя всего, конечно, не предусмотришь… Если честно, то по-настоящему страшно мне было в Сумгаите и Ереване.
– Ты и там успел побывать?
– Успел… В восемьдесят девятом, сразу после училища…

Славка на мгновение задумался, а потом продолжил:
– Сумгаит это, если память не изменяет, был февраль, а Ереван немногим позже. Сумгаит – город небольшой, и туда бросили сначала оперчасти внутренних войск – их тогда совсем мало было, и опыта таких операций тоже не было. Тогда на помощь отправили спецназ. Знаешь, когда мы туда прилетели, мне в первый момент показалось, что весь город горит. Представляешь, ночь, дождь льёт, а машины, автобусы, дома – всё в пламени и в дыму. На одной из улиц возле горящего автобуса валяются разорванные солдатские вещмешки. Мрак! Нас сразу бросили в центр города на автовокзал, на патрулирование. Выглядели мы, видно, устрашающе: здоровые ребята в касках, бронежилетах, с щитами, с автоматами. Вот только в автоматах не было ни одного патрона! Видно, чтобы ни у кого в критической ситуации не возникло искушения  открыть огонь. Солдат пусть убивают, хрен с ними! А вот если, не дай бог, гражданского положат, так общественность такой визг поднимет! Их бы самих, правозащитников долбанных, поставить безоружных против разъярённой толпы, да ещё с приказом: «Ни шагу назад». Наверное, только устрашающий вид спас нас тогда, также как позже и под Ереваном.

Славка замолчал, видимо, считая рассказ оконченным, но я, заинтригованная экскурсом в прошлое напарника, голосом избалованного ребенка, попросила:
– А что там было? Ну, пожалуйста, расскажи:
– А там, девочка, была полная жопа: поставили нас дорогу перекрывать между двумя селами: армянским и азербайджанским. И вот, представь, ломятся на нас с двух сторон толпы разъяренных мужиков с ружьями, косами и вилами! А даже у меня – офицера, пистолет с совершенно пустым магазином! Ребята спрашивают: «Что будем делать?» Я говорю: «Если до драки дойдет, берите автоматы за стволы и прикладами отмахивайтесь». Не решились, правда, тогда ни нас трогать, ни друг друга: просто поорали и разошлись. А если бы не мы, эти придурки друг друга бы точно перерезали. Мы же в роли живого щита были, и страшно, ещё как страшно было тогда! Страшно от собственного бессилия.

– Как же вы справлялись?
– Как, как? Голыми руками. В Ереване, например, местные ополченцы заблокировали аэропорт и посадочную полосу, а в это время аэробус должен был заходить на посадку. Топлива у него оставалось на полчаса лёта, так что в другом месте его посадить было уже невозможно. Мы попытались этим козлам объяснить, что в самолете среди пассажиров их же братья-армяне находятся. Да что в такой обстановке объяснишь? Глаза выпучили и прут. Орут: «Фашисты! Вон отсюда!» Пришлось их оттуда просто выкидывать. Накостыляли им по полной программе, некогда было любезничать и уговорами заниматься. Зато полосу успели вовремя очистить, и самолет сел благополучно. Всё хорошо, что хорошо кончается. Если это можно считать хорошим концом, – Славка вновь задумчиво помолчал, а потом сказал, с трудом сдерживая  злость:

–  Всё пытались малой кровью межнациональные конфликты разрешить, а во что вылилось? В Фергане, когда началась резня, целые машины завалены были трупами. Турок-месхетинцев резали… Знаешь, такого количества трупов я потом уже нигде никогда не видел. В простыни заворачивали убитых, десятки, сотни до неузнаваемости изуродованных людей и вывозили за город… Страшное дело, эти этнические конфликты… Как пожар на торфяном болоте: в одном месте пламя погасишь, а в другом огонь вновь занимается. Но в Фергане нам всё же полегче было, туда мы прибыли полностью укомплектованными, и впервые получили разрешение открывать огонь на поражение. Но всё равно уже не смогли этот кошмар остановить. Видно, опоздали: когда джин выпущен из бутылки, хрен его теперь туда загонишь.
– Я слышала, тебе отсюда предлагали перевестись с повышением, – спросила я лишь затем, чтобы прервать этот, ставший тяжёлым разговор, который я сама же и затеяла. Мне как-то неловко было видеть таким взволнованным обычно спокойного Славку.

– От кого слышала? – сухо переспросил он.
– Да так, краем уха. Может, тебе этот разговор не приятен?
– Да, нет. Почему? Если я это сделаю, то поссорюсь сам с собой. Не хочу я повышения, потому что не желаю отвечать за чужую жизнь. Понимаешь, бывают на войне такие ситуации, когда командир вынужден посылать бойцов умирать. Это закон войны, – ведь если бы офицеры первыми лезли под пули, любая война была бы проиграна, едва начавшись. Ясно, что без командира подразделение быстро превращается в стадо. Это понятно? Но я так не хочу и не могу. Здесь я почти что вольный стрелок и волен распоряжаться собственной жизнью по своему усмотрению. Сейчас я только за себя отвечаю.

– «Плох тот солдат, который не хочет быть генералом» – проговорила я затёртую фразу и тут же поспешно добавила, – я тогда не понимаю, зачем ты здесь, если не хочешь чего-то большего? Не солидно же всю жизнь бегать и стрелять…
– Слушай, давай прекратим этот разговор? – резковато оборвал меня напарник, – а то я тоже начну расспрашивать, зачем ты здесь, а ты ведь этого не хочешь…
– Не хочу, – честно призналась я, отлично понимая, что даже себе не смогла бы объяснить, почему оказалась здесь. Видно, это была одна из возможных дорог, и я её выбрала. Может, я просто отношусь к той категории психов, которые подсознательно ищут смерти? Что-то мудрое сказал по этому поводу Конфуций. Как же это у него звучало? Чёрт, начинаю забывать… Ах да, вот: «Всем людям понятна радость жизни, но не всем – горечь жизни, всем понятен страх перед смертью, но не всем – покой смерти…» Боже мой, как это было давно: университет, лекции, наивные попытки постичь с помощью мудрости древних гармонию жизни! 

– Знаешь, смотрю я на тебя и понять не могу, зачем вы, девчонки, на войну лезете? – после длительной паузы, всё же спросил Славка. «Если ранили друга, перевяжет подруга…» звучит романтично, но лишь для того, кто никогда не видел этого дерьма…
– Боевая подруга тебя не устраивает? У тебя тяга к «Прекрасной Даме»? – осведомилась я, непонятно почему начиная злиться.
– Тебя оскорбляет этот образ? Возьми другой… Не Блок, так Гумилёв:

«Ты подаришь мне смертную дрожь,
А не бледную дрожь сладострастья,
И меня навсегда уведёшь
К островам совершенного счастья!»

– А вы, сударь, романтик… Слушай, – осенённая внезапной догадкой спросила я, – Славка, а ты сам стихи не пишешь?
Даже в предрассветной полумгле стало заметно, как вспыхнул Славка, словно я спросила его о чём-то неприличном. Потом, помолчав, ответил:
– Писал, но очень давно, теперь бросил… Когда-то мне хотелось верить в то, что есть на свете что-то ещё кроме разрушения и смерти. Казалось, что поэзия – это якорь, привязывающий к вечности…
– Слушай, а как тебя вообще в спецназ занесло? Ты же совсем другой, чем эти ребята…
– А тебе обязательно всё нужно понимать?

Славка посмотрел на меня с лёгкой иронией. Сумерки скрыли сталь в его глазах, и его взгляд в этом обманчивом освещении показался мне мягким и тёплым.
– Не знаю, мне представляется, что здесь должна быть какая-то романтическая история, – вдохновенно говорю я.
– Смешная ты, Ирка. Начиталась книг, теперь во всём романтику ищешь, а всё проще. В военное училище я пошёл назло родителям.
С немалым трудом мне удалось выудить у Славки некоторые подробности его биографии. В изложении моего напарника экскурс в его детство и юность выглядел приблизительно так.

Его родители: мать – университетский преподаватель литературы и медицинское светило – отец в компании с полудюжиной интеллигентнейших тётушек, словно задались целью отравить ребёнку жизнь. Благодаря своим родственникам он с малолетства никогда не мог делать то, что хотел. Вся его жизнь жёсткой родительской волей была расписана, как минимум, на двадцать лет вперед. Когда ему было шесть лет, милейшая тётя Марина – преподаватель музыкального училища, определила у него абсолютный слух, и всё семейство незамедлительно решило, что он должен стать пианистом. То, что Славка воспринимал «фоно», как орудие пытки, никого не интересовало, и семь лет он вынужден был долбить гаммы под насмешки дворовых приятелей. Когда же дитя, наконец, получило диплом, оно торжественно вручило его родителям, присовокупив, что долг перед семьей считает выполненным и больше никогда в жизни крышку пианино не откроет.

Родственники бушевали около полугода, но лелеемое дитятко, которому в тот момент стукнуло 14 лет, было непреклонно, продемонстрировав непонятно откуда взявшиеся железный характер и ослиное упрямство. Собрав на семейный совет трёх тётушек и бабушку – директора дворца пионеров, родственники вновь определили судьбу подростка, дружно решив, что быть ему великим артистом, и Славка незамедлительно был записан в театральный кружок.

Но не тут-то было. Поняв, что родственников не переупрямить, Славка вынужден был ходить на репетиции, но при этом начал тайком бегать на тренировки по боксу. Когда спустя полгода, это открылось, в доме началось светопреставление: отец, оперируя медицинской терминологией, изложил, что ребенку переломают руки и выбьют мозги и, если мальчик немедленно не одумается, то его уделом станет инвалидная коляска.

Но время было упущено, Славка уже ощутил упоительный восторг от того, что может дать сдачи мальчишкам, которые издевались над ним в те славные годы, когда он ходил в ненавистную музыкальную школу. Жуткие подробности страшного будущего боксёра его нисколько не тронули. Более того, дитя, вновь продемонстрировав несокрушимую волю, поступило в секцию стрельбы, и кроме этого около года тайком бегало на тренировки по каратэ, пока этот вид спорта в стране не запретили.
 
Родители с тихим ужасом наблюдали за метаморфозами своего тихого мальчика, но уже не решались переходить к репрессиям. Последняя попытка вернуть Славку на путь истинный была сделана в конце десятого класса, когда мама заявила, что поступать ему следует на философский факультет того самого университета, в котором она преподавала историю античной литературы. Славка, чтобы окончательно расставить все точки во взаимоотношениях со старшим поколением, ни слова не говоря, подал документы в военное училище. Отец, пытавшийся склонить сына, если тому непременно нужно носить погоны, к поступлению в военно-медицинскую академию, успеха не добился. Упрямое дитя, вероятно, мстя за отравленное музыкальной школой детство, настояло на своем.

– Ты никогда не жалел о том, что сделал? – спросила я,  потрясенная биографическими казусами напарника.
– Нет, – коротко ответил Славка, и я почти физически ощутила, как он вдруг замкнулся в себе, словно отдалившись в долю секунды на многие километры. Я больше не задавала ему вопросов, просто почувствовала, как внезапно томительно сжалось сердце. Ах, Славка, ты отличный напарник, ты великолепный снайпер… Но ты ещё и поэт, и как не пытался ты расплеваться с музыкой, она, возможно вопреки твоей воле звучит в душе… Я боюсь за тебя, Славка! Война не щадит поэтов…
Мы возвращаемся на базу. Идём, ступая по осевшему на землю туману, как по воде. Ещё одна ночь позади. Лучи восходящего солнца дрожат в тумане, словно в дыму. Сколько нам отпущено таких рассветов?

Глава 9

В самом центре города водитель нашего БТР, не вписавшись в поворот, смял бампер стоящей у дороги белой «Нивы». Ему бы быстро развернуться и поддав газу, убраться прочь, но паренёк занервничал, не сумел вовремя переключить передачу, и «бэтэр» несколько раз лихорадочно дёрнувшись, упёрся носом в стену и заглох. Как назло, произошло это возле рынка, где в это время было полным полно местных жителей. Сначала с громкими проклятиями к нам подскочил хозяин пострадавшей «Нивы», следом за ним подтянулись орущие тётки, позади которых уже мелькали в опасной близости высокие бараньи шапки мужчин.

– Во, блин, влипли, – зло процедил сидящий рядом со мной на броне Андрей.
Из люка высунулась перепуганная мальчишеская физиономия водителя, растерянно хлопавшего глазами.
– Красиво ты нас завёз, дядя – задумчиво проговорил Игорь, взглянув на провинившегося сержанта. Толпа между тем напирала, взяв нас в плотное кольцо.
– Сволочи, оккупанты! – прокричала замотанная в серый пуховый платок женщина и попыталась за ногу стащить меня с брони. Я отлягнулась и, поджав ноги, вцепилась побелевшими пальцами в автомат. Что тут делать? Не стрелять же в безоружных людей?

А страсти продолжали накаляться. Искажённые гримасами лица, слились у меня перед глазами в единую орущую массу. Как назло, рядом не было никого из наших. Растерянно посмотрев по сторонам в поисках помощи, я наткнулась взглядом на худого, взлохмаченного мальчишку лет двенадцати со смуглым лицом и резко очерченными скулами, который деловито собирал у дороги булыжники и старательно распихивал их по карманам. На долю секунды глаза наши встретились, и меня обожгла волна непримиримой, холодной ненависти, пылавшей в его тёмных, почти без зрачков глазах. Мгновение, и пацан уже скрылся в толпе, а возле моего уха просвистел ловко пущенный камень.

– Полезай внутрь, – рявкнул Андрей, – ждешь, когда морду расквасят?!
Я никак не отреагировала на этот дельный совет, продолжая, как загипнотизированная, наблюдать за развитием событий.

«Трусы!», «Убийцы!» – с методичностью заевшего патефона выкрикивала полная женщина с выбившимися из-под платка прядями седых волос, и злобно, по-видимому даже не чувствуя боли, колотила по броне побелевшим кулаком. Женщина помоложе, бросив в нашу сторону такой же ненавидящий взгляд, с трудом оторвала обезумевшую старуху от бронированного бока «бэтэра», оттащила её в сторону и стала успокаивать, что-то быстро говоря по-чеченски.

Из-за спины женщины на мгновение выглянула высокая мужская фигура в низко опущенном на глаза капюшоне. Я только успела рассмотреть узкую полоску усов над поднятой в волчьем оскале губой и руку, сжимавшую заострённый металлический штырь. Славка тут же почти неуловимым движением передернул затвор автомата, и я почувствовала, как мгновенно, словно готовясь к прыжку, напряглось мощное тело сидящий рядом со мной Андрея. Прошедшие секунды показались вечностью.

Неожиданно к «бэтэру», расталкивая толпу, пробрался пожилой мужчина с седыми усами в высокой бараньей шапке и сером пиджаке.
– Ну, стреляйте!!! Аллах покарает вас!!! Зачем вы пришли на нашу землю?! – с надрывом прокричал он.
 
Толпа на мгновение замерла, а потом проклятья посыпались со всех сторон с удвоенной силой. Собравшиеся сами себя заводили, не решаясь пока перейти к активным действиям.
– Наша земля станет вашей могилой! – вновь закричал старик, и толпа тотчас отозвалась одобрительным гулом.

Тут Игорь что-то негромко и быстро проговорил по-чеченски. Старик замер, прислушиваясь. Толпа тоже притихла. Игорь вновь, не повышая голоса, с каменным лицом произнёс несколько фраз. Старик удивленно поднял брови. Когда он заговорил, в голосе его не было прежней озлобленности.

– Хорошо, уезжайте, – устало сказал он, делая знак женщинам, чтобы пропустили «бэтэр», те неохотно подчинились. Наступившая тишина, по-прежнему была пропитана ненавистью, но она уже не таила в себе явной угрозы.

Водитель, мгновенно воспользовавшись переменой обстановки, радостно нырнул в люк, и боевая машина рванула вперед, окутав расступившуюся толпу синеватым газовым выхлопом и пылью.

– Что он им сказал? – шёпотом осведомилась я у Славки, переводя дыхание и старательно вытирая о штаны разом вспотевшие ладони.
– Я плохо понимаю по-чеченски. Но что-то вроде, что это и его земля, здесь похоронены его предки, и он тоже готов умереть за неё.
– А он разве отсюда? – удивилась я неизвестному мне пункту из биографии командира.
– Да, это его родной город. Только после военного училища служил там, «куда пошлет родина». Когда война началась, и здесь начали формировать новые воинские части, он попросил, чтобы его сюда перевели. Это, правда, уже после того было, как его родителей из дома выгнали…

– Как выгнали?
– Не знаешь, как выгоняют? Старики его до последнего тут оставались, говорили: «Мы с соседями прекрасно живём. Чеченцы нам ничего плохого никогда не сделают». Городские, действительно, всегда с русскими мирно уживались, а потом спустились пернатые с гор, которые унитазом не знают, как пользоваться, и начали свои порядки устанавливать. Пришли ночью с оружием и сказали, чтобы убирались. Хорошо, что не пристрелили, и на том спасибо…
– Так его родители и теперь здесь? – продолжала любопытствовать я, жадно впитывая новую для меня информацию.
– Нет, конечно. В деревню перебрались. Не знаю точно куда… Можешь сама у Игоря спросить, если так интересно, – взглянув на меня с некоторым  ехидством, сказал Славка.
–  Да, ну, неловко  как-то, – внезапно покраснев, пробормотала я.

Остаток пути мы проделали в полном молчании. Только теперь мне стало ясно, почему мы смогли ночью, покинув осаждённый дом выйти из окружения. Игорь вёл нас тогда какими-то проходными дворами, свободно ориентируясь в тесном сплетении переулков. Я ещё удивлялась, как он сумел ни разу не сбиться с маршрута в полной неразберихе ночного боя. И всё же сейчас нас, наверняка, спасло не столько знание им чеченского языка и местных традиций, сколько  спокойная уверенность в своей правоте, подействовавшая на разгорячённую толпу, словно ведро холодной воды. 

Иметь бы мне бы хотя часть его уверенности. Но откуда ей у меня взяться?
Под мерный рокот мотора мысли продолжают течь ровной чередой. Волков воюет за свою землю, и уже этим он прав. Его правота – аксиома, не нуждающаяся в дополнительных пояснениях и доказательствах. А кто мы на этой странной войне, которая не имеет ни оборонительных рубежей, ни явных врагов? Почему нас так ненавидят эти люди, – ведь мы пытаемся внести в их нынешнюю голодную и наполненную страхом жизнь, хотя бы подобие порядка? Неужели они не могут понять, что с нашим уходом окончательно рухнут преграды, сдерживающие поток ярости и грязи, исподволь копившейся последние годы? А что тогда станет с русскими, с теми стариками, которым просто некуда бежать? Они-то за что страдают?
И тут же, словно безмолвная иллюстрация к моим бесконечным вопросам, встала у меня перед глазами старуха, похожая на ходячий скелет, и услужливая память начала прокручивать ленту воспоминаний.

На бабу Веру мы наткнулись дня четыре назад, зачищая многоэтажку на городской окраине. Старуха лежала на кровати в выстуженной комнате, зарытая в гору вонючего тряпья. Свалявшиеся седые волосы и пергаментная кожа делали её похожей на живую мумию. По-видимому, она уже давно не вставала с постели, и к нашему приходу отнеслась равнодушно. Потом в её выцветших старческих глазах мелькнула какая-то живая мысль.

– Доченька, Анжелочка, – проговорила она, тревожно вглядываясь в моё лицо и пытаясь подняться.
– Я Ира, бабушка, – скороговоркой произнесла я, поддерживая бабку и поднося к её дрожащим губам фляжку с водой.
– Значит, Анжелочка так и не приехала, – напившись, проговорила бабка голосом обиженного ребёнка, – не дал бог радости перед смертью.
Старуха тяжело перевела дыхание. Приглядевшись, я заметила, что её голова покрыта мерзко шевелящимися вшами и инстинктивно отодвинулась подальше.
– Я доченьке писала: «Забери меня отсюда», а она в ответ: «Мама, продашь квартиру, сообщи…» И всё… А тут стреляют, хлеба нет. Пока силы были, выходила. Вот ослабела, ноги не ходят…

Старуху вынесли из дома на носилках. Передвигаться самостоятельно она не могла: то ли ослабела от голода, то ли разбил паралич. Спустя час мы передали её миссии Красного креста. Возле бабки тут же захлопотала худенькая, темноволосая медсестра Лена.
– Зла не хватает, – нервно кусая губы, говорила девушка, – ладно бы одинокие вот так умирали. А ведь у большинства дети, внуки. Котёнка на улице не бросишь бездомного, а тут родителей бросают. Сволочи, как же они после этого жить могут?
– Много у вас таких? – спросила я, всматриваясь в худое, нервное лицо девушки, с огромными серыми глазами.
– Теперь уже не много, – печально ответила она, – большинство стариков эту зиму не пережили. И знаешь, что обидно, – ведь это всё русские были старики и старухи. Чеченцы своих родителей не бросают. Я, во всяком случае, таких не встречала.  Их же род проклянет, если они такое сотворят…
– Что будете с бабой Верой делать?
– Отмоем, подлечим, попытаемся родственников отыскать. Не найдутся, отправим в стардом, там ей в любом случае будет лучше, чем здесь, – невесело усмехнулась медсестра и ушла в зелёную палатку с флажком Красного креста.

Воспоминание о бабе Вере неожиданно вытесняется из памяти другой картинкой: яростно кипящая тёмная вода, освещаемая вспышками сигнальных ракет и трассирующих очередей. Почему мне вдруг вспомнилось это? Ах, да! Это случилось почти сразу же после того, как мы передали старуху Красному кресту.
 
Едва стемнело, группа боевиков попыталась переправиться через реку в центре города, натянув между берегами трос, чтобы не сбивало с ног яростное течение. Обнаружили переправу случайно, по короткой вспышке сигнального фонарика. Часовые подняли тревогу, и уже спустя пятнадцать минут мы были на месте.

Лежа на берегу в полнейшей темноте, я пытаюсь просечь вражеские огневые точки. Ослепительно яркая ракета взлетает в чёрное небо и заливает ярким, как в операционной светом покрытый блестящими валунами берег и суетливо копошащиеся на нём фигурки людей. Тут же негромко щёлкает выстрел, и одна из этих фигур, неловко взмахнув руками, падает в бурлящую воду. Это Славкина работа. Он где-то здесь, неподалеку.

Тут же в прицеле появилась и моя мишень: бородатый темноволосый парень пристраивает на плечо РПГ, тоже, вероятно, решив воспользоваться вспышкой ракеты. Ты, конечно, храбрый мужик, не прячешься, как остальные, но стрелять я тебе не дам. Морозная дрожь захлёстывает меня, и бородатый, выронив гранатомёт, медленно сползает вниз, скребя пальцами по мокрому валуну. Ракета гаснет, но мы со Славкой успеваем сделать ещё по паре выстрелов, зрительно запомнив местонахождение боевиков. Теперь трудно определить, настигли ли цель наши пули.
От жуткого внутреннего холода меня сотрясает мелкая дрожь. Пытаясь справиться с ней, я так сильно стискиваю зубы, что с них, кажется, сейчас посыплется эмаль. Ночной мрак становится ещё более густым, озаряемый только редкими вспышками выстрелов. Впрочем, обе стороны теперь бьют наугад. Вскоре выстрелы совсем прекращаются: потрёпанный враг спешит скрыться, не дожидаясь рассвета. Запоздало вспыхнувшая ракета озаряет несколько трупов в беспорядке валяющихся на берегу стремительно несущейся вдаль реки.

Всё, что произошло той ночью, уже не изменить и не исправить. Смерть тогда собрала свою дань, и затаилась неподалёку, словно насытившийся зверь. Интересно, где матери тех чужих людей, убитых нами на берегу? Не было ли их сегодня в толпе окружившей наш «бэтэр» и готовой растерзать нас?

«Чеченцы не бросают своих родителей», – вспоминаются мне слова медсестры Лены. Как же мне понять этих странных людей, временами садистски жестоких, временами трогательно заботливых? Сколько чеченок, не дождавшихся своих детей и мужей, посылает на мою голову проклятья? Может быть, от этого в моей душе временами появляется такая страшная пустота? При этом меня не преследуют в ночных кошмарах призраки убитых мной врагов. Да и снов я теперь почти не вижу. Никаких: ни плохих, ни хороших. Я просто проваливаюсь в сон, как в тёплую, тёмную пелену… Я стреляю в тех, кто готов выстрелить в меня или в моих друзей, зачем же тогда изводить себя бесконечными сомнениями в собственной правоте?

Глава 10

Несколько дней в городе затишье: ни мир, ни война. Может быть, мы затерялись в этом безумном Городе, словно отряд первопроходцев, выпав случайно из времени и потеряв всякое представление о реальности? Хотя, здесь не место для фантастики, – ведь тишина эта – не более чем призрак. Всю здешнюю землю по-прежнему окутывает облако ненависти. Временные перемирия – всего лишь капля ледяной воды, упавшая в кастрюлю с кипящим молоком: пена исчезает  на мгновение, чтобы уже через секунду неудержимо выплеснуться через край.

Впрочем, это хорошо, когда не стреляют: можно постирать белье и развесить его для просушки на жарком южном солнышке. Я старательно тру в тазике с мыльной водой пропотевший тельник и мурлычу себе под нос приходящие на ум мелодии.
У КПП «Простоквашино» раздается какой-то шум. Из любопытства подхожу поближе. У проходной стоят два пожилых чеченца: мужчина и женщина, чуть дальше переминается с ноги на ногу рослый парень, одетый в кургузый пиджачок и коротковатые тренировочные брюки.

– Нам бы к командиру, – робко говорит мужчина.
Я ещё раз с любопытством окидываю взглядом странную компанию. Вдруг, что-то знакомое чудится мне в заросшей щетиной, совершенно рязанской физиономии парня, одетого как школьник переросток. Ещё раз всматриваюсь, чувствуя, как учащенно начинает колотиться сердце. Нет, так не бывает! Мёртвые не возвращаются!
– Пашка?! Иванцов?! – дрогнувшим голосом шепчу я, боясь, что сейчас видение рассеется.
– Что, неужели настолько изменился? – Пашкиным голосом осведомляется «призрак».
– Изменился… Паша! Живой! – наконец, ору я и бросаюсь на шею чудом воскресшего Иванцова.

Пожилая пара тихонько стоит в стороне. У женщины на глазах слёзы, а мужчина нервно теребит рукава поношенного ватника. Подбегают ребята, тискают Пашку, словно огромного плюшевого медведя, шумят, расспрашивают.

Свою историю он передает коротко, время от времени, прерываясь и переводя дыхание, как после быстрого бега. Выпрыгнув из окна, он вывихнул ногу. Бежать не смог, поэтому залёг за кучей битого кирпича и отстреливался, пока хватило патронов. Осколок от разорвавшейся рядом гранаты попал в плечо. Видно, в темноте подошедшие боевики сочли его мёртвым, а рано утром его, истекающего кровью, подобрали местные жители. Вот эта самая пара пожилых чеченцев. Они перетащили его в подвал, перевязали и переодели в штатское. Выхаживали два месяца, выдавая за своего племянника. Теперь, когда наступило затишье, решили отвести к своим.

– Мы всегда с соседями мирно жили, – тихо говорит женщина, – русские, армяне, чеченцы, никогда разницы не делали. На одном заводе работали, дети вместе в школу ходили… Теперь дома нет, завода нет…

Женщина печально качает замотанной в чёрный платок головой. Мне она кажется похожей на взъерошенную больную птицу. Мужчина что-то коротко бросает женщине по-чеченски. Супруги торопливо кивают нам, разворачиваются и быстро идут прочь по пыльной, изуродованной взрывами дороге. Словно опомнившись, Игорь с Андреем догоняют их, и по обрывкам долетевших фраз я понимаю, что они расспрашивают, не нужна ли какая-нибудь помощь. Супруги синхронно и даже как-то испуганно мотают головами и продолжают свой путь.

– Вечером, как стемнеет, схожу к ним с кем-нибудь из ребят. Продукты отнесём и что-нибудь из медикаментов. Осторожно пройдём, а то они боятся, как бы кто не узнал, что они мне помогли, – говорит Пашка.
Радостно озабоченный кадровик Погорелов утаскивает Иванцова к себе, чтобы документально оформить его внезапное «воскресение».

А день, между тем, тянется бесконечно. К вечеру мы собираемся у мутного экрана крохотного чёрно-белого телевизора, чтобы сквозь шквал помех, попытаться разобрать откровения очередного «телепророка», сообщающего о том, что правительственные войска давно превратились в разложившуюся банду мародеров, воюющих исключительно с мирными жителями и трусливо избегающих открытых боёв с оппозицией.

То, что порой произносится с высоких трибун, вызывает у нас растерянность: откуда у этой самодовольной публики, никогда и близко не появлявшейся в районах боевых действий, такая лютая ненависть к собственной стране и собственной армии?
Вот и сегодня некто похожий на толстого обиженного ребёнка, складывая домиком похожие на сардельки пальцы, разоблачает преступную военную авантюру, идущую в разрез с «Декларацией о правах человека», с моральными и нравственными нормами.
– «Вот уроды!!!», – кто-то из ребят не выдерживает и со злостью вырубает телевизор.

Андрей незамедлительно предлагает миротворца, появляющегося на экране едва ли не в каждом информационном выпуске, отправить в горные районы, чтобы он смог там на собственной шкуре ощутить доброжелательность тех, чьи права он отстаивает сейчас  с пеной у рта.

Настроение у меня, такое хорошее с утра, начинает безнадежно портиться. Я ворчу на Андрея, который опять «прихватизировал» мои прищепки, а потом начинаю, занудно препираться со Славкой, мстительно припомнив, что вчера он забрал у меня стакан и кружку и даже не думает возвращать. Я жужжу, как злая осенняя муха и старательно ищу, к чему бы ещё придраться.

Нужно заметить, что перемирие вообще вредно отражается на моральном состоянии спецназовцев. Мы становимся похожими на собаку, у которой нежданно-негаданно отобрали вожделенную кость. Неужели там, «наверху», не ясно, что эти паузы только во вред, – ведь они дают возможность прижатым в угол боевикам отдышаться и собраться с силами. Маясь от безделья, мы в цветистых выражениях ругаем «миротворцев», не дающих довести до конца дело уже оплаченное кровью. Как они могут, говорить о том, о чём не имеют ни малейшего понятия?! Боевики в их прочувствованных речах становятся либо отважными рыцарями без страха и упрека, либо мирными заблудшими овечками, которые только и ждут, чтобы пришёл мудрый пастырь и наставил их на путь истинный. Войну они называют «преступной и позорной», старательно игнорируя тот факт, что на этом маленьком плацдарме уже давным-давно пробуют силы в войне с Россией наёмники, собравшиеся со всех стран мира: от арабов, негров и афганцев до прибалтов и украинцев.

Мы злимся на родных политиков и родные СМИ, поливающие нас грязью, но всё же пытаемся использовать перемирие, раз уж его объявили, для решения некоторых проблемных вопросов, а именно, вопросов обмена пленными и убитыми.

Глава 11

Если ты не законченный циник, то многие сделки, заключаемые во время перемирия, понять и принять невозможно. Наверное, в этот момент  у заинтересованных сторон полностью выключается чисто человеческое восприятие происходящих событий, и начинает действовать нехитрая математика: троих убитых обменивают на одного пленного, захваченного в плен полевого командира, могут обменять на пятерых срочников или одного-двух офицеров – всё зависит от количества звёздочек на погонах. За захваченного офицера боевики могут затребовать денежный выкуп.

Попавшие в плен контрактники, бойцы спецподразделений и снайперы обычно предметом торга не являются. Их сразу убивают. Причем, расстреляв пленного, могут соврать, что он ещё жив, и, соответственно, затребовать выкуп, как за живого. Избитая восточная хитрость, помноженная на восточную же жестокость. В таких случаях дело разведки установить, жив человек или в мире ином, дабы на переговорах не попасть впросак. Уже потом можно торговаться и даже достигнуть в этих абсурдных рыночных отношениях определенных успехов.

Если на некоторое время забыть о самих предметах предполагаемой «купли-продажи», то всё происходит вполне обыденно: в заранее обусловленном месте под белыми флагами встречаются представители обеих сторон, которые вполне мирным, «парламентским путем», выясняют, кто с какой стороны сколько настрелял, кого захватил в плен, и что теперь со всем этим делать.

Очередная такая встреча назначена на одном из мостов через Терек. Мост – удобное для переговоров место. Здесь встречающиеся стороны находятся в равных условиях, то есть под прикрытием своих снайперов, обеспечивающих безопасность данного мероприятия, и под прицелом снайперов противника, имеющих аналогичную задачу.
В этот раз Игорь должен встретиться с полевым командиром Асадуллой, с людьми которого нам уже не раз приходилось сталкиваться в коротких злых стычках.

Незадолго до «дипломатического мероприятия» разведка постаралась собрать и проанализировать всю информацию, касающуюся деятельности Асадуллы.
С распечаткой «оперативки» снайперы, прикрывающие переговоры, ознакомились загодя: «1964 года рождения. Из многодетной семьи. В 1986 году окончил высшее командное училище. В 1991 году по состоянию здоровья, комиссован из вооруженных сил. Женат. Имеет четверых детей. Активный участник незаконных вооруженных формирований. Воевал в Абхазии. Подозревается в похищении гражданских лиц на территории Северной Осетии и Ставропольского края. Лично принимал участие в расстреле военнослужащих Майкопской бригады, захваченных в плен в начале 1995 года. Принадлежит к тейпу, контролирующему нефтепроводы, поддерживает постоянную связь с зарубежными сторонниками исламского фундаментализма, неоднократно получал значительные суммы из-за рубежа, направляемые якобы на поддержку чеченских беженцев, находящихся на территории Ингушетии».

И так далее и тому подобное. Обычная «оперативка», приложить которую, можно ещё к доброму десятку полевых командиров, действующих сейчас на территории Чечни. Незначительная разница будет наблюдаться лишь в возрасте, законченном в советское время военном или гражданском  учебном заведении и количестве имеющихся на настоящий момент жен и детей. Может, «особисты» и выжимают что-либо дельное из подобных откровений, но я лично ничего для себя интересного в «оперативке» не усматриваю. Единственно, что приходится учитывать при подготовке к переговорам, так это то, что Асадулла – мужик смелый и хитрый, а потому ждать от него можно что угодно. Ну, да я человек маленький, мне, главное, держать в прицеле самого полевого командира и его сопровождающих, а также обращать внимание на противоположный берег Терека, дабы, в случае необходимости,  мгновенно унять горячность боевиков, засевших на той стороне.

С раннего утра я лежу в густом кустарнике, тихо как мышка. Устроилась, правда, вполне комфортно, благо было время подготовиться. Кто его знает, сколько будут отцы-командиры «судиться-рядиться»? Ещё с вечера притащила я на свою позицию охапку прелого сена и кусок брезента. Всё это добро разместила по всем правилам военного искусства за колючим кустом боярышника, прикрыв для надежности позицию ветками орешника с остатками прошлогодней листвы.

С погодой сегодня повезло: видимость отличная, прямо-таки «осенняя пора, очей очарованье». Но я бы предпочла, чтоб набежали на ярко синее небо хотя бы лёгкие тучки, но «нет в мире совершенства»: почти белый солнечный диск бросает ослепительные блики на стальные волны Терека. От бесконечного мельтешения этих ярких пятен глаза быстро устают и начинают слезиться. Приходится терпеть.

Терек в этих местах полноводен и спокоен, ничуть не напоминает он неукротимую, бурную реку, воспетую поэтами. В моём секторе находится сам мост и метров пятьдесят, прилегающей к нему территории. Аккуратненько перемещаю оптику вдоль противоположного берега. Вряд ли такая перестраховка нужна, но, как говорится, «береженного – бог бережет».

От самого моста я нахожусь, настолько близко, что  ветер временами доносит обрывки фраз. Счёт друг другу предъявлен, теперь можно поторговаться. Навожу прицел на мост, и вот он, совсем рядом Асадулла – смертельный враг, убийца, палач. Смуглое, обветренное лицо с высокими скулами, обрамленное густой аккуратной бородкой, две глубокие морщины возле твёрдо сжатого рта. Извилистый, свежий шрам пересекает лоб и прячется под военной кепкой. Тонкие губы время от времени нервно дёргаются в подобии улыбки. Глаза же при этом холодные, умные, неулыбчивые. Взгляд кобры перед броском. Но сегодня трудно  дается ему спокойствие: нет-нет, да и вздрогнет щека в нервном тике. Промахнуться на таком расстоянии невозможно. Палец зудит от нетерпения на спусковом крючке, но… «ни-зя»… Переговоры. Ну, ладно… Попадёшься ты мне ещё в другой обстановке! Мир, он, как известно, тесен. Чувствую, что нервы натянуты до предела, и слух у меня сейчас, как у дикой кошки. Ветер дует в мою сторону, поэтому я могу не только чётко видеть лицо противника, но и слышать обрывки диалога.

– Хорошо воюешь, переходи ко мне, нам такие нужны, – доносится голос с едва уловимым акцентом, – платить буду, сколько сам скажешь, – дрогнули в усмешке полоски губ, но в глазах по-прежнему стынет ненависть.
На мгновение мне становится жутко от этого взгляда, который прожигает меня насквозь, словно не разделяют нас несколько десятков метров.  Я с ужасом понимаю, что этому человеку не знакома жалость ни к себе, ни к другим. Не сильна я, к сожалению, в знании ислама, но, по–моему,  именно так должен выглядеть у мусульман злой дух. Как его? Иблис, кажется?

– Таких денег у тебя нет, и никогда не будет – слышится в ответ знакомый, сдержанно спокойный голос Игоря.
– Ладно, шутка… Хотя подумай, жизнь, она полосатая… Я бы снайперов твоих купил, тех, которые моих людей на переправе положили. Хорошие у тебя снайперы, только ты их предупреди  – я добро помню, но зло помню ещё лучше… Будет время, сочтёмся, – лицо Ассадулла, мертвенно спокойно, только глаза отмечены волчьим прищуром.
– Ты прав, Ассадулла… Жизнь, она полосатая, но думаю, сочтёмся мы скорее, чем ты предполагаешь, – голос Игоря звучит абсолютно ровно, без эмоций. Интересно, как ему удается сохранять такое железное спокойствие? Порыв ветра уносит конец фразы. Вижу, что губы Асадуллы в ответ шевелятся, словно в немом фильме, а выражение застывшего лица можно свести к одной фразе: «Попадись ты мне…»

Глава 12

Как красива осень в горах! Каплями крови рдеют шиповник и боярышник, подёрнуты морозной дымкой синие ягоды терновника, разноцветные листья ковром устилают землю. Только мне сейчас не до осенних красот. Вот уже несколько часов мы продираемся сквозь колючий кустарник, рвущий одежду и злобно впивающийся в руки. К потному лицу назойливо липнет паутина, а в голове неотвязный шум от приливающей крови. Если честно, то последнюю пару часов я иду исключительно на самолюбии, и давно уже ничего не вижу, кроме плотной спины шагающего впереди Андрея.

Он идёт спокойным, размеренным шагом, словно и нет позади километров пути. А у меня ноги, словно налились свинцом, поэтому я то и дело сбиваюсь с заданного темпа, и мне кажется, что ещё шаг и я упаду. Одно утешает – до базы осталось километра четыре. При таком темпе, мы через час с небольшим будем дома. Можно будет помыться и завалиться спать.

Неделя выдалась жаркая: Игорь сдержал обещание рассчитаться с Асадуллой, и наше подразделение, навёрстывая упущенное время, неуклонно преследовало боевиков.
Не раз нам удавалось зажать их в горах, но в последний момент разрозненные группы уходили от нас, просачиваясь, как вода сквозь пальцы. Но теперь всё позади. Во вчерашнем бою, нам удалось изрядно потрепать противника. Правда, самому Асадулле и на этот раз удалось каким-то чудом уйти с остатками отряда.
Из пещеры, оставленной боевиками, разведчики извлекли три ещё не успевших остыть трупа.

– Вот суки, своих же раненных добили, чтобы налегке идти, – злобно сплюнув, проговорил Славка, наклоняясь над убитыми, под смуглыми лицами которых начала проступать грязно-восковая бледность.

Судорожно сглотнув, я отвернулась. Меня замутило от смешанного запаха гнойных ран и свежей крови. Славка же продолжал с интересом и без особой брезгливости рассматривать убитых.
– Вот черт! А этого я, кажется, знаю… Ахмед… Точно, он… –  задумчиво проговорил напарник, ткнув пальцем в лежащего с краю боевика.
– Я у него инструктором был, – добавил Славка, как бы отвечая на мой недоуменный взгляд, – вот, блин, где встретить довелось! Выучил на свою голову!
– Как тебя угораздило? – без особого любопытства осведомилась я, стараясь не смотреть на трупы.
– В 94-м нас направили в Чечню в качестве инструкторов. Под большим секретом, естественно. Даже нам самим толком никто ничего не объяснил. Просто дали десятка два местных парней и велели обучить их военному делу. Месяц жили у чёрта на рогах в каком-то ауле и жрали одну варёную баранину. До сих пор терпеть её не могу! А тут ещё ученики попались бестолковые. Я тогда все слова позабыл, кроме командных и матерных. Попробуй в короткий срок научить воевать парней никогда не державших в руках ничего кроме мотыги. За каким чёртом это было нужно до сих пор не пойму. Видимо, кто-то «наверху» решил противопоставить Дудаеву боеспособную оппозицию, чтобы их руками каштаны из огня таскать. Кстати, наверное, не такая уж и плохая мысль была! Хрен его знает, почему не сработала. Может, просто запоздала: слишком быстро обстановка тогда менялась… А теперь вот наши ученики в нас же и стреляют,  – скривился Славка.

Весь обратный путь мой напарник был непривычно молчаливым и задумчивым. У меня тоже после увиденного противно саднило сердце. На Востоке говорят, что «труп врага всегда пахнет розами», у меня же насильственная смерть молодых, полных сил людей, пусть даже врагов, по-прежнему, не вызывала ничего, кроме душевной пустоты. Теперь  после долгого перехода эмоции ушли, оставив лишь смертельную усталость.

Солнце медленно сползло за горизонт, и с вершин невидимых теперь снежных гор потянуло холодом. Идти теперь легче, тем более что случайно мы вышли на едва заметную тропинку, тянущуюся по краю глубокого оврага. Скорее всего, это звериная тропа, ведущая к водопою. Я всё чаще спотыкаюсь. Небольшой вещмешок и снайперка, кажется, весят теперь целую тонну.

Неожиданно я спотыкаюсь о какую-то преграду, и почти мгновенно от сильного точка в спину падаю в овраг. Следом за мной по склону туда же летит Андрей, ломая кустарник и натыкаясь на стволы деревьев. А на тропе что-то громко ахает. На голову дождём сыплются срезанные осколками еловые ветки. Потом наступает вязкая тишина, сквозь которую явственно проступает негромкое журчанье бегущего по дну оврага ручья.

Как сквозь толщу воды доносятся до меня голоса поднимающихся с земли ребят. Негромко ругаясь, они отряхивают налипшие листья и собирают в беспорядке разбросанные по склону оружие и вещи. Мне вставать не хочется, уж очень уютно лежать на толстой подстилке из опавшей хвои, слушать тишину и смотреть на осколки бледного неба, запутавшиеся в вершинах елей.
– Иринка, тебя не задело? – осторожно трогает меня за плечо Андрей.
– Кажется, нет, – отвечаю я и опять закрываю глаза. В голове гудит, а под веками прыгают тошнотворные зелёные пятна.
– Давай, вставай, а то развалилась, как дома на перине. Стемнеет скоро.
Андрей возвышается надо мной, как скала.
– Что это было?
– «Эфка», – задумчиво отвечает он и рассматривает на ладони какой-то небольшой  тёмный предмет.
– Что? – переспрашиваю я, пытаясь вникнуть в непонятный набор звуков.
– Граната «Ф-1». Кто-то установил её здесь на растяжке. Об неё ты и споткнулась. Я щелчок услышал и успел столкнуть тебя в овраг. Хорошо, что радиус действия у «эфки» большой, а осколков немного. Случалось, под ногами такие штуки рвались, но никого не задевало. Но это, конечно, если очень повезёт. А нам сегодня не просто повезло, а неправдоподобно повезло. Начинаю в чудеса верить. Видишь, какие осколки большие? Если такой заденет, мало не покажется. Одно не понятно, кому пришло в голову здесь ставить растяжку? Вроде тут и не ходит никто. Ладно, давай выбираться отсюда…

С горем пополам на четвереньках я выползаю из оврага, и тут выясняется, что идти я не могу – скатываясь по склону, повредила ногу. Мужественно похромав пару шагов, я вынуждена сесть, болезненно скрючившись. Андрей, немного понаблюдав за моими манипуляциями, молча забирает у меня вещмешок и винтовку, перекидывает их идущему следом парню и подхватывает меня на руки.

– Нет, так не годится, – успеваю протестующе пискнуть я, – ты устанешь, я лучше как-нибудь сама попробую…
– Да не дёргайся ты, – устало говорит Андрей, – можешь считать, что я всю жизнь мечтал носить тебя на руках, и теперь мечта сбылась…
От этих слов я инстинктивно напрягаюсь, и вновь делаю безуспешную попытку вырваться из медвежьих лап.
– Не дергайся, сказал… Дурочка, нужна ты мне… Я жену люблю. Она у меня, знаешь, какая классная! А тебя мне жалко, какая-то ты маленькая и к жизни совсем не приспособленная.

Наш отряд начинает движение, а Андрей по ходу дела продолжает:
– Честно говоря, удивляюсь, как ты до сих пор жива… Сколько раз я тебе говорил: «Хочешь выжить, учись видеть одновременно, что у тебя под ногами, а также слева, справа и сверху. А у тебя вечно голова не поймёшь чем забита»…
Я виновато молчу, отлично понимая всю справедливость этого завуалированного упрека. Не раз слышала подобные советы и усиленно старалась им следовать, постигая азбуку войны. Но при длинных переходах, моего внимания хватало максимум на полчаса, потом мысли уходили куда-то в сторону, никак не желая концентрироваться на конкретной ситуации.

– Андрюш, мне так стыдно… Из-за меня все могли погибнуть, – жалобно протянула я, не в силах даже заплакать…
– Да ладно, не раскисай…Честно говоря, растяжка – эта такая отвратная хреновина, что её не всякий опытный вояка рассмотреть сможет. Я их иногда сам ставлю, а потом назад возвращаюсь и минут по пять высматриваю, где они. И это при том, что точно знаю место, а тут, что можно было предусмотреть?
– Андрюш, тебе страшно бывает? – зачем-то осведомляюсь я, усиленно пытаясь справиться с сонливостью…
– Страшно? Бывает, – с готовностью отзывается Андрей, – всегда очень боюсь слабого обидеть. Очень мне жалко больных стариков и бездомных собак. Они сами по себе выжить не могут, целиком зависят от чьей-то воли. Ещё за тебя, дурочку, боюсь. Боюсь, как бы с тобой гадость какая не приключилась…

Андрей говорит что-то ещё, но его слова плохо доходят до меня, я чувствую, как проваливаюсь в сон.
Мне сразу становится хорошо и спокойно, но постепенно что-то тревожное начинает настойчиво проникать в тёплый кокон моего сна. Я усиленно пытаюсь спрятаться от этой тревоги, а она продолжает звучать, как назойливая мелодия. Открыв глаза, я увидела Старую Даму, вальяжно сидящую на трухлявом, поросшем густым мхом стволе упавшего дерева.

– Ну, что? Как ты себя чувствуешь? – равнодушно осведомилась она. – Между прочим, сегодня ты должна была умереть. Твой жизненный путь обрывался на краю того самого оврага.
В голосе Дамы мне послышалось скрытое злорадство.
– Тогда почему я жива? – вяло осведомилась я.
– Тут много причин. Скажем так, тебе помогли… И вообще, не думай, что жизнь или смерть конкретного человека, будь он святой или грешник что-либо значит в масштабах Космоса, – сварливо продолжила она. Человек – это не более чем отдельное звено в цепи прошлых и будущих поколений, поэтому жизненный путь каждого – это молитвы ушедших родных и энергия детей ещё не родившихся. Тебе повезло с бабушкой. Она попросила за тебя…
– И мама?
– Твоя мать сама слишком рано покинула этот мир. Она не проделала свой жизненный путь до конца, а потому вновь должна  вернуться, начав всё заново.
– Но христианство учит другому…
– Ты, как, впрочем, и многие другие, принимаешь часть истины за истину абсолютную. Православие – это часть истины, буддизм – это тоже только часть истины. Это только фрагменты единой картины, целиком которую не дано видеть никому.

Завершив тираду, Старуха уныло шмыгнула носом и исчезла за деревьями. Вечно она так! Что же получается? Возможно, я теперь старше своей мамы? Чепуха какая-то. Потом меня обожгла другая мысль: неужели бабушка, мечтавшая увидеть меня искусствоведом или преподавателем литературы, знает, кем я стала теперь, знает как мне стыдно и плохо бывает временами? «Ната, если ты меня слышишь, помоги мне, подскажи, как мне выбраться из этой круговерти. Ната, не оставляй меня!»
– Ну, какая я тебе Ната, – раздаётся над ухом добродушный басок Андрея, – слезай, красавица, приехали…

Выполняя до конца взятую на себе миссию, Андрей оттащил меня в санчасть, где худосочный очкарик, военфельдшер Вовка минут десять безжалостно теребил мою многострадальную ногу, а после заявил с высокомерием человека, которого не удивить людским несовершенством:
– Банальнейшее растяжение. Дня через три будешь скакать не хуже горной козы. А пока постарайся ногу не нагружать.
Успокоенная прогнозом эскулапа, я с чистой совестью завалилась спать и продрыхла до самого вечера. Проснувшись и с наслаждением съев ужин, заботливо принесенный ребятами, я решила привести в порядок форму, изрядно потрёпанную во время рейда по горам.

Аккуратно зашив многочисленные дыры «камуфляжки», взялась за жилет-разгрузку. Из многочисленных карманчиков извлекла множество необходимых в походе веще: патроны для снайперки, перочинный нож, индивидуальный пакет и пару резиновых жгутов. Магазин автомата, плотно сидящий в одном из карманов, мне никак не удавалось вытащить. Поскольку карман был сильно надорван, я решила его совсем отпороть. И тут поняла, почему магазин застрял. В его металлическую поверхность глубоко вошёл зазубренный осколок, почти такой же, как рассматривал Андрей на дне оврага.

Так вот она какая была, моя Смерть, которую кто-то сумел от меня отвести… Значит, теперешнюю свою жизнь я должна рассматривать, как подарок? Но что мне делать, с этим подарком? Уйти в монастырь, записаться в сестры милосердия или пойти работать воспитательницей в сиротский приют?

Острые края осколка больно впиваются в ладонь. Глупости всё это! И странная Старуха с её малопонятными откровениями мне просто снится временами, и во время взрыва мне просто повезло. Если я начну думать иначе, то просто сойду с ума.

Глава 13

– Солдатики, милые, яблочки, яблочки берите, – полноватая женщина лет шестидесяти настойчиво суёт нам в руки румяные, крепкие, ароматные плоды. У неё их целое ведро. Мы неловко хватаем их в охапку – яблоки такие большие, что в карманы не умещаются.

– Берите, берите, не стесняйтесь. Кому не хватит, ещё принесу. У нас их много, урожай бог дал хороший. Раньше на рынок возили. А теперь куда поедешь? А нам с дедом много ли надо… – женщина говорит торопливо, словно боясь, что её перебьют.
– Вы вечерком заходите, мы вон в том доме живём, – продолжает она, – я пирожков напеку, дед вина домашнего поставит. Отощали чай на казенных-то харчах?
Мы благодарим добрую женщину и обещаем непременно зайти в гости ближе к вечеру. На сегодня у нас ещё много работы – идёт «зачистка» села.

В прежние времена село это было богатым. И сейчас ещё заметны следы прежнего достатка. Дома кирпичные, крытые шифером и черепицей с массивными железными воротами увенчанными жестяными коньками. В садах наливаются соком яблоки, груши, сливы и алыча, а по улицам расхаживают упитанные гуси и индейки. На центральной площади стоит гипсовый Ильич, выкрашенный под бронзу, но с отбитым носом. Рука вождя, традиционно указывающая в светлое будущее, тоже отбита.

Это старая казачья станица, в которой на протяжении многих лет мирно уживались русские, украинцы, чеченцы и ногайцы. Даже говорят здешние жители на смешанном южном наречии, в которое затесалось множество слов из самых разных языков. После мрачных развалин города село показалось бы нам райским уголком, если бы не тревожные знаки близкой войны – заколоченные окна многих домов с безнадёжной надписью «Продаётся», заброшенные административные здания и зарастающие бурьяном обширные огороды. Большинство русских семей с началом войны отсюда выехала. Остались старики и старухи, которые не в силах покинуть обжитые места и родные дома, построенные их собственными руками или руками их родителей.

Наш отряд, разбившись на небольшие группы, не спеша обходит дома, стоящие вдоль пыльной улочки с трогательным названием «Зелёная». Скрипят калитки, заходятся лаем цепные кобели, торопливо выбегают на стук люди. Встречают нас по-разному: кто-то с нескрываемой радостью, кто-то с затаенным страхом, кто-то с глубоко запрятанной ненавистью. Я понемногу устаю от бесконечного мелькания таких разных человеческих лиц: радостных и доброжелательных, испуганных и враждебных. Мы просматриваем документы, заходим в дома, проверяем чердаки и сараи.
 
В добротном доме из красного кирпича, расположенном в самом конце улицы, на наш стук долго никто не отвечает. Но нам ясно, что хозяева никуда не выехали: лает во дворе собака, мычит в хлеву корова, а за оконной занавеской на мгновение мелькнуло и скрылось чье-то лицо.

Устав ждать, Андрей изо всех сил грохает кулаком в железную калитку, так что с ворот осыпается краска и орёт во всю силу своих мощных легких: «Хозяева!!! Проверка паспортного режима, открывайте!!!»
Взвизгивают  ржавые петли, калитка приоткрывается и в проёме появляется худая широкоскулая, узкоглазая женщина неопределенного возраста, в платке, низко опущенном на лоб. В глубине светло-серых глаз плещется страх, а большие узловатые руки с выпуклой сетью синих вен заметно дрожат.

– Почему так долго не открывали? – рявкает Андрей и, оттеснив женщину плечом, проходит во двор.
– Мы… Мы не слышали, – шепчет женщин и тут же замолкает, сама понимая, насколько наивным выглядит её объяснение.
– Кто в доме? – несколько смягчив раскаты своего громоподобного баса, – спрашивает Андрей, распахивая входную дверь. Игорь со Славкой дружно передергивают затворы автоматов, готовые к любой неожиданности. Я, внутренне собравшись, молча наблюдаю за происходящим, и краем глаза вижу, как женщина делает непроизвольное движение в сторону двери, словно желая заслонить её от нас.
– В доме? – переспрашивает она, – никого в доме… То есть из посторонних никого. Только муж мой и сын…
Оставив Славку следить за двором и окнами, мы втискиваемся в прихожую, пинками открываем двери кладовок и комнат, готовые в любую секунду открыть огонь. Ничего подозрительного.
– Оружие, боеприпасы, наркотики имеются? – привычно спрашивает Игорь.
– Нет-нет!!! – почти выкрикивает женщина.

Кажется, что ещё мгновение, и она забьётся в истерике. В большой светлой комнате, с телевизором, ковром на полу, огромным сервантом и фотографиями на стенах на диване восседает пожилой ногаец с заметной проседью в волосах и изрезанным морщинами смуглым лицом. Заметно, что он тоже нервничает, но усиленно пытается сохранить спокойствие, как и подобает мужчине.
– Документы, – коротко бросает Игорь.

Старик, не торопясь, встаёт, вынимает из ящика серванта потрёпанную папку с тесёмками и слегка подрагивающими пальцами, начинает извлекать паспорта. Папка неожиданно выскальзывает из старческих рук, и из неё на пол сыплются паспорта, свидетельства о рождении, какие-то справки, листочки и картонки. Я наклоняюсь и начинаю их собирать, ненадолго задержав взгляд на глянцевых обложках нескольких почетных грамот, врученных в разные годы передовому механизатору, по-видимому, хозяину дома. Старик, принимая папку, смущённо отводит глаза, словно мне довелось увидеть нечто неприличное.
 
Пока я копаюсь с документами, Андрей ловко отдёргивает цветастую занавеску, отделяющую эту комнату от спальни. На кровати, закрытый одеялом почти до подбородка, лежит парень лет двадцати. Его бритая голова выделяется на подушке серым пятном.
– Это мой сын, Тахир. Он болен, – дрогнувшим голосом поясняет старик, а женщина безмолвно замирает у входа, прижав ко рту побелевшие пальцы.

Вид у парня, и правда, нездоровый: лицо исхудавшее, с заметно проступающей под давно не бритой щетиной, желтизной. Лихорадочно блестящие глаза обведены тёмными кругами, кожа плотно обтянула заострившиеся скулы, а пересохшие губы обметало коричневой коркой.

Резким движением Андрей откидывает одеяло и задирает на лежащем белую нательную рубаху: живот парня туго перемотан толстым слоем бинтов. На лбу у парня мгновенно выступают бисеринки пота, а пересохшие губы кривятся в болезненной гримасе. Женщина, издав крик раненной птицы, бросается к постели и начинает лихорадочно поправлять одеяло. Андрей молча отходит в сторону, чтобы не мешать ей.

Игорь откладывает в сторону просмотренные паспорта и спокойно обращается к старику:
– При каких обстоятельствах получил ранение твой сын?

Я уже знаю, что обращается он к пожилому человеку на «ты», вовсе не желая его унизить. Просто у местных мусульман не принято обращение «вы». Не любят старики и упоминания их отчества, говоря при этом: «Зачем мёртвых тревожить?» Поначалу у меня язык не поворачивался называть седобородых старцев просто: «Ахмед», «Магомед», «Султан», но потом я привыкла, и такое обращение перестало меня коробить.

– Он под бомбёжку попал, – немного замявшись, отвечает старик на вопрос Игоря.
– Где? Когда?
Старик угрюмо молчит, но потом, словно собравшись силами, начинает свой рассказ:
– С полгода назад пришёл к нам издалека умный человек, образованный, много рассказывал о вере, толковал Коран. Потом сказал, что стали открываться медресе, чтобы учить молодежь исламу. Мальчик решил поступить в такую школу, хотел изучить Коран. Мы не возражали, даже порадовались, что станет он знающим, просвещённым человеком. Ушёл Тахир, а месяц назад пришёл другой парень, тоже из нашего села, который вместе с ним в медресе поступал, и сказал, что наш сын ранен, указал людей, которые за ним ухаживали. Мы поехали туда и забрали Тахира. Поначалу он совсем плох был, в живот его ранило. Хорошо там врач хороший был…

– «Там» это где? – спрашивает Игорь, впервые перебивая старика.
– В школе их, этой, как там она? Не знаю, – ногаец сбивается и вновь замолкает…
Я вижу, что старик держится из последних сил, мне кажется, что ещё немного, и он обессилено свалится на пол. Женщина по-прежнему стоит у порога, молча, вытирая слезы и, по-видимому, боясь даже громко заплакать.
– Тот парень, что сообщил о ранении, где он?
– Я не знаю, правда не знаю, – старик умоляюще прижимает руки к груди, – он сразу же ушёл из села, и больше я никогда его не видел.
–  Если есть оружие, лучше выдать его сразу, чтобы не было потом неприятностей, – устало говорит Игорь, которому, видно, тоже жаль насмерть перепуганных родителей парня.
– Нет-нет, – трясёт головой старик.

Ребята начинают тщательно осматривать жилые пристройки, заглядывая в подвал, погреб, на чердак. Мне же хочется поскорее бежать из этого пропитанного страхом дома, но я знаю, что начатое нужно довести до конца. На прошлой неделе наряд омоновцев вот также пожалел двух стариков.  За это они поплатились жизнью: скрывавшиеся в подвале боевики расстреляли их в спину.

Услышав за спиной тихие шаги, я резко оборачиваюсь: на пороге стоит хозяйка дома, прижав руки к горлу, словно сдавливает его мучительный спазм:
– Сына, сына не забирайте. Один он у меня остался, младшенький… Я его никуда больше не отпущу, – придушено говорит она, а в глазах плещется неизбывная мука всех матерей, живущих в постоянном страхе, что война отнимет у них детей.

Мне кажется, что на мои плечи наваливается смертельная тяжесть. Кто я, чтобы судить эту несчастную женщину, измученную тревогой за своего ребёнка? Можно ли верить рассказу о том, что Тахир не воевал против нас? Да будь он хоть трижды убийца, для неё он остается всё таким же ребёнком, которого нужно оберегать, опекать, защищать. Наверняка, все глаза выплакала, пока его ждала. Но что я могу ей ответить?

– Что будем с раненным делать? – спрашиваю я немногим позже у Игоря, стараясь оставаться спокойной и боясь услышать его ответ.
– Что с ним делать? – усмехается Волков, – он и так на ладан дышит. Особистам сообщим, пусть проверят по своим каналам, что за парень и что за проповедник приходил. Нужно узнать, кого он ещё сманил в эту школу. Понятно, – добавляет он после минутной паузы, – что ранение при бомбёжке – бред сивой кобылы в лунную ночь. Ранен скорее всего, в бою, но мы же не каратели. Людей обманутых и запутавшихся среди них тоже не мало.
– А, по-моему, ваххабиты сильно лажанулись, пытаясь перетащить на свою сторону местных, – задумчиво произносит Андрей, – они «бабки» возьмут, а воевать не станут. Оно им надо?
– Какие «бабки»? – удивлённо переспрашиваю я.
– Большие, детка, – охотно поясняет Андрей, – одного не пойму: на кой чёрт им деньги, если они обязуются отречься от всех земных благ и заниматься одним – войной с неверными? Многие от бедности или из жадности идут к «ваххам», а потом, когда поймут, что можно и без головы остаться, сматываются.
 
Глава 14
 
Вечером мы идём в гости к радушным хозяевам: Варваре Дмитриевне и Фёдору Владимировичу. Варвара Дмитриевна, утром угощавшая нас яблоками, теперь суетится у стола, который они с мужем накрыли во дворе, под старой раскидистой шелковицей. На скатерти уже стоит миска с дымящейся картошкой, блюдо с аппетитными пирожками, тарелка с тонко нарезанным розоватым салом и плетёная корзинка с толстыми ломтями ароматного хлеба. Федор Владимирович, костистый крепкий старик, торжественно водружает на стол, извлечённый из погреба запотевший жбан с тёмно-красным домашним вином. Глядя на это великолепие, я судорожно сглатываю, только сейчас вспомнив, что сегодня мы не обедали.

Заметно, что хозяева нам очень рады. Раскрасневшаяся от жара плиты Варвара Дмитриевна, словно помолодела: её полная фигура с легкостью снуёт из кухни к столу, на котором, как на скатерти-самобранке появляются миски с солёными арбузами и мочёными яблоками, обжаренными на сковородке  маленькими домашними колбасками и «тузлуком» - острым чесночным соусом.

Вскоре мы уже уплетаем деревенские яства, щедро сдабривая их терпким виноградным вином, и называем хозяев запросто: «тётя Варя» и «дядя Федя». Застольная беседа тоже идёт оживленно: видно, что гостеприимные хозяева стосковались по общению. Между многочисленными тостами, поднимаемыми, как водится «за гостей», «за хозяев» и «за здоровье», мы узнаем, что хозяева родились и выросли в этом селе и до самой пенсии работали в здешнем совхозе: Варвара Дмитриевна – счетоводом, а Фёдор Владимирович – механизатором. Их сын, Володя, закончив в Орджоникидзе горно-металлургический институт, уехал по распределению на Урал. Сейчас живёт в Томске с женой и двумя детьми: Колькой и Владиком.

– Как эта беда началась, сын приезжал, к себе звал, – говорит Варвара Дмитриевна, – но куда мы поедем? Квартира там у него двухкомнатная, им там вчетвером и без нас тесно, да и на кого ж мы хозяйство оставим? Я ему тогда и сказала: «Нет уж, что суждено, то суждено. Тут родились, тут и помрём». Да много ли нам, старикам, нужно? Только бы нас не трогали, дали пожить спокойно, сколько богом положено. Пенсию получаем… Правда, теперь за деньгами на Ставрополье ездим. Привозим оттуда муку, мыло, соль, сахар, а остальное сами выращиваем. Ноги, слава Богу, ходят, а руки из нужного места растут, – говорит хозяйка с ноткой гордости.

– Нет, ну вот ты мне скажи, – обращается к слегка захмелевшему Андрею, раскрасневшийся от вина Фёдор Владимирович, – кому это всё мешало? Всю жизнь работали, рук не покладая. С соседями всегда душа в душу жили: свадьба, похороны, именины, – всегда за одним столом сидим. Напарник у меня на комбайне был чеченец Ахмед. Ну, душа человек! Последнее отдаст, последним поделится. А внука его, Магу, недавно встретил на улице с компанией таких же сопляков, так они мне орут: «Вали отсюда к себе в Россию, это наша земля». Я этого Магу помню, как он ещё без порток по улице бегал, ну и отвечаю: «Взять бы ремень, да задницы вам надрать хорошенько, чтоб думали, что говорите». Думал, что на том дело и кончится. Что с них взять? Мальчишки, ветер в башке. Пришлые им головы задурили… Ну, а ночью кто-то нашего кота задушил и во двор к нам кинул, а на воротах крест наш православный в мишени намалевали. Да это ещё ерунда, в соседнем селе, говорят, такие же пацаны целую семью вырезали, а дом сожгли. За что?
– А что, многие из села к боевикам ушли? – спрашивает Игорь и во время застолья не забывающий о «производственных» вопросах.

– Да народу много ушло. А к боевикам или куда ещё – не знаю. Молодёжи, что тут делать? Работы нет, да и не хотят они работать. Земля ж, она, как женщина, заботу любит, ласку, –  отвечает Федор Владимирович, задумчиво разглаживая на скатерти большими, натруженными руками несуществующие складочки.
От вина и обильной пищи меня начинает клонить в сон, поэтому я осторожно выбираюсь из-за стола и присаживаюсь на скамейке чуть в отдалении. Я неподвижно сижу в тёплой ночной тиши, слушаю верещание цикад и ни о чём не думаю. Вот бы всегда так жить: тихо, спокойно и просто. А у стола в темноте светляками тлеют огоньки сигарет, оттуда же доносится и мужской говор. Каждого из ребят я легко узнаю по голосу. Какими родными стали они мне за эти месяцы.  Какие они славные!

Из темноты ко мне подходит Варвара Дмитриевна:
– Что, доченька, трудно тебе с мужиками то? – заботливо спрашивает она.
– Да, ничего, привыкла, – немного подумав, отвечаю я.
– Как же тебя родители, такую молоденькую сюда отпустили?
– Нету у меня родителей. Бабушка с дедушкой были. Обоих схоронила.
Варвара Дмитриевна смотрит на меня с нескрываемой жалостью, и неожиданно для себя я начинаю рассказывать этой простой, доброй женщине про то, о чём и сама давно не вспоминала. Я рассказываю, что мама у меня была археологом, что был у неё роман с женатым начальником экспедиции. Забеременев, она решила оставить меня, хотя знала, что возлюбленный никогда семью не бросит. Но возраст был «критический», и она решила родить. Помню я её плохо, больше по фотографиям, потому что мама, продолжала часто уезжать в свои экспедиции, перепоручив мое воспитание бабе Нате и деду Вове. Когда мне было шесть лет, самолёт, на котором археологи возвращались из экспедиции, в тумане врезался в гору, и все пассажиры погибли. Бабушка долго не говорила мне о смерти мамы, и я привыкла считать, что она, по-прежнему где-то в экспедиции.

– Я и сейчас так иногда думаю, – говорю я и, неожиданно для себя, начинаю горько плакать, уткнувшись в мягкое, пахнущее потом и пирогами плечо Варвары Дмитриевны. Женщина ласково гладит меня по голове, приговаривая:
– Ничего, доченька. Всё ещё у тебя будет: вон, ребята какие вокруг. Найдёшь своё счастье, детей нарожаешь. Ты медсестричка у них?

Я молча киваю в ответ, потому что язык не поворачивается сказать этой славной женщине, что я снайпер. А Варвару Дмитриевну вдруг тоже начинают душить рыдания:
– Если вы отсюда уйдёте, нас всех поубивают! Господи, как же страшно…  За что?!
Мне кажется, что с этим, ни к кому не адресованным вопросом, выплескивается на поверхность вся тщательно скрываемая боль её измученной души.
Мы долго плачем обнявшись, но слёзы не приносят облегчения.

Глава 15

С утра в нашем «Простоквашино» появился священник – отец Сергий, одетый в порыжевшую пыльную рясу и старомодный коричневый пиджак с серыми полосками. Старые разношенные ботинки покрывал толстый слой дорожной пыли.

Мне он не понравился – массивный, обрюзгший, с лицом, неравномерно покрытым неопределенного цвета растительностью, не скрывающей красных шелушащихся пятен на щеках. Всем желающим он раздал простенькие крестики на шнурках и маленькие иконки разных святых. Необходимые в таких случаях напутствия священник говорил громко, но невнятно, отчаянно при этом жестикулируя.

И вот теперь, устроившись на пустых ящиках в тени акации, он оживлённо разговаривает со Славкой. Интересно, о чём таком интересном может говорить мой начитанный напарник с этим похожим на бродягу священнослужителем?
 
Отвернувшись от Славки и отца Сергия, я предаюсь бесцельному созерцанию «простоквашенского» быта. Солдаты возле кухни чистят картошку. Старшина, используя замысловатые «русские-народные» выражения, распекает уныло стоящего перед ним водителя «Урала». Я знаю, почему старшина так зол: ещё ночью в «Простоквашино» полетел дизель, снабжающий наше «военное поселение» электричеством. Если его не удастся восстановить к ночи, комбриг Поспелов такую трёпку задаст старшине, что тому лучше сразу самому себе сделать харакири. Впрочем, это его личное горе. Мне старшину не жаль, – ведь до вечера он успеет отравить жизнь не одному срочнику. Нашёл, на ком отрываться.

Андрей выделывает замысловатые фигуры на самодельном турнике. И не лень ему заниматься акробатикой на самом солнцепёке! Хотя Андрюшке, по-моему, даже землетрясение не помешает выполнить положенный комплекс упражнений. Мне странно, что от таких издевательств над собственным телом, он становится только здоровее. Если кто-нибудь когда-нибудь захочет от меня избавиться, ему достаточно будет заставить меня повторить подвиг Андрея. Это меня, наверняка, убьёт.
Вот выходит из штабного вагончика Игорь, за ним вприпрыжку бежит всеобщий любимец – щенок Казбек, белый, с рыжими пятнами на лбу и спине. Кстати, своим появлением в отряде пёсик обязан мне.

Ещё весной я наткнулась на улице на убитую собаку. Огромная, мёртвая овчарка лежала в луже уже подсохшей крови, оскалив желтоватые клыка. «Бедняга, кто же тебя так?» – подумала я, машинально обходя стороной всё ещё казавшуюся опасной зверюгу. Внезапно из-за кучи битого кирпича раздался жалобный писк. Пошарив среди обломков, я наткнулась на пушистый комок. Видно, собака, защищая щенков, бросилась на кого-то, её и пристрелили.

Ещё не решив толком, как поступить с найденным сиротой, я положила его за пазуху. Малыш немного повозился и, пригревшись, заснул. Уже дома, которым тогда стал для нас ангар бывшего тарного склада, я рассмотрела своего найдёныша. Как и полагается щенку кавказской овчарки, был он крупным, пушистым, с толстыми лапами, снежно-белым мехом и едва наметившимися на спине и лбу рыжими пятнами. Очутившись на полу, щенок опять жалобно заплакал.

– Где ты взяла этого ссыкуна? – спросил разведчик Ромка Шепелев, брезгливо взглянув на оставленную щенком лужу.
– Сам ты ссыкун. Это кавказская овчарка Казбек, – ответила я, пытаясь скрыть раздражение.

Роман пришёл в наше подразделение недавно. Мне он сразу не понравился. Был он невысок ростом, полноват, тщеславен и без нужды суетлив. Возможно, одолеваемый комплексом маленького мужчины, а может, просто природной вредностью, он постоянно пытался меня уколоть, унизить и всячески продемонстрировать, что я никто и меня терпят просто из вежливости.

– Так ты у нас теперь собачья мама, – ехидно протянул Ромка,  – а собачья мама, знаешь, как зовётся? – «Сука».
– А в рыло? – незамедлительно раздался с дальней лежанки сонный голос Славки, отсыпавшегося после ночного дежурства и разбуженного нашей перепалкой.
– У каждого рыла свой хозяин есть, – незамедлительно отозвался Ромка, прекратив на время свои подколки.

Оставив малыша изучать новые владения, я отправилась разыскивать старшину, в надежде выпросить что-нибудь на «доппаек». Старшина не находился, щенок продолжал скулить, заставляя меня осознавать сколь хлопотную роль я себе избрала.

В конце концов, Славка, понимая, что поспать ему больше не дадут, вынужден был встать и взять роль снабженца на себя. Вернулся он довольно быстро и принялся деловито вытаскивать из карманов сухари, банки со сгущенным молоком и тушёнкой. Заявившийся чуть позже Андрюша тоже принял деятельное участие в устройстве судьбы бедного сироты. Он быстро отыскал где-то погнутую алюминиевую миску, принёс котелок с горячей водой, которой размочил сухари, добавив туда  сгущенку. Вскоре Казбек, довольно урча и погрузившись в миску по самые уши, поедал приготовленный общими усилиями ужин.

– Развели тут псарню, по мне вон уже блохи бегают – ворчал недовольный Ромка, по-видимому, оскорбленный тем, что в центре внимания не он, а какой-то жалкий комочек пуха, неизвестно почему завоевавший всеобщее внимание.

– Ирка, не подходи к Ромке, у него блохи, только что сам признался, – хохотал Андрей, имевший завидную способность сохранять добродушие в любых жизненных ситуациях.
Маленький Ромка раздулся от злости, но потом, не удержавшись, тоже начал хохотать. Мир был восстановлен.

Теперь Казбек уже чувствует себя полноправным «бойцом» отряда, и даже поставлен на довольствие. Андрюшу и Славку он встречает радостным визгом, зная, что те обязательно принесут ему вкусненькое. На Шепелева Казбек сдержанно рычит, что служит в отряде источником постоянных шуток. Андрюшка говорит, что пёсик рычит на него потому, что находит упитанным и вкусным. Больнее уколоть Романа просто нельзя. Лишние килограммы в спецназе заметны, как нигде. Для того, чтобы их согнать, он предпринимает героические усилия, отказываясь даже от масла на завтрак! Но эти подвиги ни к чему не приводят – конституция у человека такая. Ромка злится и, не решаясь в открытую зацепиться с огромным Андреем, злость срывает на мне, продолжая дразнить «собачьей мамой».

Я на него уже не обижаюсь, сама знаю, что своего приёмыша безнадёжно избаловала. По ночам он спит у меня в ногах, и сколько я не пыталась приучить его спать на полу, мне это не удавалось. Маленький хитрец, дождавшись, когда я засну, вновь забирается ко мне на раскладушку, а когда утром ребята приходят меня будить, пушистый охранник незамедлительно разражается звонким щенячьим лаем. Первое время Казбек следовал за мной, словно тень и страшно обижался, когда я, уходя на дежурство, накрывала его пустым ящиком, чтобы он не выбежал на улицу и не потерялся.

Игорь поначалу не обращал на Казбека никакого внимания, но когда пёсик немного подрос, заявил, что я превращаю серьёзного пса в игрушку. Командир сам занялся его воспитанием.
Вот и теперь, пользуясь свободным временем, Игорь натаскивает его на поиск боеприпасов. Со своего места мне видно, как Казбек от переизбытка старательности подпрыгивает, стучит толстым хвостом по утоптанной площадке и радостно взлаивает, обнаруживая спрятанную гранату. У него не всё получается сразу, и тогда Игорь заставляет его повторять процедуру с самого начала.

Наблюдая за тем, как этот спокойный, немного медлительный мужчина терпеливо возится со щенком, я думаю о том, что во всех нас, одуревших на войне солдатах удачи, живёт не реализованный родительский инстинкт, направленный на защиту маленького, слабого, доверчивого существа. Неожиданно для себя, я вдруг ощущаю болезненный укол ревности. Видимо, в глубине души пожалев о том, что столько внимания Игорь уделяет щенку, а не мне. В который раз я стараюсь прогнать мысль о том, что мне очень хочется иметь ребенка, у которого был бы вот такой отец: сильный, надёжный, понимающий и терпеливый…

Сзади тихонько скрипит дверь, но мне лень поворачиваться, так меня разморило на тёплом сентябрьском солнышке. Рядом со мной присаживается, вытаскивая из кармана помятую пачку сигарет, Пашка Иванцов. Глаза у него покрасневшие, толстые губы подрагивают. Вчера он узнал, что спасшие его Магомед и Айна, погибли. Во время обстрела прямое попадание снаряда превратило подвал, в котором жили супруги и их соседи, в огромный склеп. Теперь Пашка ходит, как потерянный и никак не может успокоиться, чувствуя себя косвенно виноватым в гибели тех, кого он называл своими вторыми родителями. Хотя, как можно было это предвидеть? Чем я могу его утешить? Ничем…

Я отказываюсь от предложенной сигареты, отрицательно помотав головой. Мне становится уныло и скучно. Пойти что ли почитать? Три дня назад к нам в часть прибыл небольшой груз гуманитарки. Помимо мыла, зубной пасты и домашних солений, там был и ящик с книгами, собранными для военнослужащих школьниками. Его как выгрузили в «предбаннике» штаба, так больше к нему никто не притронулся.
Испытывая странное волнение, я начинаю разбирать книги: откладываю в сторону отдельной стопкой детективы и несколько номеров журнала «Искатель», можно будет вечерком полистать. Так, что тут ещё имеется? «Подпольный обком действует», «Железный поток», «Разгром»… Ну, теперь это макулатура. Времена изменились, кто здесь станет это читать?

Боже мой! А это что?! – «Братья Карамазовы»! Два тома! Неужели у кого-то поднялась рука изъять эту, остающуюся редкостью, книгу из домашней библиотеки и отправить в воинскую часть?! Впрочем, о чём это я? Наверняка, ребёнок, которому в школе в порядке «обязаловки» велели принести какую-нибудь книгу, выбрал в родительской библиотеке то, что счёл самым неинтересным.

Я тут же начинаю с жадностью листать первый том. Вспоминаю, каким потрясением стала для меня когда-то эта книга! Какой сложный психологизм, какое изощренное знание тончайших струн человеческой души! Тогда меня одолевали самые противоречивые чувства: каждой строкой я наслаждалась, как откровением, и одновременно мучилась от бессилия осознать, вмесить эту бурю и мощь, облечённую в слова.

Да и эту книгу, случайно попавшую теперь мне в руки, кто-то в своё время читал очень внимательно: некоторые строчки, а иногда и целые абзацы аккуратно подчёркнуты карандашом. Я жадно выхватываю из текста выделенные фрагменты: «В большинстве своём люди, даже злодеи, гораздо наивнее и простодушнее, чем мы вообще о них заключаем». «Выражаются иногда про «зверскую жестокость человека», но это страшно несправедливо и обидно для зверей: зверь никогда не может быть так жесток, как человек, так артистически, так художественно жесток». «Не бойтесь греха людей, любите человека и во грехе его. Любите всё создание божие, и целое, и каждую песчинку. Каждый листик, каждый луч божий любите». Строчки Достоевского звучат во мне, как органная музыка. Какое счастье, что кто-то по невежеству прислал её сюда!

В итоге из всей присланной библиотеки я беру только «Братьев Карамазовых». Вечером, если запустят дизель, буду читать и наслаждаться. Прижимая к груди потрёпанные тома, я выхожу на улицу и нос к носу сталкиваюсь с отцом Сергием.
– Святой отец! – окликаю я его, но тут же замолкаю, поскольку понятия не имею, как следует разговаривать со священнослужителями, и что, собственно, я хотела ему сказать. Да и зачем? Какие откровения смогу я услышать от этого простоватого попа?

Отец Сергий останавливается, смотрит на меня пытливо. Глаза у него спокойные и ясные как у ребёнка. Такое впечатление, что излучают они свой собственный тихий и добрый свет. Они кажутся чужими на красном, будто обожженном лице с клочковатой неряшливой бородкой.

Помолчав, он произносит просто:
– Я не святой. Увы. И никто не свят, токмо Бог… Что тревожит тебя?
«Что тревожит?» – хороший вопрос, но как я могу в двух словах объяснить, что именно меня тревожит этому совершенно незнакомому человеку?!
 – Простите, вы тут напутствия всякие говорили, иконки раздавали. А как же заповедь «не убий», как же «любовь к ближнему» и «подставь другую щёку»? – неожиданно для себя я выпаливаю вдруг весь набор известных мне заповедей на войне практически ежедневно нарушаемых.
– К богу ведут разные пути. Откуда мы, грешные, можем знать, что именно сделал Господь орудием своим? Кто много выстрадал, тому многое и простится. Нет греха, который не покрыло бы милосердие божие. Отказываться от милосердия – вот это грех.
– Но почему тогда бог допускает войну, допускает гибель людей, даже детей?! Они-то в чём виноваты? Где здесь милосердие?! – запальчиво говорю я. 
– Есть такая притча. Однажды у бога спросили: «Отчего ты допускаешь войну»? А Господь спрашивает: «Вы не любите войну»? – «Да, мы её ненавидим!» – закричали в ответ люди. – «Ну, так не воюйте»!
– Это демагогия, а не ответ!

– Как сказать. Просто любой человек в какой-то момент начинает воевать сам с собой, ненавидеть сам себя, а это очень больно. Вот эти страдания и заставляют людей вести войну внешнюю. Вот и ты давно уже воюешь сама с собой. Тщеславие и уныние, как моль, точат твою душу.
– Причём тут тщеславие? Разве убийство – не самый страшный грех?
– Не самый. Путь к спасению ни для кого не закрыт. Молись – молитва очищает сердце, и никогда не унывай. Война, она не здесь идёт. Каждый ведёт её в своём собственном сердце. Христианину никто не возбраняет бороться со злом, нельзя только впускать зло в своё сердце. Мстительность, злобу нельзя впускать в свою душу.

– Но как это сделать?
– А ты поступай так, как тебе совесть подскажет. Совесть – это голос бога в душе человеческой. Ищи истину в себе, а не вне себя. Ты трудишься, борясь со своими дурными мыслями и чувствами. Так иди на глас Господа, и никогда не удаляйся от него. И, главное, не унывай. Уныние – страшный грех. Ну, всё иди с миром.

Отец Сергий коротко  коснулся моей головы тяжёлой горячей ладонью, наскоро перекрестил и слегка косолапя, потопал прочь. Я смотрела ему в след в полной растерянности. Я-то думала, что он высокомерно начнёт обличать меня во всех грехах, а он: «Не унывай…»

– Интересный мужик, правда? – раздался рядом голос Славки.
– Да, непростой. Никогда бы не подумала, что священники такими бывают.
– Он не священник. Монах. Бывший офицер. Воевал в Афгане, в танке горел. Три дня лежал без сознания, обожженный весь, контуженный. Никто не предполагал, что с такими ожогами можно выжить. А вот выжил. После госпиталя демобилизовался и принял послушание в Псково-Печерском монастыре.

– Куда ж ему было деваться обгорелому и контуженному? Для таких убогих самое место в монастыре, всё лучше, чем на гражданке спиваться, – простодушно заявила я.
Славка возмутился:
– Ты что, всерьёз так думаешь? Что за каша у тебя в голове, Ирка! Мы здесь, конечно, свои рубежи держим, как умеем, но мир стоит, лишь пока монахи молятся.  У них своя битва, потруднее нашей будет. Монахи – это же духовный спецназ. После Великой Отечественной очень многие ветераны, Герои Советского Союза, полные кавалеры Орденов Славы, словом, настоящие герои, приняли постриг в Псково-Печерском монастыре. Он тогда был единственный действующий во всём Союзе.

– Но зачем?!
– Точно не могу сказать. Думаю, что сильные духом люди тогда уже поняли, что после такой страшной войны чаша добра и зла сильно поколебалась. Нужно было укрепить её. А что это ты тащишь? – спросил Славка уже совсем другим тоном. – Достоевского? Любишь Фёдора Михайловича?

– Это преступление?
– Нет, но, думаю, тебе не следует сейчас его читать…
– Достоевский – великий писатель, – выкрикнула я, оскорблённая в лучших чувствах.
– Не собираюсь спорить с очевидным. Вот только многие его герои – люди с крайне неустойчивой психикой, а у тебя и так крыша уже в пути…
– В советах психиатров-любителей не нуждаюсь. И вообще, кто в состоянии провести чёткую грань между нормой и патологией?
– В глобальных масштабах, пожалуй, никто, – ответил Славка, которого, судя по всему, мое возмущение только развлекало, – а вот о психологической устойчивости снайпера и определении её критериев я могу прочесть целую лекцию. Снайпер, если он хочет выжить и выполнить задачу, должен быть флегматиком с минимумом фантазии. Если эти качества не даны от природы, то нужно их взращивать в себе, иначе просто свихнешься. Так что, оставь в покое Фёдора Михайловича и почитай на сон грядущий «Наставление по стрелковому делу». Это хорошее средство от бессонницы.
 
– Ты настолько практичен? И что даже отцу Сергию не удалось сподвигнуть тебя на мысли о высоком? Тебе не приходилось размышлять о том, что будет с тобой после смерти? Или ты думаешь жить вечно?
– Каждый человек в глубине души абсолютно уверен в том, что бессмертен, даже если жизнь наглядно демонстрирует прямо противоположное. Но «как нельзя постоянно смотреть на солнце, так нельзя постоянно смотреть в лицо смерти», как-то так сформулировал эту мысль Ирвин Ялом. Его очень уважала моя тётушка Мария Игнатьевна. Читала его труды в подлиннике и меня к тому же приучила. Поэтому как законченный экзистенциалист я уверен, что нет смысла заранее накручивать себя размышлениями о том, в каком именно виде предстанет перед тобой смерть. От чего-то же рано или поздно всё равно придётся умирать… Снайперы же, в большинстве случаев, умирают от одной и той же профессиональной болезни, которая называется «передозировка свинца».

– И тебе никогда не хотелось сменить род деятельности? Ты не боишься заболеть «профессиональной болезнью»?
– Знаешь, почему в своё время шведская армия была практически непобедима? Представь себе: очень маленькая и совсем не богатая страна с крайне неблагоприятными климатическими условиями, в которой едва ли не каждый взрослый мужчина вынужден был заниматься одним – воевать. Не было у них другой сферы для приложения сил и заработка куска хлеба, вот война и стала их профессией. Но непобедимость шведской армии была основана не столько на профессионализме кадров, сколько на их бесстрашии, основанном на полном отсутствии страха смерти. Их врагам это казалось необъяснимой загадкой, а «ларчик открывался просто» – шведские солдаты были фаталистами. Каждый воин, идя в атаку, был твёрдо уверен, что его смерть наступит ни раньше, чем это будет угодно богу, а раз всё уже предопределено, то зачем бояться? Я тоже не забиваю себе голову вопросами жизни и смерти. Война для меня – работа, которую я стараюсь выполнить максимально хорошо. Настоятельно рекомендую тебе перенять именно такой взгляд на вещи, а Достоевского отнеси на помойку, ему там сейчас самое место.

– Бесчувственный чурбан, – высокомерно заявила я и быстро пошла к своему вагончику, крепко прижав к себе книги, словно опасаясь, что Славка может отнять их и выбросить в мусор.

Разговор со Славкой оставил в моей душе тревожный осадок. В очередной раз напарник меня озадачил. Поначалу меня возмутила его безаппеляционность, а потом я с чёткостью осознала, что он прав. Но ему легко говорить. Он читал на английском Ирвина Ялома, но стал профессиональным военным. Его учили убивать. На досуге он может поговорить о литературе, но в бою его эмоции выключаются: он становится хорошо отлаженной машиной, которой в равной степени чужды и ненависть, и любовь. Я же хочу знать, в кого и почему стреляю. Я пытаюсь уловить в происходящем какой-то высший смысл, но он ускользает от меня. И Достоевский, как выяснилось, мне здесь не помощник. Его герои, терзаемые противоречиями, сжигаемые честолюбивыми амбициями и пожираемые муками совести, страдающие от невозможности достигнуть гармонии, как в собственной душе, так и в мире в целом, никак не подходят к нашей эпохе – эпохе потребления и массовых, бессмысленных убийств. Не сомневаюсь, великий писатель это предвидел, старался остановить, но не смог.

Я листаю книгу и чувствую, что она не доставляет мне прежнего наслаждения. Я даже не могу сосредоточиться на сути прочитанного,  моё сознание заблокировано. Неужели моя душа уже начала перерождаться, и я подсознательно отторгаю то дорогое, чем жила до сих пор? Но ведь, если этот процесс не остановить, то в итоге это буду уже не я, а совершенно другой человек… Хочу ли я культивировать в себе хладнокровного и жёсткого чужака? Может, именно так и приходит человек к раздвоению личности? Куда же я иду? И, главное, зачем?

Глава 16

Четверо солдат-срочников, ушедшие в лес заготавливать дрова, вечером в часть не вернулись. Среди пропавших был славный светловолосый паренёк Колька родом из глухой таёжной деревни. В последнее время он смотрел на меня влюблёнными глазами и всячески старался оказать какую-нибудь мелкую услугу: принести воды или угостить сгущенкой, которую я терпеть не могла. Но Колька был совершенно уверен, что женщины обязательно должны любить сладкое, и продолжал таскать «презенты», несмотря на мои возражения.
 
Иногда вечерами, подобрав очередной предлог для визита, он забегал ко мне. Мы пили чай, а он обстоятельно рассказывал про свою деревню, про тайгу, про то, какая там клюква и брусника, и сколько по осени бывает белых грибов. При этом он говорил, что останется в армии на сверхсрочную. Работы в деревне нет, и живут там лишь старики да старухи. Служить Кольке оставалось четыре месяца. Он рассчитывал после «дембеля» съездить домой в отпуск и вернуться в свою часть.
Я любила слушать наивного краснощёкого Кольку, испытывая к нему почти материнские чувства. Мне было не понятно, как из такого тихого райского уголка, где есть грибы, ягоды, деревянные избы и колодезная вода, можно захотеть вернуться на войну, на эту чужую враждебную землю. Он же горячо уверял, что только здесь понял, что такое настоящая жизнь и настоящая мужская дружба. И вот теперь этот простой, открытый паренек ушёл и не вернулся…

Наши ребята, посланные на поиски пропавших, пришли к утру мокрые, злые, с лицами серыми от усталости. Из коротких разговоров я поняла, что трое солдат, скорее всего, в плену. Боевики сначала убили часового, а потом захватили остальных. Труп паренька найден был в овраге, забросанный наспех ветками и опавшими листьями.

Все последующие дни Игорь ходил усталый и злой, не обращая внимания на Казбека. Тот, словно чувствуя состояние командира, тихо лежал у его ног, не пытаясь заигрывать и приглашать на прогулку. Мы все тоже ходили, как в воду опущенные, не зная, что предпринять. От разведчиков приходила обрывочная информация о том, что солдат похитили люди Асадуллы, и что ребята вроде бы живы.
Игорь договаривался с руководством о возможных вариантах обмена, но вскоре выяснилось, что всё это совершенно напрасно – в один из вечеров в расположение части кем-то была подброшена видеокассета…

На её просмотр я попала случайно. Разжившись на кухне остатками мяса, я отправилась разыскивать Казбека, и, зная, что он в последнее время хвостом ходит за Игорем, поднялась в штабной вагончик… Во мраке работал «видик», с экрана доносились обрывочные фразы.

«Какое качество плохое, – автоматически подумала я, всматриваясь в экран, который почти заслоняли от меня, набившиеся в комнату ребята, – и где они такую скверную копию достали? Я уже открыла рот, чтобы задать вопрос о том, что за очередную муру они смотрят, как вдруг смысл увиденного начал медленно доходить до меня… Во весь экран передо мной встало перемазанное грязью лицо Кольки с подрагивающими детскими губами. Потом камера дернулась и перешла на общий план. Я изо всех сил прикусила пальцы, пытаясь не закричать.

Это не был фильм ужасов, это была документальная плёнка! Я застыла у двери, не в силах пошевелиться, пытаясь убедить себя в том, что всё это кошмарный сон. Но леденящий ужас, словно тугой петлей сжал горло, не давая вздохнуть. Слепая ярость заполнила меня всю до предела, до капли. Я чувствовала, что ещё секунда, и я побегу в темноту, в неизвестность, крушить, давить, рвать голыми руками тех, кто мог вытворять такое с людьми, кто убивал моего друга Кольку. Ненависть душила меня, ища выхода, но я не могла сдвинуться с места: ноги налились свинцом и словно прилипли к полу.

Очнулась я от леденящего холода. В вагончике горел свет, «видак», не работал. Я почему-то сидела на полу, а Славка деловито тёр мои щёки руками. На мгновение мне показалось, что всё это уже было когда-то со мной… Ах, да…Парк, Лёха, беготня по мокрой траве, запах кожаной куртки. Боже мой, как же это было давно…

– Зачем, зачем они это делают? – пыталась выговорить я, чувствуя, что язык онемел и стал непослушным.
– Запугать хотят, – обыденно ответил Славка, но я, хорошо изучив своего напарника, почувствовала, как тяжело даётся ему сейчас это видимое спокойствие, – а ещё они верят в то, что, отрезав голову врагу, лишают тем самым его душу возможности успокоения.
– Это… Это…бред какой-то, это не люди, их душить надо, – как в бреду повторяла я, захлебываясь от слёз. Колькин последний, беззащитный и такой потерянный взгляд преследовал меня, хотелось бросится ему на помощь, но я уже ничем, ничем не могла ему помочь.
– Это страшно… Ира, поверь, я знаю, что такое терять друзей, и  даже не друзей, то просто своих. Но мы для того здесь, чтобы этого не было… То, что мы делаем, спасёт других ребят. Ира, мы снайперы… Идти можешь?
Я попыталась встать, но не смогла: ноги стали ватными. С удивлением заметила, что не могу разжать стиснутые в кулак пальцы. Вспышка ярости прошла, оставив безысходную тоску и усталость. 
– Слав, оставь меня…Мне нужно побыть одной, – сказала я, когда мы, наконец,  вышли на улицу. – Всё нормально, – повторила я, старательно пряча в карманы трясущиеся руки. – Ты иди, я пройдусь немного и вернусь. Никуда не денусь…
– Не уходи далеко. Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Понимаешь, через это нужно пройти, и нужно научиться с этим жить.
 
Мокрые, напитанные влагой деревья призраками проступали из банной духоты тумана. Тяжёлые капли воды, смешиваясь с потом, скатывались по лицу. Губы стали солёными, сухими и колючими. Под ногами чавкала вода. «Аты-баты, шли солдаты…» Куда шли? «По воле ветра и теченья, как поврежденная ладья, без парусов и без руля плывут не зная назначенья…» Ладья… Ладья – это такая лодка, а ещё это может быть шахматная фигура. Шахматы привезли из Индии. Шива, там живет Шива. Он бог разрушитель, но он разрушает, чтобы созидать. Не разрушая, не создашь. Господи, о чём это я? Причём здесь Индия? Она далеко… А здесь туманный лес, пахнущий вишнёвой корой…Сладкий запах, похожий на аромат ладана… Ладаном пахли развалины.

А ещё там был запах плесени и тлена. Воздух Города, он такой густой и тягучий, что в нём увязают звуки. Все шумы зависают над ним, а потом, как обрывки жженой бумаги падают вниз на груды кирпича и искореженную проволоку арматуры. Звуки рвутся с тонким писком, как тонкая шёлковая материя, превращаясь в бесформенные груды. А невысказанные слова беззвучно взрываются под черепом, как крошечные гранаты. Их осколки впиваются в мозг, застревая в нём колючими иглами. Это из-за них в горле до сих пор комом стоит тошнота, а слюна стала горькой, как полынь. Полынь… «И упала с неба Звезда, горящая подобно светильнику. Имя сей звезде Полынь, и третья часть вод сделалась полынью».

Муть, муть, всё муть. Обрывки мыслей, стихов, звуков, запахов. Всё цепляется одно за другое, склеиваясь в огромный бесформенный ком. Интересно, когда человека ведут на казнь, у него такая же муть в голове? За пять минут до смерти, удается ли ухватиться за что-то главное, или эта бессмыслица и неразбериха так и продолжают преследовать, не давая покоя уже угасающему сознанию? Глупо, как глупо всё… Для чего мы живём? Чем заполнены наши головы, если не думаем о каком-то вполне конкретном деле? Было бы достаточно скучно научиться читать чужие мысли, когда и в своих собственных невозможно разобраться. Пытаешься найти хоть какую-то вспышку или хотя бы лёгкий проблеск «искры божьей». Кажется, ещё шаг, ещё одно усилие и сможешь понять, осознать это главное. Шаг, полный нечеловеческих усилий, но именно здесь вновь оказываешься отброшенным к первоначальной черте, только в ещё более худшем варианте: оставшись без сил, без воли… И вновь в исколотом сознании кружатся серыми ночными бабочками бестолковые оборванные мысли, образы, ассоциации, и никак не собрать их воедино. «Земную жизнь, пройдя до половины, я оказался в сумрачном лесу…» Вот он, лес.

Бесконечный, промокший, туманный. Кажется, у Данте за лесом был вход в ад…Я же свой ад ношу в собственной голове. Свой рай и ад мы носим только в себе. Зачем мы их носим? Где же это место, где есть тёплый ласкающий свет, покой, любовь и защищенность? Опять искать в себе. Но ведь память исколота, изранена словами и безмолвием, короткими встречами и расставанием навсегда. Уходят люди, с которыми тепло, и остается лишь хоровод кривляющихся рож. От них веет холодом и смертным тленом. Ствол дерева, какой он скользкий. Он не опора, пальцы съезжают вниз к уродливым корням, уходящим вглубь жирного чернозема.

Земля как пластилин… Пластилин… Лисы, собаки и зайцы далёкого детства. От них сладковато пахло краской. Да вот он, этот запах. Но почему он наполняет меня такой щемящей тоской? Никогда не вернёшь этих забавных уродцев…Бедные пластилиновые чудики, куда вы попрятались? Вы погибли… А тот, кто жив, когда друзья ушли, он что предаёт их уже самим фактом своего существования? Я не хочу так, я устала… Верните мне моих пластилиновых зайцев с ломающимися ушами. Я буду играть с ними на подоконнике, греясь у батареи и любуясь морозными узорами. Верните, а то я сойду с ума от этого туманного безжалостного леса. Я как бутылка на дне реки, заполненная мутной водой и покрытая илом… В бутылках водятся джины, хранятся письма, ещё там бывают остатки вина. А во мне только мутная вода. Противно… Вылить бы её. Выплеснуть, а потом найти чистый, ледяной родник.

Глубокий, холодный, прозрачный, чтобы плясали на дне его весёлые солнечные блики… И пить, пить, глотать до бесконечности эту искрящуюся, живую воду, умыться ею, родиться заново. А потом? Потом будет опять эта бесконечная череда серых и беспросветных дней? «Где много мудрости, там много печали…» Серой, серебристой печали. Мудрость – это печаль, но печаль не есть мудрость. Но вот, опять я не о том, я же хотела найти, понять что-то важное, а вокруг опять тошнотворно булькает всё та же мутная вода. «Если странствующий забывает о возвращении, он становится бездомным»…Мудрый Конфуций, что делать мне, глупой бродяге, которую до предела заполнила ненависть, сменившаяся теперь беспредельной пустотой?

Потеряно бродила я по мокрому лесу, и вдруг заметила, что за мной между деревьев, словно тень бесшумно скользит Казбек. Я не видела, как он выскочил из лагеря, пошёл за мной и всё это время охранял. Присев на мокрые листья, я прижала к себе мохнатую голову пса. Милый мой друг, ты – единственный меня любишь. Хороший мой, ты же понимаешь, как мне плохо?

Казбек преданно следил за мной своими янтарными глазами. Нет, неправы учёные мужи утверждающие, что у собаки всё основано на инстинктах. Собака – существо мыслящее, и, может быть, более мудрое, чем человек. Она не спрашивает, зачем это нужно, она просто отдает свою любовь и ничего не требует взамен.

Глава 17

Вчера ветер старательно гонял по небу низкие снежные тучи, швыряя на землю промозглую морось, а сегодня погода неожиданно улучшилась. Яркое утреннее солнце быстро растопило, выпавший за ночь снежок, превратив его в липкую холодную грязь. Как часто бывает на юге, зима никак не хочет наступать. Как я скучаю здесь по нормальному среднерусскому декабрю с сухим морозом и обильным снегом.
Ребята же, пользуясь погожим днем, решили закончить строительство бани. Вообще-то, для того, чтобы просто помыться в походных  условиях довольно часто используют обычные палатки, но на постоянном месте дислокации каждое уважающее себя подразделение старается построить добротное помещение.

Наши ребята давно завидовали «соседям», которым в наследство от сибирских омоновцев, досталась настоящая бревенчатая баня. Сибиряки привезли в своём эшелоне уже готовый сруб с пронумерованными бревнами, которые потом сложили в нужном порядке.

Когда стало ясно, что в «Простоквашино» мы застряли всерьёз и надолго, Андрей предложил свои услуги в качестве архитектора и строителя бани. Выросший на Урале, он знал в этом толк. Подходящий стройматериал был обнаружен на товарном складе железнодорожной станции, где валялся штабель деревянных шпал, каким-то чудом не сожженных местными жителями в печах прошлой зимой.

Наши ребята в очередной раз приятно удивили меня. Похоже, не было в мире дела, с которым они бы не могли справиться. Вот уж мастера на все руки! До сих пор мне приходилось наблюдать этих «кулибиных» исключительно в военном деле. Помню, как однажды я была поражена, застав Андрея со Славкой за достаточно странным делом: они сверлили отверстия в «выстрелах» для гранатомета. Инстинктивно отшатнувшись, я заорала:
– Вам, что жить надоело?! А если рванёт?!
Андрей,  ни на минуту не отрываясь от своего занятия, спокойно ответил:
– Темнота беспросветная, чему тут взрываться? Они же полые внутри.
Немного успокоившись, я не без ехидства осведомилась:
– Вы решили наделать из «выстрелов» чайных ситечек?

Андрюшка вынужден был объяснить, что кумулятивные заряды, предназначенные для уничтожения боевой техники, практически не пригодны для боя в городских условиях, когда огневые точки противника находятся в квартирах жилых домов. Заряд пробивает в стене дыру и расходится, а потому неэффективен. Отсюда вывод – конструкцию нужно усовершенствовать, и здесь два варианта. Один: просверлить дыры в выстреле и залить туда бензин, тем самым, превратив гранатомёт в огнемёт. Но это опасно для самих стрелков. Вариант второй: изолентой прикрутить к выстрелу от РПГ-7 пару стограммовых тротиловых шашек. В этом случае выстрел, влетев в окно, взрывается от удара о противоположную стену, тротил детонирует и… не трудно представить, что после этого остается от засевшего в  квартире противника.

Позже мне пришлось видеть в действии это оружие местных изобретателей. Эффект был потрясающий, но вспоминать об этом не хочется. Хотя почему же? «На войне, как на войне», и во время штурма высотных зданий это изобретение спасло ни одну солдатскую жизнь.

Но куда приятнее наблюдать ребят за мирной работой. Андрюшка ловко обтёсывает бревна, и топор кажется игрушечным в его огромных руках. Толстый Ромка, пыхтя от старательности, завершает укладку кирпичной трубы. Каменку в бане он сложил ещё утром. Ромка вообще, как выяснилось, большой мастер делать печи из любых подручных материалов. «Буржуйки» он ухитряется изготавливать почти из ничего: пустых бочек, металлических листов, водосточных труб. Он же изобрёл и весьма своеобразное топливо для своих печек: кирпичи, пропитанные соляркой. Сколько раз при отсутствии угля и дров спасали они нас от холода. Четыре таких кирпича способны были поддерживать тепло в небольшой комнате в течение целой ночи.
А вот и старшина постарался ради общего дела – подогнал к срубу облезлую бочку на колёсах с полустертой надписью «Пиво». Пивом там давно уже не пахнет, и содержит бочка исключительно воду, которую приходится набирать из скважин – водопровод в городе давно не работает.

Славка возле баньки колет дрова. И где только он научился расправляться с поленьями с такой ловкостью! Кажется, что эта работа доставляет ему удовольствие. Видели бы родители за столь крестьянским занятием своего музыканта! Впрочем, даже эту грубую работу мой напарник выполняет не без изящества.
 
Все при деле. Одна я бездельничаю, поскольку от хозработ наши джентльмены меня благородно освободили. Угрызений совести я не испытываю, поскольку не так часто в здешних условиях удается почувствовать себя женщиной.

Прямо к моим ногам падает отливающая золотом щепка. Я поднимаю её, и с наслаждением вдыхаю крепкий сосновый аромат, но от чего-то сердце вдруг болезненно сжимается. Ах, да… Точно таким свежим смолистым духом пах бабушкин гроб. Сосновые доски невидимые под матерчатой обивкой настойчиво и нагло вносили в комнату, где поселилась смерть, аромат нагретого солнцем бора, запах Нового года и праздника. Старательно размахнувшись, я далеко отбрасываю от себя щепку, а вместе с ней и воспоминания.
 
Вот уже банька, похожая на избушку на курьих ножках, почти готова. Последние штрихи в это незамысловатое архитектурное сооружение вносятся с радостной суетой, все рассчитывают попариться уже сегодня вечером.
Вообще, даже удивительно, как на войне начинаешь ценить простые человеческие радости. Те, которые в обычной жизни считаются чем-то само собой разумеющимся: тепло огня, вкусную еду, мягкую кровать и, конечно, баню. Баня на войне – это даже не вопрос удобств и даже гигиены, это вопрос философии, вопрос образа жизни.

Вечером, дождавшись своей очереди, я вкушала свою порцию удовольствия от парной. Но желанное расслабление никак не наступало. Яростно тёрла я себя самодельной брезентовой варежкой, словно стараясь содрать с себя грязь и ненависть. Боль в душе не проходила, но она словно отдалялась и притуплялась. С помощью горячей воды и пара я пыталась собрать себя заново, наложить заплаты на израненное сердце, изгнать из него свернувшуюся от ненависти кровь. Мне хотелось содрать с себя старую кожу, чтобы почувствовать себя родившейся заново, лёгкой и бездумной, как воздушный шарик, пущенный детской рукой в бездонное синее небо. Нет, наверное, всей воды в мире не хватит, чтобы до конца отмыть меня от грязи этого военного года, чтобы излечить горечь от навсегда утраченной светлой легкости.

Отмытая до скрипа вернулась я в свой вагончик и при тусклом свете коптилки – дизель опять не работал, впервые за много дней старательно разглядывала своё лицо в довольно большом осколке зеркала. Это плохая примета – смотреться в разбитое зеркало. Но другого у меня не было, и я давно уже не обращала внимания на такие мелочи.

 «Свет мой, зеркальце, скажи…» Неужели это я? Говорят, что каждый человек после тридцати получает такое лицо, какое заслуживает. Но ведь мне нет ещё и двадцати трёх! Сейчас, наверное, меня ни за что не узнали бы прежние знакомые. Какая-то болезненная худоба, глубокие морщины пролегли между бровями и возле губ, и въевшиеся точки пороха. Эту грязь войны не в силах смыть ни мыло, ни горячая вода. Кому я нужна такая? Разве найдётся нормальный мужчина, которому захочется поцеловать эти потрескавшиеся, обветренные губы, или эти загрубевшие руки, с короткими обломанными ногтями и затвердевшей мозолью от затвора на указательном пальце? Что же я сотворила с собой?

Я закрыла глаза и попыталась представить себя лёгкой, воздушной, с длинными пушистыми волосами, в шёлковом платье и туфлях на шпильках. Почему-то мгновенно в мыслях возникла рядом со мной фигура Игоря. Сначала я хотела усилием воли прогнать его, но потом позволила остаться в моих мечтах. Вот идёт он рядом со мной, улыбается, обнимает за плечи, целует. Целует долго и нежно, словно пьет воду из родника. Ничто больше не разделяет нас…

Сердце тут же тоскливо сжалось, – я интуитивно почувствовала, что за хрупкими построениями моей фантазии беззвучно плещется хаос. Игорь, командир, супермен! Он меня постоянно отталкивал, не обращая на меня никакого внимания. Не иначе именно оскорбленное самолюбие подтолкнуло меня к мысли заставить его полюбить меня. К сожалению, несмотря на все мои героические усилия, я была для него просто одним из его бойцов. Как хороший командир, он обо мне заботился, не позволял рисковать понапрасну, но между нами неизменно ощущалась незримая ледяная перегородка.

Временами я ненавидела его за ровное отношение ко мне, за спокойный голос и непоколебимую уверенность в себе. Иногда я  пыталась хамить ему по мелочам, стараясь вывести из себя, чтобы хоть таким способом разбить стену равнодушия, но мои усилия были усилием мухи бьющейся о стекло. Я злилась на Игоря за то, что его любят ребята, за то, что даже толстый Ромка старательно перенимает жесты и слова командира, за то, что Казбек с радостью выполняет его команды, преданно виляя хвостом и визжа от восторга. Иногда мне хотелось закричать: «Хоть собаку мне оставь! Тебя и так все любят, а у меня никого нет, кроме собаки!»

И тут меня пронзила мысль, что ненавижу я не его, а себя! А за что мне себя любить? Ничего толком в жизни не умею, а теперь ещё и растеряла единственное, что у меня было – приятную внешность. С мутной исцарапанной зеркальной поверхности на меня смотрит худая, взъерошенная уродина, с болезненно блестящими огромными глазами, которая  маниакально добивается любви  самого замечательного в мире мужчины.

Схватив в руки ненавистное зеркало, я заметалась по комнате, не решаясь его разбить. Потом осторожно вышла из вагончика в чернильную темноту ночи, почти ощупью пробралась к реке и забросила подальше ненавистное стекло. Услышав громкий всплеск, я удовлетворенно рассмеялась. Мне показалось, что я уничтожила мерзкое, противное и зловредное существо. Тут же, словно эхо, рядом раздался другой смешок. В свете прожектора, как ночная бабочка, кружилась Старая Дама, выделывая замысловатые балетные па.

– Хорошо, что сама не утопилась, – промурлыкала она, – я даже не знаю, смеяться мне или плакать, глядя на тебя. А между тем, всё так просто: нельзя любить ради чего-то, нельзя думать: «Я тебя люблю, а ты мне, что взамен?»  Ты обыкновенная невротичная собственница, и мне скучно с тобой. Ты даже собаку завела лишь затем, чтобы какое-то живое существо принадлежало тебе безраздельно. Так не бывает. Нужно уметь отдавать. Да и потом, ты же к себе относишься с ненавистью. Думаешь, что если человек не любит себя, он может полюбить другого? Любовь человека, наполненного ненавистью, не несёт в мир ничего, кроме беды. Ты хочешь любви, но боишься отпустить ненависть. Ты думаешь, она тебя защищает. Ты не хочешь осознать и принять великую силу отсутствия ненависти.

– Но ведь есть ненависть к врагам…
– Ты заблуждаешься, как заблуждались многие до тебя. Думаешь, сила в ненависти? Нет. Настоящую силу имеет только любовь. Она размягчает сердце, но делает дух твёрже, чем сталь. Бури житейские бушуют на поверхности, а внутри каждого человека, есть место, где царит абсолютный покой. Но как же трудно отыскать его в самом себе! Впрочем, ты пока не готова принять этих высоких истин.
Старуха вновь засмеялась молодо и звонко и, ловко завертевшись на кончиках пальцев, растворилась в световом луче.
– А вот ты так не умеешь, – донёсся откуда-то сверху её насмешливый голос…
Исчезнув, Старуха опять оставила меня в полном смятении.

И зачем она лезет ко мне со своими глупыми умозаключениями? Мне и без неё плохо. Один Казбек любит меня такой, какая я есть, а она и его готова у меня отнять. Все только и делают, что покушаются на моё единственное утешение. А мне так одиноко. Услышь меня, кто-нибудь! 
Словно в ответ на мой безмолвный призыв, из темноты раздались шаги и голоса. Вскоре я увидела Андрея и Славку. Судя по громкому разговору и лёгкому запаху спиртного, ребятки уже успели после баньки «ополлитриться», приговорив заготовленную ещё днём бутылку водки, и теперь вышли освежиться.

– Ты чего по ночам шляешься? Старческая бессонница замучила? – радостно заорал Славка.
– Мне с тобой поговорить нужно, – решительно сказала я, хватая его за рукав.
– Звучит интригующе, – несколько растеряно проговорил мой напарник, послушно отходя за мной в темноту.
– Общайтесь, дети мои, а мне пора на боковую, – рявкнул Андрей и бодро потопал дальше. Шёл он твёрдым уверенным шагом. Что ему бутылка водки?! Чтобы такого бычка свалить, мало будет и ящика! Вскоре Андрюшкины шаги затихли в темноте.
– Говори детка. Твой старый папка готов выслушать твою исповедь, – шутовски поклонился Славка.
– Ты можешь не выпендриваться? – чуть не плача воскликнула я, – мне, действительно, очень нужно поговорить, но только так, чтобы ты внимательно выслушал, а не дурачился.

Славка, коротко вздохнув, присел на пустой ящик и закурил:
– Говори, если у тебя хобби такое – портить людям настроение.
– Я сейчас уйду, – через силу прошептала я, чувствуя, как по щекам покатились слёзы.
Славка, прикурив ещё одну сигарету, передал её мне и сказал уже в совершенно другом тоне:
– Покури и успокойся. Думаю, для слёз у тебя будет ещё немало поводов.

Некоторое время мы сидели рядом и молча курили. Я шмыгала носом и размазывала руками слёзы, которые вопреки всем моим стараниям, продолжали бежать по лицу. Славка терпеливо ждал, не говоря ни слова. Он только вытащил из кармана платок и молча протянул его мне. Ночь была тихой, холодной  и чернильно-чёрной. Наверное, именно благодаря темноте, я решилась заговорить:

– Понимаешь, мне кажется, что никто и никогда не сможет меня полюбить. Я не имею ввиду разовый интим. Так я не хочу. Мне нужно, чтобы другой человек принял меня целиком, именно такой, какая я есть. Но я никому не нужна такая. А сейчас я ещё хуже стала. Временами, я просто ненавижу себя.
– Ир, не забивай себе голову. То, что ты сейчас говоришь – полная ерунда, – ответил Славка серьёзно и тихо, словно кто-то мог нас подслушать. – Ты просто меняешься, как изменялся бы любой нормальный человек, попавший сюда, – продолжил он совершенно трезвым голосом, – ты боишься принять себя в новом качестве, потому что это новое, как тебе кажется, идёт в разрез с привычным понятием о женщине…

– Значит, всё нормально? – с надеждой спросила я.
– Понимаешь, тут всё сложно, и у этой медали, как минимум, две стороны. Конечно, женщина в глазах военного, олицетворяет то хорошее, тёплое, уютное, что он оставил дома. И, если женщина вдруг посылает в него пули, то у него возникает ощущение, что его предают. Но в данном случае речь идёт о вражеском снайпере. Ты же – боевой товарищ, который наравне с нами тащит эту лямку и при этом почти не хнычет. Конечно, всем нам, как нормальным мужикам, хочется вытащить тебя из-под пуль, потому что ты – ходячий упрёк всем нам, упрёк в том, что мы чего-то не доделали, не доделали свою мужскую работу. Это я тебе, как мужик говорю. А как профессионал скажу, что в некоторых случаях, например, в условиях городского боя, гораздо удобнее использовать женщину-снайпера, – ей легче в гражданской одежде пройти на нужный участок. Но Волков или любой другой из нас никогда не пойдёт на то, чтобы использовать тебя в такой ситуации. А не делаем мы этого именно потому, что, несмотря на твоё упрямство и желание самоутвердиться, видим в тебе женщину, которую хочется оберегать. Слушай, ты заставляешь меня ночью, на холоде произносить такие длинные монологи, что я даже протрезвел, – резко перешёл Славка на шутливый тон, – пойдем к Андрюшке и выпьем. Я знаю, что у него ещё водка есть.

– Ты хочешь меня споить? – успокоившись, спросила я, чувствуя, как на душе стало теплее от Славкиных слов. А ведь будь он трезвым, ни за что бы мне не удалось раскрутить его на столь многословные откровения. Мужчины предпочитают словам действия.
– «Разница между ядом и лекарством только в дозе» – как говорили древние. Скажу тебе по секрету, спиртное расщепляет в крови адреналин, которого у нас у всех здесь переизбыток. Адреналин, он зачем вырабатывается, знаешь? – беззаботно продолжал трепаться Славка, таща меня за руку к вагончику, в котором жил Андрей, – исключительно для того, чтобы человек мог действием ответить на опасную ситуацию: когда бежишь и стреляешь, он даже полезен. А вот, когда опасность безликая, он тебя разъедает изнутри. Вот для этого человек и изобрёл водку.

Андрюшка, не успевший завалиться спать, встретил нас без удивления. Только взглянув на наши замёрзшие физиономии и особенно на мой покрасневший от слёз и ветра нос, он, ни о чем не спрашивая, вытащил из тумбочки водку, банку тушёнки, полбуханки хлеба и принялся деловито раскладывать всё это богатство на столе.

С ребятами мы проболтали до утра. Правда, ни о чём серьёзном я больше заговорить не пыталась. Мы шутили, рассказывали анекдоты, вспоминали забавные житейские истории, но мне при этом очень хотелось сказать ребятам, что я их люблю, что я им очень благодарна, что я жизнь готова за них отдать. Но я благоразумно молчала, отлично понимая, как неуместны сейчас высокие слова. Есть в мире вещи, которые можно опошлить, в безумном порыве превратить чувства в слова.

Глава 18

Морозный ветер бил в лицо. Наш БТР по прозвищу «Борька» шёл на приличной скорости. Я старательно прятала нос в воротник бушлата, стараясь справиться с приступами тошноты. На «бэтэре», ныряющем по холмистой дороге, словно катер по волнам, меня всегда укачивало. Ребята уже привыкли к этой моей слабости, и поэтому не пытались в целях безопасности, запихнуть меня вниз, в металлическое, пахнущее соляркой нутро «Борьки». Да и по большому счету ещё не известно, где безопаснее. Наверху угрожает пуля снайпера, а внизу фугас или мина, которыми напичканы здешние дороги. Зимой сидеть на выстуженной броне – удовольствие сомнительное. Но с этим неудобством мы частично справились, подложив под пятые точки поролоновые подушки от дивана, прихваченные в разрушенном доме.
Днём мы прикрывали группу милиционеров, проверяющих чабанские кошары, разбросанные по степи на расстоянии пятнадцати – двадцати километров друг от друга.

Работа была не то, чтобы тяжёлая, но муторная. В светлое время суток сопротивление федералам здесь могли  оказать разве что самоубийцы. Да, и сами чабаны предпочитают не обострять отношения с федералами. Они время от времени даже привозят военным баранов для шашлыка или шурпы. При этом они, правда, не забывают «настучать» и боевикам о прохождении воинских колонн. Ну, да куда бедному крестьянину податься?

На одной из ферм, помимо чабанов жила и семья муллы. Игорь, отойдя в сторону, о чём-то долго разговаривал с этим благообразным стариком сохранившим, несмотря на возраст, величественную осанку. Из обрывков, долетавших до меня фраз, я поняла, что мулла жалуется, рассказывает, что остался в зиму без дома, разрушенного фугасом. Старика, его четверых внуков и невестку Асият приютили родственники.
От нечего делать я стала разглядывать хлопотавшую по хозяйству молодую женщину. И почему поэты так превозносили красоту и грацию горянок? Вроде нет в них ничего такого, что могло бы взбудоражить воображение. В большинстве случаев даже возраст их трудно определить: не то двадцать лет, не то сорок. Вот и Асият: низко надвинутый на брови шёлковый платок, длинное бесформенное платье,  толстая вязаная кофта. Взгляд, ускользающий: не то настороженный, не то испуганный. Не чувствуется в ней внутреннего огня, нет в движениях ни грации, ни пластики. Она, словно стыдится самой себя, своего тела.

Асият, бросив на меня сердитый взгляд, отворачивается,  поправляя платок. Мне становится стыдно. И чего я прицепилась к бедной бабе? Осталась без дома с детьми на руках и больным свёкром. Сколько ей пришлось вынести – аллах ведает. Страх и заботы никого не красят. А тут ещё по дому шныряют солдаты. Есть от чего ссутулиться и рано постареть. Да и мало что ли у нас в российских деревнях таких же изнуренных работой женщин, забывших, что такое красивая одежда и мужская ласка. Тут впору посочувствовать, а не погружаться с долей превосходства в этнические изыски.

Ближе к вечеру Асият, подоив корову, пригласила нас попить молока. Один из внуков муллы, мальчишка лет пяти влез на колени к Андрею, теребил его за ремень автомата и просил подарить патроны. Андрюшка, подбрасывал на руках хохочущего от восторга мальчишку, подарил ему свисток, сказав, что патроны ему иметь пока рано.

Выйдя из гостеприимного дома на мороз, Андрей, покачав головой, сказал:
– Хороший паренёк. У меня дома свой такой остался. Скучаю по нему… Думаю иногда, если не кончится эта заваруха, подрастут наши ребята и тоже будут стрелять друг в друга. Да, и этот мальчонка через пару лет того и гляди в спину мне же и выстрелит.
– Может, через пару лет всё по-другому будет, и вообще, нельзя же видеть в каждом пятилетнем мальчишке убийцу – не очень уверено говорю я. 
– Я и сам бы рад так не думать, – вздохнул Андрей, – вот только насколько я понял, отец этих славных ребятишек погиб где-то в горах. Во всяком случае, уже больше года от него нет известий. Подрастут ребята, начнут понимать, что к чему, начнут мстить. А, может, и врёт мулла. Не исключено, что сынуля его где-нибудь здесь в подвале отсиживается, а ночью начнёт из-за угла стрелять…

– А мне мулла показался добрым и очень несчастным, – говорю я, вспомнив печальный взгляд старика и его изборожденное глубокими морщинами лицо, – и потом, нельзя же человека заставлять выдавать собственного сына, даже если всё обстоит именно так, как ты говоришь.
– Мне тоже жаль старика, – неожиданно включается в разговор Игорь, – многие из этого поколения помнят время, когда все жили в мире. Им теперь сложно привыкнуть к тому, что вокруг творится. У кого-то, конечно, обида оставалась на высылку, но мстить они не хотели. Кому мстить? И за что? Разве в то же самое время меньше русских погибло в лагерях?

Игорь задумчиво помолчал, а потом сказал с плохо скрываемой болью:
– А молодежь быстро адаптируется к обстановке, и дети не знают другой жизни. Для них не только русские, но и вообще любые иноверцы становятся врагами. А пропаганда в этом плане здесь хорошо поставлена. Зарубежные инструкторы с идеологами поработали. Боюсь, что это поколение уже потеряно для мирной жизни. С малолетства  ничего не видели кроме войны. Теперь убийство для них – дело естественное… Любые попытки договорится мирным путем они воспринимают, как проявление слабости. Они испытывают к тебе уважение лишь, когда ты силён. Другому их не учили…
– Откуда же теперь столько ненависти, если раньше всё было хорошо? – осмелилась спросить я у Волкова, но Игорь, будто не услышал вопроса. Докурив сигарету и бросив окурок на затоптанный снег, он резко сказал уже совершенно в деловом тоне, словно злясь на себя за многословие:
– Всё, собираемся, поехали. Нечего тут больше делать.
Пока мы рассаживались на «бэтэре», Славка сказал:
– Ирок, ты, как дитя малое, задаешь совершенно дурацкие вопросы. Неужели не ясно, что тишь и благодать были тогда, когда все были сыты. Сытый человек боязлив, – ему есть, что терять. Голодного же очень просто натравить на соседа, если убедить в том, что этот самый сосед слопал его кусок хлеба. Так что, главное, начать, а потом уже всё идет по принципу «зуб за зуб, хвост за хвост», и никто уже не может даже вспомнить, из-за чего возник конфликт. И тут уже не бывает в чистом виде правых и виновных. Но я бы, признаться, с удовольствием поставил к стенке тех, кто делает деньги на этой кровавой каше.

– Руки у тебя коротки к стенке их поставить. Они в окопах не сидят и под пулями не бегают. И вообще, они вполне уважаемые люди с чистыми руками,  которые вполне могут себе позволить учить других, как им следует жить. А для того, чтобы разгребать дерьмо, у них есть мы,  – произнеся эту тираду, Игорь легко вскочил на броню и уселся с краю, привычно пристраивая на коленях автомат.
– Вот, что я вам скажу, господа офицеры, – сказал Славка, помогая мне устроиться поудобнее, – любая война – дерьмо, но для нас война – это работа. Если все начнут складывать губки бантиком и, воздев глазки к небу произносить: «Ах, вся эта грязь не для меня», то эта грязь не закончится никогда. При этом не могу не заметить, что за свою не столь уж длинную, но совсем не безгрешную жизнь, я ни разу не выстрелил в безоружного человека, так что, по большому счету, упрекнуть мне себя не в чем.
– Ёлки зелёные, мы едем или нет? Эти прописные истины будешь Ирке втолковывать на досуге. Это она у нас норовит попасть в «узники совести», – усмехнувшись, сказал командир.
– Да, сентиментальный снайпер – это абсурд, – незамедлительно подхватил Славка, – а ты, Ирина, – не что иное, как ходячая катахреза.
– Вячеслав, уж если ты вздумал ругаться, то ругайся хотя бы понятными словами, – хмыкнул Андрей.
– Он не ругается, – вмешалась я. – Наш образованный друг всего лишь хотел сказать, что во мне присутствуют логически несовместимые противоречия. Но это можно сказать о практически любом человеке. Я думаю…
– По коням, «коты учёные», ночь на дворе, – оборвал разговор Игорь.

 «Борька», мерно гудя мощным мотором, быстро мчится по просёлочной дороге. На стылую землю уже опустились ранние зимние сумерки. Вот уже впереди мелькнули дома небольшого горного села с уютно горящими в окнах огоньками.
– Выйду на пенсию, переберусь жить в деревню, – глубокомысленно сообщил Славка, – а стрелять буду только на охоте. Вся комната у меня будет увешана кабаньими головами и красивыми шкурами.
– А каждую ночь будешь приводить в свою роскошную берлогу деревенских девчат. Они будут в восторге – совсем ещё не старый герой войны с кучей наград, – с удовольствием подхватил разговор сержант Жорка, – я, пожалуй, тоже к тебе присоединюсь. А что? Молоко, свежий воздух, хлеб горячий, девушки, что цветики садовые.  Кайф, а не жизнь…
– Ты в деревне с тоски сдохнешь. Кроме того, на селе нужно ещё и навоз кидать, а не только девчат лапать, – заметил, сидящий рядом со мной наводчик Сашка.
– Что я в своей жизни, дерьма не видел? Нашёл, чем испугать, – обиженно протянул Жорка. Я, может…

«Бэтэр» содрогнулся от удара, в лицо мне ударила волна горячего воздуха и струя чего-то липкого. Какая-то злая сила подхватила меня и швырнула на землю. «Борька» дёрнулся и стал. Словно сквозь туманную пелену я смотрела, как ребята соскакивают с брони, на ходу передергивая затворы автоматов. Треск автоматных очередей, но ответных выстрелов нет. В сотне метров от нас всё также мирно светятся окошки домов, во дворах заходятся лаем собаки, потревоженные стрельбой.
– Ребята, меня, кажется, задело…Рука… – говорит испуганным и странно тонким голосом Жорка.

Я протираю глаза от залепившего их снега, и только теперь замечаю, что Жорка сидит рядом, прислонившись к колесу «бэтэра», ухватившись правой рукой за левое плечо. Левой руки нет. Через лохмотья бушлата бьет тугой струей кровь, заливая истоптанный грязный снег.
– Ирка, быстро аптечку, – слышу крик Андрея.
Я трясу головой, не в силах осознать, что это происходит на самом деле.
– Да шевелись ты, он же кровью истечёт, – Андрей невежливо пинает меня и, уложив потерявшего сознание Жорку на снег, принимается срывать с него бушлат.
– Жгут накладывай! А ладно, я сам, ты тампон прижми…
Накладывать жгут не на что. Рука буквально выдернута из плеча. Тампон, который я старательно прижимаю к страшной ране, мгновенно намокает от крови, и я тут же заменяю его другим. Даже при бледном свете серых зимних сумерек видно, как лицо Жорки заостряется и словно тает. Прямо на глазах оно становится  неузнаваемым и каким-то отстраненным.

Я ещё бестолково суечусь, пытаюсь что-то делать, и совсем не понимаю, почему ребята, вдруг встают, молча снимая шапки.
– У него что, болевой шок? – деловито спрашиваю я, продолжая сжимать в руке липкий окровавленный бинт и не понимая, почему ребята устранились от помощи…
Андрей смотрит на меня, как на полную идиотку и ничего не отвечает.
– Да, делайте же что-нибудь! – ору я, не в силах осознать, что у меня между пальцами вместе с кровью только что утекла человеческая жизнь.
 
Из поселка возвращаются запыхавшиеся Игорь и Славка. Они, в отличие от меня, понимают всё сразу. Славка витиевато ругается. А Игорь тихо говорит, будто с трудом выталкивая из горла слова:
– Чёрт, мы же с ним почти всю войну прошли…
– Что там, командир? – спрашивает Андрей, быстро переводя разговор на другую тему, – нашли что-нибудь?
– Хрен там чего найдешь, даже если взводом прочёсывать. Пальнул и смылся. Всё, собираемся.
– А Сашка разве не с вами был? – спрашивает Андрей, – не пойму, куда он делся…
– Не знаю…
Словно зомби, взбираюсь я на броню, но руки скользят по чему-то липкому. Присмотревшись, я вижу, что корпус «Борьки» облеплен кровавыми ошмётками.
– Что это? Что?! – как заведенная начинаю повторять я, разглядывая свои окровавленные руки.

Голоса доносятся, словно издалека. Без сил сижу я на снегу, пока ребята грузят в «бэтэр» убитого Жорку и заворачивают в блестящий полиэтилен то, что осталось от Сашки.
– Вставай, поехали… – устало говорит Андрей.
– Что это было?
– Кто-то выстрелил в бэтэр из гранатомёта и тут же ушёл, пока мы тут суетились.
– Только один выстрел? – тупо переспрашиваю я.
– А тебе нужно десять? – зло бросает обычно добродушный Андрей, – кумулятивный заряд металл разрушает, а человека попросту размазывает. Нам ещё повезло, что не под тем углом заряд попал. На хорошей скорости шли.

Я молча лезу на уже прихваченную морозом, но всё ещё липкую броню, ощущая странную, непонятную лёгкость. В голове шумит, и мне кажется, что от меня осталась только пустая оболочка, которую запросто может подхватить ветер и унести прочь. Звенящий, нездешний, хрустальный голосок монотонно читает:
«Прежде, утратив память, я был безгранично свободен, не ощущая даже, существуют ли небо и земля. А ныне внезапно всё осознал, и в тысячах спутанных нитей мне вспомнились жизни и смерти, приобретения и утраты, радости и печали, любовь и ненависть за прошедшие десятки лет. Я страшусь, что с такой же силой поразят мое сердце грядущие жизни и смерти, приобретения и утраты. Сумею ли снова хоть на миг обрести забвение!»

Голос этот почему-то ассоциируется в моей памяти с маленьким китайцем со смешной косицей и жёлтым морщинистым лицом. Морозный ветер, забирается под бушлат, заставляя меня сотрясаться от лихорадочной дрожи. Причём тут китаец? Он где-то там, среди прозрачного воздуха нездешних гор, озаренных мягким золотым сиянием горнего мира. Как он далёк от меня, этот добрый, мудрый мир… Для меня путь туда навсегда закрыт.

Глава 19

Свет в комнате унылый, тусклый и безысходный, как головная боль, которая уже много часов стучит в висках. С маниакальной настойчивостью я в который раз мою руки, но мне всё равно кажется, что они липкие от крови.  Два дня назад отправлен в Хабаровск и Рязань «груз-200», и все словно забыли о том, что жили на свете Георгий Пестряков и Александр Мишин, перешагнувшие роковую черту вдали от родных домов. Я не понимаю, как могут теперь Славка, Андрей, Игорь жить, есть, спать, когда убийца спокойно ушёл. Вернее, мы дали уйти. Нужно было землю носом рыть, но не позволить ему скрыться. Почему этого никто не понимает?

Воинскую дисциплину Игорь довёл до абсурда. Недавний разговор с ним застрял в моей бедной, больной голове болезненной занозой. Опять мы друг друга не поняли. С яростью дикой кошки я пыталась доказать, что если остальным наплевать, то я готова самостоятельно выследить гранатомётчика и отправить к праотцам. Командир же, игнорируя поток колкостей, которыми я в горячке щедро приправляла свою речь, спокойно втолковывал мне, что в настоящий момент у подразделения иные задачи, и если каждый боец в ущерб дисциплине будет мнить себя народным мстителем, то мы дойдём до полной анархии.

Ну, что ж, анархия, так анархия. У меня, признаться, на этот счёт совершенно иное мнение. Нам стреляют в спину, а мы, надев белые перчатки, только грозим пальчиком отморозкам, поясняя, что они поступают не хорошо. Сегодня же ночью, я открою свой личный счет, и будь, что будет. Пусть Игорь потом злиться, пусть выгоняет из отряда, но я докажу, что не могу принять правила дурацкой военной игры, где фишками, поставленными на кон, становятся человеческие жизни.
 
Успокоиться мне не удается. Испытывая мучительно удовольствие, я продолжаю вытаскивать из памяти наиболее обидные фрагменты разговора с Игорем, продолжая вести с ним бесполезный мысленный диалог, который прерывается коротким стуком, прозвучавший скорее как формальность, чем как разрешение войти, поскольку в комнату почти сразу же вваливается Славка, окутанный облаком морозного пара.

Скептически обозрев мою лихорадочно возбужденную физиономию, напарник заявляет с улыбкой порочного ангела:
– Чего ты бесишься? Предвесенняя любовная тоска заела? Горю легко помочь: куда не плюнь, всякий раз попадешь в сексуально озабоченного мужчину, которому сперма давит на уши.
– Если ты из породы тех самых кобелей, то рекомендую заняться мастурбацией, говорят, помогает, – без особой злости бросаю я.
Со Славкой мы уже привыкли, не мучаясь ложной скромностью, обсуждать самые разные темы, в том числе и интимного характера, то и дело, подначивая друг друга. Легко, словно теннисными мячиками перебрасываемся мы шариками слов. Такая болтовня ни к чему не обязывает. Кроме того, мне прекрасно известно, что как раз Славку сексуальные проблемы не мучают: у него в меру пылкий «военно-полевой» роман с очаровательной «кадровичкой» Ларкой.

Будь я мужчиной, то сама непременно влюбилась бы в неё: хорошо сложена, молода, не глупа, а её пышный бюст не может скрыть даже бесформенный камуфляж. Правда, сплетничают, что своим вниманием она одаривает не только Славку, но и некоторых других членов нашего тесного военного коллектива, но поскольку моего напарника сей факт не смущает, то мне и подавно наплевать. Не исключаю даже, что она поступает совершенно правильно, вгрызаясь со смаком в сочный плод жизни и не мучаясь, как я комплексами и сомнениями. 
– Ирка, помнишь старый анекдот: «Гиви, как ты занимаешься любовью? – «Извращенно» – мрачно говорит Гиви. – С мужчинами что ли? – Нэт, сам на сам». Так что не подталкивай меня к извращениям. Что тут плохого, если мужчине время от времени требуется женщина, и если при этом имеется обоюдное непротивление сторон? Правда, романтики, вроде тебя, зачем-то пытаются опоэтизировать сей пошлый факт, имеющий место в нашей гнусной действительности.

– Фи, картина, которую ты нарисовал, и в самом деле, гнусная. Лучше быть законченным романтиком, чем таким циничным продуктом эпохи.  К тому же ты бывший поэт, а поэт, утративший флёр романтики, превращается в монстра. Лично я считаю, что бывших поэтов вообще следует пристреливать. Они утратили право на существование, подменив цинизмом стремление к высоким идеалам, а это можно расценивать, как предательство, – нагло заявляю я, старательно изобразив на лице оскорбленную невинность.

– Любовью, как корью болеют один раз. А у кого иммунитет ослаблен, пусть пеняет на себя. Лично я, считаю, что пристреливать стоит добродетельных ханжей, отравляющих жизнь и себе, и людям. Беру на себя смелость заявить, что у давно не траханной женщины портится характер. Она становится истеричной и агрессивной. Это, моя дорогая, вполне очевидный факт, не требующий доказательств. Всё-всё не буду!!! – кричит Славка, ловко отбивая брошенную в него подушку.
– Следующим будет стакан, а потом чайник, а он, между прочим, горячий, – жизнерадостно обещаю я.

Самое смешное, что я нисколько не обижаюсь на Славку. Наоборот, его беспредметная болтовня помогает отвлечься от грустных мыслей. В последнее время мы вообще научились понимать друг друга с полуслова. Я знаю, когда он шутит, а когда говорит серьёзно.
– На счёт горячего чайника, ты вовремя вспомнила. Давай использовать его по прямому назначению, а в качестве метательного орудия, если уж тебе непременно нужно чем-нибудь в меня запустить, лучше используй вон ту пластиковую бутылку.
– Неэффективно. Я, знаешь ли, максималистка: любить – так любить, бить – так бить. И вообще, если ты, говоря о прямом назначении чайника, намекаешь на кофе, то пусть тебя твоя Ларочка им отпаивает. Стану я ещё на тебя благородный продукт переводить.
– Увы, увы… Лорхен отбыла в штаб дивизии и будет не ранее, чем послезавтра. Так что не будь жестокой и прижимистой. Тебя это не красит.
– А ты не обзывай меня ханжой, – сварливо требую я.
– Помилуй, я вовсе даже тебя и не имел в виду, просто при взгляде на твою мрачную физиономию, у меня возникли некоторые ассоциации, которыми я по своей наивности не замедлил поделиться.
– Засунь свои ассоциации в задницу, там им самое место, – добродушно бросаю я, щедро насыпая в стаканы растворимый кофе.

Славка величественно пропускает мимо ушей мою нарочитую грубость. Общаться с ним легко. Не нужно мучительно подыскивать  слова и темы для разговора, то и дело, выдерживая напряженные паузы. Мы хорошо относимся друг к другу, но взаимная симпатия, на мой взгляд, никогда не перерастёт в нечто большее. Я отлично понимаю, что со Славкой удобно было бы крутить лёгкий, безболезненный роман, не отягчённый излишней серьёзностью и завышенными требованиями. Мой напарник старательно оберегает свой душевный покой, не позволяя любви развиться в болезненное чувство. Интуитивно я чувствую, что такому не заберёшься на шею с помощью женского кокетства. Почувствовав нависший над ним «хомут», он бесследно испарится. И не помогут ни слезы, ни уговоры, ни угрозы. Какой-то частью себя, пожалуй, он готов пожертвовать, а в остальном же: «розы – пожалуйста, а от шипов – избавьте».

Моя же беда в том, что я хочу заполучить мужчину всего целиком. Небольшой уголок в чьём-то сердце меня не устраивает. И вообще, герой моего романа должен быть неприступным, как горная вершина, на которую я бы карабкалась, срывая ногти и испытывая сладкий ужас головокружения. Игорь холоден и неприступен, может быть, именно поэтому он меня заинтересовал? Интересно, тот факт, что я бешусь от его невнимания, можно считать проявлением страстной безответной любови? Глупо, но каждая встреча с ним – болезненный удар по моему самолюбию. Обида от последнего разговора вновь поднялась во мне горячей волной. Мой благородный порыв мстить, он не поддержал, указав мне мое скромное место, словно зарвавшемуся щенку.

– Слав, послушай, – начала я, резко отбросив шутливый тон, – как ты считаешь, того парня из посёлка, который наших положил, реально вычислить?
– Решила стать вольным стрелком? – с полуслова понял меня напарник, – теоретически нет ничего не возможного. Чем это станет на практике, объясню. В лучшем случае, ты отморозишь себе задницу. И не ломай себе голову, пытаясь отыскать высшую справедливость. Её здесь нет, и не может быть. Отсутствует линия фронта, но есть горящая земля. Теория «око – за око» хороша в более мелких масштабах, а тут действенна лишь старая истина «лес рубят – щепки летят».

– То есть, если у тебя убьют друга, то ты даже не попытаешься за него отомстить?
– Ирочка, поверь, в настоящий момент у меня гораздо больше мёртвых друзей, чем живых. То же самое могу сказать и о напарниках, многие из которых были настоящими друзьями. Я не мщу. Я доделываю работу, которую они не завершили. В этом и есть мой долг перед мёртвыми. И постарайся понять ещё одну вещь: мне бы очень не хотелось, чтобы ты по собственной глупости и горячности перекочевала в категорию тех, за кого поднимают третий тост.

– Кстати, откуда ты узнал, что я собираюсь выслеживать боевика? В тебе проснулись экстрасенсорные способности? – с долей растерянности осведомляюсь я.
– Случайно услышал ваш разговор с Игорем.
– У тебя появилось новое хобби – подслушивать под дверью? – разозлилась я на Славку уже не на шутку.
– Я не старая баба, чтобы подслушивать, – спокойно отвечает напарник, словно не замечая моей злости, – всё гораздо проще. Как ты, наверное, знаешь, мы с Игорем живём в одном вагончике. Причём перегородки там чуть толще картона, а ты так орала, что едва не оглушила меня. И вообще, не забывай, что всё тайное, рано или поздно становится явным, тем более в нашей среде.
 
– Да, кстати, – добавил он, уже направляясь к двери, – я же не слепой, вижу, как ты из-за Игоря бесишься… Мой тебе совет: брось и забудь. Он на тебя смотрит, но не видит. У него великая любовь – родная и самая что ни на есть законная супруга, с которой он, правда, не живёт. Совсем или временно, не знаю. Там так всё запутано, что сам чёрт не разберётся в их отношениях. Игорь – не тот человек, который будет делиться своими проблемами. Во всяком случае, от последнего отпуска он отказался, видимо, ехать было некуда и незачем. По-моему, он ещё не переболел своей «корью» до конца.

Я залилась краской до корней волос, а Славка продолжал:
– Ты думаешь, раз он незамедлительно не воспылал к тебе любовью, то, значит, с тобой что-то не в порядке? Не грызи себя, и не выискивай в себе мнимые недостатки. Не знаю почему, но у тебя очень заниженная самооценка. Ты не допускаешь мысли, что дело как раз не в тебе, а в нём? Хотя, думаю, вы люди взрослые, и со временем сами во всём разберётесь. Мне бы только очень не хотелось, чтобы ты, ради того, чтобы  Игорь тебя заметил, совершала какие-то рискованные глупости. Я, собственно, за тем и зашёл, чтобы это тебе сказать. Не надо никому ничего доказывать. Жизнь сама расставит там, где нужно, все положенные точки и запятые.

– А что это ты обо мне так заботишься? – прошипела я, оскорбленная и растерянная оттого, что все мои душевные метания, тщательно скрываемые, оберегаемые и лелеемые, вдруг оказались извлеченными на поверхность, и более того, стали предметом столь тщательного анализа.
– Боюсь остаться без напарника, – вздохнул  Славка, и озорно улыбнувшись, добавил, – случись что, мне будет очень не доставать твоей добродетельной, ханжеской мордочки. Я к ней, знаешь ли, успел привыкнуть, и даже по-своему полюбил.

Брошенный мною стакан разбился вдребезги об успевшую захлопнуться дверь. Реакция у Славки хорошая. А он, словно прочитал мои мысли – дверь вновь с жалобным скрипом приоткрылась, и из-за неё донеслось: «Хорошая реакция – залог хорошей эрекции».
 
Вскоре под окном раздались шаги уходящего Славки, но тут мне вдруг пришло в голову задать ему один, волнующий меня вопрос. Я догнала напарника и озвучила свою мысль:
– Скажи мне великий психолог-энтузиаст, ты когда-нибудь женишься на Лорке?
– Что за дурацкая идея? Конечно, нет.
– Но почему?
– Потому что я её не люблю…
– А, по-моему, вы очень подходите друг другу…

Славка посмотрел на меня серьёзно и грустно, а потом чётко произнёс:
– Ты так ничего и не поняла. Почитай Достоевского, у него про это всё сказано.
– Да, я не понимаю тебя! – не замедлила возмутиться я, – то ты запрещаешь мне его читать, подсовывая «Наставление по стрелковому делу», то рекомендуешь сделать это. Скажи, как в одном человеке может уживаться столько противоречий? Ты цитируешь по памяти Булгакова и Гумилева, но можешь при этом с шутками и прибаутками рассказывать об отстреленной голове моджахеда. Ты проводишь с Лариской всё свободное время и говоришь, что не любишь её.

– Это потому, что ты привыкла видеть лишь то, что лежит на поверхности, и имеешь способность принимать увиденное за истину в последней инстанции. Кроме Булгакова я люблю ещё и Экзюпери. Помнишь: «Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь…» А с моджахедом, всё предельно просто. Я заметил тогда в машине, что ты трясешься, как овечий хвост и решил отвлечь тебя от мыслей об опасности. В тот момент разговоры о высокой литературе были не уместны, ты бы просто их не восприняла и сочла меня за идиота.

– Я и так сочла тебя за идиота, – сквозь зубы проговорила я, до глубины души оскорбленная тем, что Славка заметил мой тогдашний страх и теперь бестактно напоминает об этом.
– Иринка, если тебе станет от этого легче, можешь бросить в меня ещё одним стаканом. Я подожду, пока ты его принесёшь, – Славка смотрел на меня, как любящая мать на проказницу дочь.
– Ну, вот ещё! Посуду на тебя переводить… – я резко развернулась и пошла прочь с видом оскорбленной особы королевской крови и, почти физически ощущая, как Славка провожает меня взглядом.

Глава 20

Автоматная очередь сбивает с кочки, за которой я прячусь, комья мёрзлой земли. Чёрт! Головы не поднять! Осторожно скашиваю глаза, пытаясь высмотреть для себя более надёжное укрытие. Но где тут спрячешься: грунтовая дорога да чисто поле?  А с утра не ожидалось никаких пакостей.

Утром почти всех наших ребят отправили охранять западных визитёров из очередной «евросоюзной» миссии. А чего их охранять, если они приехали бороться «с геноцидом чеченского народа»? Вот пусть и ходят без охраны, вкушая все местные прелести, раз такие умные. Мы-то тут причём? Меня мужчины благоразумно оставили дежурить на КПП в «Простоквашино», чтобы не мозолила глаза, и зарубежные гости не сочиняли потом очередных легенд об особо кровожадных русских женщинах, привлекаемых для работы в спецподразделениях.

В дни приезда миротворческих делегаций в Городе тишь и благодать. Возле иностранцев толкаются лишь словоохотливые женщины, повествующие заезжим журналистам «о варварстве русских». Гвалт в таких случаях поднимается, как на базаре, но визитёры с болезненной жадностью впитывают правду «о грязной и позорной войне». Но почему их интересует правда столь односторонне? Почему не рассказать о трагедиях бабы Веры, тети Вари и дядя Феди, и тысяч им подобных, родившихся и выросших на этой земле, и не знающих другой родины? Хотя разве может быть какая-то глобальная «супер правда» о войне? В большинстве случаев здесь каждый видит лишь один отдельный фрагмент, и тут же охотно принимает его за целое.

Что, например, сейчас вижу я? Что в меня стреляют. Это я даже не вижу, а чувствую, потому что продолжаю лежать, уткнувшись носом в снег. Будь здесь Славка или Андрей, они бы, наверняка, нашли выход. Но и они заняты охраной миротворцев. Информация о том, что неизвестные расстреляли группу милиционеров, пытавшихся досмотреть автомашину УАЗ, пришла в самый неподходящий момент. И вот все имеющиеся в наличии подразделения бросили на блокирование окрестных дорог, прихватив для этих целей и остатки нашей группы. И надо же было случиться такой гадости, что этот самый УАЗ выскочил именно на нашу мобильную группу, перекрывшую грунтовку, ведущую в сторону леса.

Впрочем, «мобильная группа» – это громко сказано. В группе я, Ромка и два необстрелянных солдатика – Виталик и Вовка! Как говорится, «пошлите лучших из худших». И мы все четверо лопухнулись. Очень сильно лопухнулись, – как последние дураки вздумали остановить автомобиль предупредительной очередью, а сидящие в нём люди сразу открыли огонь на поражение! Ну а на войне побеждает тот, кто стреляет первым. Ромка, правда, успел дать ответную очередь, и УАЗ стал. Но пассажиры опять среагировали мгновенно и теперь, не жалея патронов, понемногу отходили к лесу.
Ромка, не успевший найти укрытие, так и остался лежать у дороги. Его неестественная, застывшая поза мне совсем не нравится, но подползти и посмотреть, что с ним, не могу. Надеется теперь приходиться только на себя. Рация осталась у Ромки, а Вовка с Виталиком с перепуга палят в белый свет, лишь даром переводя патроны. Если так и дальше пойдёт, то не мы их, а они нас брать будут. Хоть бы помощь пришла! Ведь где-то в этом районе должны быть и другие поисковые группы. Наверняка, кто-то из них услышал стрельбу.

Видно те, что в нас стреляют, тоже понимают, что промедление для них смерти подобно, но это, к сожалению, пока не мешает им прицельно вести огонь. Спасибо Андрею со Славкой, которые в своё время изрядно помучили меня, обучая уходить из-под огня. Если бы ни этот навык, то давно бы превратилась я в решето.
Что там они замышляют? Почему стрельбу прекратили? Ага, вот поднялись двое и помчались зигзагами к темнеющему вдали лесу. А где же третий? Приподнимаюсь из-за кочки и тут же опять вжимаюсь в землю – над головой опять вжикают пули. Ясно, третий прикрывает. Быстренько перекатываюсь по снегу метра на два левее. По стрелку тут же даёт очередь кто-то из молодых солдатиков. Теперь он вынужден бить по Володьке с Виталькой, а мне, наконец, удаётся пристроить СВД. Так, далеко уже те двое ушли, метров пятьсот будет. Резво бегают, однако. Но для нас с «драгуновкой» – это пустяки.

Третий автоматчик поднимается и тоже мчится к лесу. Лишь на мгновение он останавливается и швыряет в нашу сторону круглый тёмный предмет, который, учитывая местные условия, может быть только гранатой. Спрятаться некуда, поэтому я просто вжимаюсь в землю, прикрыв голову руками, и, сожалея о том, что не родилась камбалой.

Судорожно вздрагивает земля. Я чувствую, как на меня сверху сыплются мёрзлые комья. Откуда-то из закоулков памяти всплывает Андрюшкин голос: «Эфка» – радиус поражения большой, а осколков сравнительно немного». Кажется, мне опять повезло. Ну-ка, посмотрим, что там? Чёрт, невезуха, снегом залепило оптику! А двое почти добежали до леса, да и третий уже покрыл почти половину расстояния. Оглянувшись, он вновь даёт по нам очередь из «калаша», но уже не прицельно, а так для острастки. «Да протирайся же ты скорее!» – бормочу я, торопливо очищая линзу платком от снега. Вечно со мной всё не слава Богу. Что ж это солдатики замолчали, почему не стреляют?

Ответ на невысказанный вопрос приходит незамедлительно: рядом со мной падает запыхавшийся Виталька. «Вовку убило! – выкрикивает он, а у меня автомат заело!» Паренек жадно запихивает в рот снег и, кажется, вот-вот заплачет.

 «Задницу у тебя заело… Не отвлекай, не до тебя сейчас… Потом, всё потом, уйдут, и ищи их свищи», – бормочу я себе под нос. Я не могу сейчас промахнуться, – ведь рядом нет Славки, чтобы исправлять мои ошибки. Я хороший стрелок, но вот только трудно бывает мне нажать на курок, но сейчас я бестрепетно жму на него, и раз, и два, и три.

После непрерывного грохота автоматной стрельбы выстрелы моей «снайперки» звучат сухо и коротко. Морозная пустота накрывает меня. Где-то внутри гудят басовой струной рвущиеся нити жизней, а ледяное дыханье Вселенной обжигает грудь. И нет уже вокруг ничего, кроме бесконечного космического холода. Когда-нибудь я окончательно распадусь в этой жуткой пустоте на молекулы и уже не смогу вернуться.

Ну, вот и всё. Дело сделано. А что там в моей душе творится, никому не нужно. Поднимаюсь, машинально отряхивая с куртки, налипший снег. Виталька неподвижно сидит у дороги, обхватив голову руками. Ступор у парнишки. Ничего, очухается. А вот Вовке с Ромкой, кажется, не помочь. Они уже далеко, они уже не здесь. Ромка лежит у дороги, откинув в сторону руку, в последнем усилии намертво сжавшую автомат. Под головой его широким тёмным пятном расползлась лужа крови.

Я присаживаюсь возле него на корточки, осторожным движением ладони закрываю ему глаза, и вижу при этом Ромку, старательно складывающим из кирпича трубу на крыше баньки. Милый, толстый Ромка, с которым мы вечно ссорились, он ведь вызвал огонь на себя! Не отвлеки он в первый момент внимание бандитов, они бы успели положить нас всех. Я сильно прикусываю губу и чувствую, как стекает по подбородку тёплая струйка крови. Нет, я не буду плакать…

Метрах в пятидесяти, слегка завалившись на бок, замер УАЗ. Сделав над собой усилие, иду к нему, слыша, как под ногами звенят, перекатываясь, стреляные гильзы. Лобовое стекло машины покрыто морозной паутиной пулевых пробоин, из открытой дверцы свесился наружу убитый водитель. Я рассматриваю его с холодным любопытством, не чувствуя ни ненависти, ни жалости. Мне безразлично сейчас, кто он и откуда, где его родители и почему он пошёл убивать. Сегодня он и его спутники отправили в мир иной шестерых наших. Теперь я немного сравняла счёт. Я хорошо выполнила свою работу. Я снайпер.

Глава 21

Ночью Казбек разбудил меня, просясь на улицу. Я открыла ему дверь и вновь забралась под одеяло. Яркий лунный свет проникал в окно, заставляя путать день с ночью. Над городом висела ясная, морозная тишина. Изредка вдалеке раздавались редкие выстрелы, но они не внушали особого беспокойства: у любого солдата со временем вырабатывается подсознательное ощущение, когда стреляют  не в тебя, а просто так, для порядка.

Пригревшись, я вскоре заснула. Разбудило меня неосознанное ощущение тревоги. Некоторое время я валялась на кровати, пытаясь понять, что вдруг так обеспокоило меня. В голове всё ещё крутились остатки какого-то мутного, тяжёлого сна. Причем я никак не могла толком вспомнить, что именно мне снилось. Кажется, я шла по каким-то мрачным коридорам, тяжело передвигая ноги и мучаясь от изматывающего, как головная боль, жёлтого света, изредка мелькающего в оконных проемах. Я почему-то боялась выглянуть в окно, чувствуя, что увижу там нечто отвратительное, чего видеть мне не следовало.

Я машинально опустила руку вниз, надеясь нащупать рядом тёплый мех Казбека, который обычно спал, уютно свернувшись калачиком возле моей кровати. Рука на этот раз схватила пустоту. Приподнявшись, я оглядела комнату, и только теперь вспомнила, что забыла впустить Казбека. Странно, обычно я сплю очень чутко, и наверняка услышала бы его. Пёс, несмотря на свою пушистую шубу, никогда не оставался спать на улице, и всегда упорно скулил и скрёбся под дверью,  пока его кто-нибудь не впускал в помещение.
 
Чувствуя себя разбитой и совершенно не выспавшейся, я уныло поплелась к двери. В лицо мне ударила струя морозного воздуха. Выпавший за ночь неглубокий снежок припорошил землю, придав ей нарядный и праздничный вид. Я громко позвала Казбека, уверенная, что он сейчас, как всегда,  вихрем ворвётся в комнату, повизгивая от радости,  и уляжется у моих ног, стуча по полу пушистым хвостом. Казбек не пришёл. Думая, что он, возможно, уже прошмыгнул на кухню с кем-то из ребят, я прихватила миску и направилась в том же направлении.

По тропинке военного городка мне навстречу мчался голый по пояс Андрей, совершавший свою обычную утреннюю пробежку. Несмотря на мороз, по его груди скатывались струйки пота.
– Казбека не видел? – спросила я,  немного завидуя его несокрушимому здоровью.
– Не видел. Загулял братан? Да ты не беспокойся, он же уже совсем большой мальчик. Пошёл себе подружку искать, – на бегу ответил Андрей и понёсся дальше по хрустящему утреннему снегу.

День прошёл в бестолковой суете. У порога моего вагончика безнадёжно засыхала в миске каша с тушенкой, принесённая с кухни для Казбека. До самой темноты я лазила по окрестным развалинам, пытаясь отыскать своего друга. Мне очень хотелось верить в хорошее, но на сердце было тяжело. Я твёрдо знала – не мог Казбек просто так убежать.
Ближе к ночи я подошла к штабному вагончику, чтобы попросить помощи у Игоря. Почему-то я была уверена, что стоит командиру захотеть, и наш общий любимец найдётся.
Войдя в «предбанник», я несмело потопталась у двери, из-за которой доносились раздражённые голоса.

– Майор, к утру вы мне доложите об исполнении. Или вам объяснить, что такое приказ?
Я узнала лениво-барственный голос, приехавшего позавчера в часть полковника.
– Что такое приказ, я знаю. Но я же половину ребят там положу! Кто за это ответит? – в знакомом голосе Игоря зазвучал металл.
Открыть дверь я не решилась, но уйти тоже не смогла, заинтригованная разговором.
– Вам погоны надоели, майор? – взвизгнул «полкан».
– Я свои погоны не в канцелярии заработал! На солдатской крови решили награду получить? – повысил голос Игорь.
– Солдат, на то и солдат, чтобы, когда нужно умирал там, где ему прикажут! Выполняйте задачу или пойдёте под суд!
– Хорошо, только вы лично, товарищ полковник, дадите мне на это письменный приказ! А на ваши слова мне плевать! Вы приехали и уехали, а мне потом матерям погибших писать. А что я напишу? Что они из-за вашей дурости погибли?!
– Какой ещё письменный приказ? Вам мало слова старшего офицера?!
– Мало… Пока не будет письменного приказа, я и сам с места не сдвинусь и ребят своих трогать не дам!

Дверь резко распахнулась, и из вагончика выскочил потный, злой и взъерошенный полковник. Я едва успела шагнуть в тень. Впрочем, приезжему штабисту, видимо, было не до меня.
– Вы ещё ответите за это, Волков. Вы за все ответите! – выкрикнул он на ходу, обращаясь к освещённому окну вагончика, и быстро зашагал прочь, нервно поводя жирными плечами, обтянутыми дорогим импортным камуфляжем.
Я осторожно поскреблась в дверь и приоткрыла её, не дожидаясь разрешения войти. Игорь молча сидел за столом, глядя куда-то в одну точку.
– Товарищ майор, я только…
– Ир, уйди, пожалуйста, не до тебя сейчас. Извини…

Осторожно прикрыв дверь, я вновь вышла на морозный воздух и горько заплакала, прижавшись лицом к промёрзшему стволу старого тополя. Никогда ещё я не чувствовала такой смертной тоски и одиночества. Никто не хотел меня жалеть, и никто не нуждался в моей жалости.
Ночью я несколько раз выходила из вагончика, напряжённо прислушиваясь к морозной тишине. Заснуть мне удалось лишь под утро. Мне снилось, что я иду по горячему песку морского берега, а вокруг меня с радостным лаем бегает Казбек. Вдруг огромная волна накрывает пса и уносит прочь. Я кричу, пытаюсь плыть и тоже захлебываюсь горько-солёной водой.

Утром я поняла, что не в силах открыть глаза, не в силах начать этот день, и вообще, не в силах жить. Я молча лежала, уставившись взглядом в стену, оклеенную замусоленными дешёвыми обоями, и во мне не было ничего, кроме воющей тоски и мучительной душевной боли.

Днём ко мне заглянул Андрей и принёс большую кружку с дымящимся крепким чаем и пачкой печенья. От его массивной фигуры в комнатке сразу стало тесно. Он осторожно присел на застонавший под ним рассохшийся стул и нерешительно проговорил:
– Не думай о плохом. Ну, что с ним могло случиться? Взрывчатку он за километр чует, и ночью почти не стреляли…
– Понимаешь, Андрюш, не только в Казбеке дело. Дело в том, что в какое-то момент понимаешь, что жизнь потеряла смысл… Что утрачено всё, что было дорого. Казбек – это уже последняя капля, – вяло проговорила я, не поворачивая головы.
 
Какая-то часть моего сознания понимала, что надо бы поблагодарить Андрея за его помощь и поддержку, но сейчас мне не хотелось видеть даже его, такого здорового и жизнерадостного. Жаль, что у человека нет такой кнопки, чтобы можно было в нужный момент выключаться, ничего не видеть и не чувствовать.
– Я думала, что Игорь поможет, думала, что он хоть Казбека любит…  А он… Это какой-то робот, а не человек, –  неожиданно для себя пожаловалась я.
– Зря ты так… Игорь, между прочим, вечером с соседями связывался по рации, узнавал, не видел ли кто нашего псину. Попросил, если кто что узнает, чтоб сразу сообщили. Пойми, если человек не показывает, что ему больно, то это не значит, что он ничего не чувствует… Далеко не каждый может позволить себе роскошь лежать целый день на кровати и безмолвно страдать, – в голосе Андрея прозвучал скрытый упрёк. – Игорь за ребят отвечает, у него круглыми сутками дел по горло. А тут ещё эти неприятности… Слышала, что его могут отстранить от командования?

– Как отстранить? За что?! – почти закричала я, ошарашенная явной абсурдностью такой возможности.
– Да на него «полкан» столичный телегу накатал. Жрал тут водку два дня, а потом его на подвиги потянуло, велел ночью девятиэтажку в Северном брать. Игорь думал туда снайперов и гранатометчиков послать, а этому козлу немедленного штурма захотелось. Что ему потери? Ну, командир и сказал, чтобы письменный приказ был о штурме. Тот, конечно, побоялся. Они же все такие храбрые на словах, а ответственность на себя брать никто не хочет. Вместо этого отправил телетайп, что командир спецназа проявляет непростительную медлительность, и не способен командовать подразделением в боевой обстановке.

– Вот урод!!! – с чувством сказала я, несколько оживая от переживаемого возмущения.   
Продолжить мне не удалось, потому что в комнату шквалом влетел Славка.
– Ребята, подъём. Десантники в горах в засаду попали. Второй час бой ведут. Говорят опять наш «друг» Асадулла постарался. Не может успокоиться никак. Быстро вылетаем, сейчас вертушка придёт.
Славка бесцеремонно отхлебнул чаю из моей кружки и небрежно бросил мне на одеяло несколько коробочек с патронами для «снайперки»:
– И на твою долю получил. Цени заботу, спящая красавица.
– Далеко лететь? – уже вполне деловито осведомляюсь я, чувствуя, что проблемы дня сегодняшнего полностью вытесняют все остальные мысли. Правда, боль не исчезла. Она осталась, затаившись на дне души, и ожидая лишь подходящего момента, чтобы напомнить о себе. Она непременно вернется, но лишь тогда, когда мы вернёмся из боя. Если вернемся. Впрочем, прочь эти мысли…

Глава 22

Лучи закатного солнца в кровь расцарапали гребни далёких скал. Подмораживало. Сколько я ещё выдержу здесь на снегу, от которого меня отделяет лишь тонкая подстилка из еловых лап? Впрочем, снайпер должен уметь полностью абстрагироваться от любых внешних раздражителей, и для меня сейчас время остановилось.

Снег на верхушках сосен стал розовым. Мне вспомнились утренние пятна крови на снегу, у того хлипкого мостика, который стал для нашей группы непреодолимой преградой. Никто не пройдёт на ту сторону, пока его прикрывают вражеские снайперы. Смельчаки, пытавшиеся доказать обратное, остались лежать на этой стороне ущелья. Именно тогда появились на снегу алые пятна, похожие на раздавленную калину. Ещё немного и солнце скроется за скалами, оставшимися у меня за спиной. Интересно, у тех, что на той стороне, есть приборы ночного видения? Скорее всего, есть, и тогда совсем хреново…

Снег подо мной подтаял, лежать стало противно и мокро, но усилием воли я справилась с желанием встать и немного размяться. Бой с вражеским снайпером – это безграничное терпение и абсолютная выдержка, – ведь в итоге именно они и решают жизненно важный вопрос: «Кто кого?» Поэтому я лежу совершенно неподвижно, превратившись в продолжение моей винтовки.

Неожиданно в далёком перелеске вспыхивает крошечное солнышко.  Чужая оптика «сыграла зайчика». В ту же секунду я жму на курок. Ощутив ставший уже привычным холодок в груди, понимаю, что пуля попала в цель. Через полчаса я уже вижу убитого мной снайпера, уткнувшегося носом в снег. Разведчики, не слишком церемонясь, переворачивают труп на спину…
Девчонка лет двадцати, в короткие белокурые волосы набился снег, а вместо правого глаза – кровавая дыра. Моя пуля, разбив прицел немецкой снайперской винтовки, точно попала в цель.

– Опять к Асадулле латышки прибыли.  Видно, деньги появились. За идею эти барышни не работают, – процедил командир разведки и зло сплюнул на снег.
Его подчинённые деловито вытряхивают на снег содержимое  карманов убитой. Я подбираю выпавший блокнот и перелистываю страницы. Рисунки… Много рисунков смешных Муми-Троллей. В горле запершило, и я машинально прикладываюсь к фляжке с коньяком. Теперь можно выпить, я выиграла этот бой. Не я лежу на снегу, и не мое тело обшаривают равнодушные чужие руки.

Быстро темнеет, кто-то вызывает по рации «Подвязку». Придумали же такой дурацкий позывной для базы. С убитой девчонкой теперь пусть разбираются «особисты». Это уже их проблемы…Заляпанный кровью снег кажется чёрным, чёрными стали и горы, и сосны. В чёрных призраков превратилась и наша маленькая группа, быстро шагающая к перевалу.

Услышав шум водопада, я отхожу в сторону и припадаю ртом к обжигающе холодной струе.
– Ну что, довольна? – на скользком валуне, покрытом ледяными наростами, сидит Старая Дама. За последние месяцы я почти забыла о ней – своими визитами она меня не баловала.
– Сколько ты уже настреляла? – сверлит она меня своими прозрачными, как июльское небо, глазами. – Да, ладно, не хвастайся, я это лучше тебя знаю. Зачем ты это делаешь? – в голосе Старухи звучит искреннее любопытство.
– Если я не буду убивать, убьют нас. Они заслужили смерть, так что не морочь мне голову, своими каверзами, – сержусь я на Горбунью, – здесь, на войне, всё просто, теперь я это поняла…

– Кажущаяся простота, милочка, кажущаяся. Ты не подумала о том, что большинство из тех, кто умер здесь, на самом деле никогда и не жил? Уж, поверь, тут решаются вопросы, куда более серьёзные, чем те, кто и с чьей стороны больше настреляет. Вот эта девчонка, Инга, чью земную жизнь ты только что прервала, зачем она пришла сюда?  Ей хотелось роскоши и власти над мужчинами. И она пошла убивать. Тебе она никого не напоминает? – усмехнулась Горбунья и внимательно посмотрела мне в глаза.  – Что она забрала теперь туда, в другую Жизнь? Свою неудовлетворенную гордость? Своё мелкое тщеславие?  Правда, теперь ей открылась истина. Эта заблудшая душа страдает, но уже ничего нельзя изменить.  Кстати, это ты не дала ей возможности раскаяться и изменить свою жизнь…
– Ну, конечно, «тебя бьют по одной щеке – подставь другую». Как ты себе это представляешь на войне? Я буду маяться неразделенной любовью к своим врагам, а они будут расстреливать тех, кого я действительно люблю: Славку, Андрея, Игоря?
– Ты сознательно примитивизируешь, глядя на всё даже не с точки зрения мимолетной человеческой жизни, а с точки зрения только одного отдельно взятого дня, – Старуха брезгливо взмахнула рукой, словно отгоняя назойливую муху и тут же продолжила:

– Иногда в масштабах вечности, роль жертвы гораздо предпочтительней, чем роль палача. Впрочем, понимание этого приходит уже ТАМ. Кстати, знаешь, в чём разница между тобой и этой Ингой?
– В чём? – равнодушно спросила я, не испытывая ничего кроме усталости и раздражения.
– В том, что ты ещё жива…Ты так ничего и не поняла, – назидательно протянула Дама, и голос её показался мне карканьем кладбищенского ворона.
– Ты не поняла, – продолжила она после минутной паузы, что любовь – это единственное, что мы оставляем в этом мире, уходя, и единственное, что забираем с собой в тот мир.  Кто не умеет любить, тот не способен и ненавидеть. Впрочем, сейчас ты даже не представляешь  себе, что это значит любить. Все твои мелкие привязанности таковы, что оборачиваются для других бедой, бедой на всех уровнях. Ты ещё будешь иметь возможность в этом убедиться. Вот только без меня – я от тебя устала, – Старуха невесело усмехнулась, – возможно, мы ещё когда-нибудь встретимся с тобой. Я не тороплюсь… Мне некуда торопиться – времени у меня  целая вечность. А сейчас я ухожу, и справляйся со своими проблемами сама. Можешь просить помощи у кого угодно, можешь ни у кого не просить – с тебя станется…
Старуха встала и пошла прочь. По мере того, как она удалялась, фигура её выпрямлялась. Исчез уродливый горб. Женщина уходила в предрассветную дымку, и ветер играл её длинными золотистыми волосами, раздувая полы прозрачной одежды. Она шла, опираясь на снайперскую винтовку, как на посох. Напоследок она обернулась, всё также загадочно усмехаясь, и улыбка её показалась мне оскалом черепа…

Моя Хранительница оставила меня, но я не почувствовала ничего. Не было во мне ни боли, ни страха, ни обиды. Все эти чувства давным-давно выгорели в моей душе…

Глава 23

Как же глупо я попалась! Не иначе, действительно, Судьба до поры до времени хранившая меня, вдруг отвернулась…

Днём я пошла на рынок. Пошла, хотя очень хорошо знала о железном запрете Игоря выходить туда без сопровождения. Рынок в последнее время стал местом совсем небезопасным. Всё чаще средь бела дня расстреливали там милицейские наряды, взрывали машины. Нередко военнослужащие, имевшие неосторожность пойти туда в одиночку, бесследно исчезали. Я знала обо всём этом, но понадеялась на русский «авось».

Андрей  забежал ко мне утром и, светясь, как лампочка на тысячу ватт, сообщил, что завтра отбывает в отпуск. По столь приятному поводу он решил поставить «отвальную». Собраться предложил у меня, поскольку в моём вагончике был пусть и походный, но всё же уют. Я не на шутку разволновалась. Ещё бы! Проводить Андрея наверняка придёт и Игорь, и не исключено, что в тёплой дружеской обстановке, мне удастся сломать ледяную перегородку разделявшую нас. Мне очень захотелось организовать проводы на высшем уровне, чтобы показать командиру, какая я хорошая хозяйка. Пусть он увидит меня с этой не знакомой ему стороны!

Эта тщеславная мысль не давала мне покоя, и именно она погнала меня на рынок, приобрести продукты для пирога с курагой, который я непременно хотела испечь к вечеру. Не сказав никому ни слова (что тоже было серьезным нарушением), я вышла за территорию части, и вскоре уже толкалась среди торгующих, выискивая необходимое.

Целлофановый пакет быстро наполнялся пакетами с сахаром, мукой, орехами и сухофруктами. В отличном настроении я повернула назад, ненадолго остановившись возле пожилой чеченки, торгующей шоколадом и кофе. Взяв у неё большую банку с растворимым кофе, я наклонилась к пакету, чтобы удобнее расположить покупки, и откуда-то с боку в лицо мне ударила удушливая струя. Последним, что я увидела, были чьи-то огромные грязные ботинки, раздавившие упавший на землю пакет с сахаром, и я начала падать в липкую чёрную пустоту.

Тошнота была моим первым ощущением, когда я почувствовала, что падение, наконец, прекратилось. Потом мне показалось, что глаза и рот у меня забиты песком. Я лежала в каком-то тесном пространстве, меня слегка потряхивало, а в нос назойливо лез резкий бензиновый запах. Горло тут же сжали мучительные спазмы. Я несколько раз судорожно вздохнула, стараясь справиться с тошнотой, и слегка пошевелилась, чтобы распрямить затёкшее и мучительно ломившее тело. Это мне не удалось, поскольку повсюду я натыкалась на невидимые преграды.

Ужас окатил меня горячей волной, струйки пота скатились со лба к вискам, неприятно щекоча кожу, а одежда, мгновенно ставшая мокрой, прилипла к телу. Перед глазами всплыло перекошенное от ужаса лицо женщины, продавшей мне кофе, злосчастная банка, катящаяся по асфальту, и внезапно обрушившаяся темнота. Рынок…Я была на рынке. А сейчас я где? Стараясь успокоиться, я ещё раз ощупала руками тесное пространство и прислушалась к звукам долетавшим извне. Рядом раздавался мерный рокот, который в совокупности с бензиновым запахом наводил на мысли о том, что я нахожусь в автомобиле. Значит,  меня запихнули в багажник и теперь куда-то везут.

Дура, ну отчего я никого не предупредила?! Почему не попросила, кого-нибудь из ребят пошёл со мной?!! Как бес какой-то вселился, и вот расплата! Сердце сжалось и упало куда-то в желудок, вновь отозвавшийся мучительным приступом тошноты. Рот тут же наполнился горько-кислой слюной. Сделав над собой нечеловеческое усилие, я немного приподнялась, чтобы не захлебнуться рвотой.

Между тем, моя тюрьма на колёсах замедлила ход, и несколько раз подпрыгнув на ухабах, остановилась. Хлопнули дверцы, где-то рядом раздались голоса и громкий смех. Наконец, кто-то откинул крышку багажника. От холодного горного воздуха резко ворвавшегося в измученные легкие я мучительно раскашлялась, безуспешно пытаясь выпрямиться. В лицо ударил яркий свет фонарика, и перед глазами тут же заплясали зелёные пятна. Сильные руки подхватили меня и швырнули на землю. Я попыталась встать, но затёкшие ноги не слушались. Тёмные фигуры, возвышавшиеся надо мной, громко переговаривались.

– Хасан, ты хотел её первым трахнуть, – пророкотал насмешливый голос, – можешь приступать, если только она не обделалась с перепуга.   
– Ничего, я не брезгливый. Если что, своё дерьмо, она сама и съест.

Парни вновь радостно заржали, продолжая разговор уже по-чеченски. А я всё так же сидела на земле, как поломанная кукла. В этот момент я мучительно ненавидела себя. Ненавидела за свою теперешнюю слабость, за глупость, которая толкнула меня к походу на рынок, за бессилие что-либо изменить. Моя жизнь не стоила теперь ни гроша. Эти скоты могли теперь сделать со мной всё, что угодно, и виновата в этом лишь я сама!

Свежий ветерок понемногу привёл меня в чувство. Голова мучительно болела, словно её сдавил металлический обруч, но я уже могла различать окружающее. В бархатном небе ровным холодным светом горели огромные звёзды, а в метрах двадцати чернели контуры домов. С их стороны доносился запах дыма и навоза. Мои похитители продолжали переговариваться, не обращая на меня никакого внимания. Потом они отошли к машине и стали извлекать из неё какие-то ящики. А что если сейчас встать и броситься в темноту? Рядом лес, если удастся добежать до него… Эти спасительные мысли прервал грубый пинок.

– Завтра мы отправим твою голову твоим друзьям. Если хочешь прожить эту ночь, будешь ублажать нас по полной программе. Русские шлюхи хороши! В Сочи я их покупал пачками!
– А твой отец трахнул ослицу, и она родила тебя, ублюдок, и твоих братьев! – выкрикнула я, чувствуя, что терять мне нечего.

Стальные пальцы мгновенно сжали моё горло так, что остановилось дыхание, и прямо над ухом раздался шипящий от сдерживаемой ярости голос:
–Я забью тебе эти слова в глотку. Ты будешь плеваться кровью и умолять, чтобы я тебя пристрелил.

Почти теряя сознание, я растопырила пальцы и попыталась ногтями вцепиться ему в глаза. К несчастью, я промахнулась, и мои когти шваркнули по щеке, покрытой колючей щетиной. Бандит несколько раз, почти без замаха, ткнул мне в лицо кулаком. Боли от ударов я даже не ощутила, вот только щека мгновенно онемела, а рот заполнился кровью и какими-то острыми осколками. Выплюнув их, я почувствовала, что падаю в темноту. Мне повезло, что сознание так быстро оставило меня.

Глава 24

Очнулась я от боли. Болела голова, и всё тело ломило так, будто я лежала на раскалённых угольях. Сколько прошло времени? Тусклый, больной свет проникает сверху, слегка освещая глубокую яму, на дне которой я теперь нахожусь. Рядом валяется тряпье и стоит погнутое ведро, источающее отвратительный запах. С трудом приподнявшись, я начинаю ощупывать стены моей тюрьмы и прижимаюсь к влажной земле губами. Запах смертного тлена проникает в меня, но помогает справиться с приступом сжигающей жажды. Почему меня бросили сюда? Почему не убили сразу? Хотят сделать это, когда я буду в сознании? Как долго мне ждать конца?

Ломая ногти, но почти не чувствуя боли, я начинаю проделывать в земляной стене отверстия, которые могут послужить опорой, чтобы выбраться на поверхность. Мёрзлая земля не поддается. Каждую минуту я жду окрика сверху, но вокруг тишина. Свет постепенно  меркнет, и меня окутывает чернильная, непроглядная тьма
Постепенно время перестает делиться на секунды, минуты и часы, превращаясь в тёмную, тягучую ленту. Жажда, первоначально мучившая меня, сильнее физической боли, отступает, только язык становится сухим, колючим и непомерно огромным. Звенящая пустота и равнодушие целиком заполняют мое тело, вдруг ставшее чужим и непослушным.

Надежда, поддерживающая меня первое время, тоже испаряется, как капли воды, падающие на раскалённый песок. Почему меня не убили? Хотят поиграть в шариатское правосудие, с чтением приговора и съёмкой всей процедуры на видеопленку? Но что-то они долго готовятся. А, может быть, я окончательно потеряла ориентацию во времени, или происходящее – лишь дурной сон?

Всё чаще бред окутывает меня липкой паутиной. Мучительно пробираюсь я к журчащей неподалёку воде сквозь какие-то странные заборы и крошечные оконца. Труднее всего почему-то  проскочить между спицами огромного вращающегося велосипедного колеса.  Это выматывающая и бесконечная работа. Мне хочется прекратить этот путь, но какая-то злая сила продолжает гнать меня вперёд.
 
Иногда я ненадолго прихожу в себя, и начинаю различать звуки песни, доносящейся откуда-то сверху, всё время одной и той же. По-видимому, там кто-то включает магнитофон. Песня звучит почему-то на русском языке, и в ней нет ни рифмы, ни особого смысла. В примитивных выражениях певец рассказывает про маленький вайнахский отряд, сынов волчицы, рожденных под клёкот орла, в орлином же гнезде. Отряд захватывает в плен «орла-козла» российского генерала, который начинает умолять «сынов волчицы» сохранить ему жизнь, взамен обещая увести свои войска.
Дурацкое сочетание «орёл-козёл» повторяется бесконечно. В бреду мне начинает казаться, что я из автомата расстреливаю этот чёртов магнитофон, и тогда из брызнувших осколков появляется монстр «орёл-козел», который рвёт меня когтями и кричит, что сейчас перемирие, и я не имела права стрелять.

Потом меня вновь накрывает спасительная пустота, и тогда где-то рядом начинает настойчиво звучать нежный хрустальный голосок. Почему он кажется мне таким знакомым? Звуки превращаются в журчание ледяного, прозрачного родника, к которому я жадно приникаю губами, но никак не могу напиться. А голос всё звучит и звучит, волшебно, завораживающе: «Жизнь человека между небом и землёй похожа на стремительный прыжок белого коня через расщелину. Стремительно и внезапно все появляются, незаметно, тихо все из неё уходят. Одно изменение – и начинается жизнь, ещё одно изменение – и появляется смерть. Зачем все живые существа скорбят об этом?»

Голос тает в ночи, словно звук, случайно задетой струны, и тишина наполнялась шёпотом звёздных дождей. В один из таких моментов я услышала, как, шурша плащом, мимо скользит Вечность, и вот я уже не одна в темнице. Рядом стоит Славка, и я чётко слышу его голос: «Ты видишь лишь то, что лежит на поверхности. Ты так ничего и не поняла, не поняла, что я люблю тебя».

Славка исчезает. Конечно, это бред. Откуда ему здесь взяться? И потом, он ведь любит Ларку. Вернее нет, не любит Ларку. Господи, при чём здесь она?! Пусть все они любят кого угодно, какое мне до них дело?! Странно, отчего раньше я не умела радоваться солнечному теплу, облакам, пыли лежащей на дороге? Почему чувствовала себя такой несчастной, хотя владела практически всем: свободой дышать, двигаться, лежать на траве, вдыхая её пряный запах? Почему я была так чудовищно неблагодарна? Мне всё было дано для счастья, а я этого даже не заметила. Я измучила свой мозг мыслями о не сбыточном, а душу иссушила ненавистью
Яркая звезда вновь сияет зеленоватым светом где-то в  недосягаемой высоте.

Значит, ночь… Которая по счёту? Какая разница? Прошлой ночью в горах бушевала метель. Ветром в мою яму занесло немного снега. Я с жадностью запихивала в рот ледяные комки, чувствуя, что они не способны утолить сжигающую меня жажду. Но это, был, по-видимому, последний инстинктивный всплеск желания жить. Теперь я чётко знаю, что скоро всё кончится. У меня больше нет сил бороться. Да и зачем? Сейчас я понимаю, что смерти нет. Просто душа оставит измученное тело, и будет жить своей жизнью, возможно, здесь же, в этих горах. Выше мне не подняться, слишком много тяжести в ней, в моей душе. Ну и пусть, пусть будут горы, без времени, без срока, без мыслей, без ненависти и без любви.

Свет звезды сгущается, превращаясь в зелёную дорогу. Нет, это не дорога, это хрупкий лёд. Опять мне нужно куда-то идти. Я не хочу. Я устала. Но я иду, и меня подгоняет страх.  Я знаю, что если остановлюсь, лёд проломится, а под ним меня подстерегает чёрная бездна без конца и края… Кто-то с далёкого берега зовет меня. Бабушка!  Из последних сил я бегу к ней, перепрыгивая через страшные полыньи с неподвижной и густой, словно нефть ледяной водою.
– Милая моя Ната, ты не забыла меня?  – мне кажется, что я это кричу, но из пересохшего горла вырывается только жалкий сип. Но бабушка уже рядом,  и в глазах её, не по-здешнему глубоких, безмерная доброта и любовь.

– Деточка моя бедная, что же ты с собой сделала? Тебе ещё не время идти. Твоя жизнь оплачена этой ночью. Оплачена любовью и смертью.
– Возьми меня с собой, бабушка! – вскрикиваю я и просыпаюсь.
Это был только сон, это был только бред. Я по-прежнему жива, отрезанная от мира, от людей, заживо погребённая…

Но могильной тишины больше нет. Из темноты доносятся какие-то странные звуки, напоминающие жалобный плач. Может быть, у меня опять галлюцинации? Сверху, сыплются на меня комочки земли и мелкие камни. И вдруг что-то большое, тёплое, мохнатое обрушивается мне на плечи с радостным визгом, начинает лизать мне лицо горячим мокрым языком, тыкаться в ладони холодным, мокрым носом. Казбек?!
– Казбек, собака моя славная, как же ты меня нашёл? – шепчу я, не в силах поверить, что это не сон. Я прижимаюсь щекой к огромной мохнатой морде, глажу густую шерсть и давлюсь рыданиями. Внезапно руки натыкаются на глубокий, едва заживший шрам на собачьем боку.
– Бедный мой, ты был ранен? – шепчу я, и сама не узнаю свой голос, шуршащий, как песок, гонимый по пустыне горячим, злым ветром.

Казбек, продолжая поскуливать, старательно вылизывает мои щеки, а потом счастливо замирает, по-видимому, вовсе не желая знать и думать о той смертельной опасности, которая теперь грозит уже нам обоим. Неожиданно он поднимает морду вверх и разражается громким лаем. Лай рвёт тишину, и ему вторят автоматные очереди. Совсем рядом хлопает взрыв. Казбек уже не лает, а из темноты несутся крики и новые выстрелы.

Нет, наверное, я всё-таки умерла, или у меня вновь начался бред: иначе как объяснить, что рядом со мной стоит Игорь? Ноги мои подкашиваются, и всё плывёт перед глазами, а он бережно поддерживает меня. Я слышу его голос, который проникает в меня, как живительный эликсир:
– Ты в порядке? Как же ты нас напугала! Мы за эти дни всю округу на уши поставили, но если бы ни Казбек…

А Казбек носится вокруг нас кругами, заливаясь звонким лаем и настойчиво требуя, чтобы все разделяли его безмерное счастье. Как сквозь туманную дымку я вижу такие родные и знакомые лица ребят, но не нахожу среди них Славки. Ужасное предчувствие неожиданно сжимает моё сердце стальным, холодным обручем.
– А где… – я не могу закончить фразы, потому что пересохшее горло перехватывает мучительный спазм. Кто-то почти насильно вливает мне в рот что-то обжигающе-крепкое.
– Славка погиб… Вчера, когда мы тебя искали… – отвечает Игорь, и я почти физически ощущаю, как тяжело даются ему эти слова.
 
Вихрем закрутились перед глазами разноцветные пятна, и я почувствовала, как ветер подхватил меня и словно пушинку поднял над лесом и горными вершинами. С каждым мгновением я всё выше поднимаюсь в пронизанном солнцем воздухе к прозрачному, доброму небу, забыв о том, что далеко внизу остались дымящиеся развалины, стынущие на снегу трупы, ненависть и боль.

Глава 25

Андрей говорит медленно, мучительно подбирая нужные слова. При этом он стыдливо отводит взгляд от моего распухшего, покрытого кровоподтёками и ссадинами лица. Я не хочу замечать его смущения, – мне в настоящий момент абсолютно наплевать, какое у меня лицо и как на него реагируют окружающие. Все мои силы уходят на то, чтобы не забиться в истерике с диким воем, ударяясь головой о стену, чтобы хоть как-то приглушить грызущую меня душевную боль. Я должна держаться, потому что теперь Славка не скажет мне: «Я знаю, что такое терять друзей. Это нужно выдержать. С этим нужно научиться жить».
 
Рассказывает Андрея скупо, видимо, опасаясь неосторожным словом ещё больнее ранить меня. Но мне не трудно за сухими, как строчки рапорта фразами, увидеть то, что произошло за последние четыре дня – именно столько я пробыла в плену.
Уже в первую ночь после моего исчезновения, ребята, подключив военную контрразведку, выяснили, что меня похитили люди Асадуллы. Стало ясно, что надеется на пощаду не стоит. Не хотелось даже думать о том, какую изощренную форму расправы может изобрести этот патологически жестокий фанатик. Спасти меня могли только мгновенные и жёсткие контрмеры, которые незамедлительно и были предприняты.

Уже на следующий день во время спецоперации, ребятам удалось захватить в плен кое-кого из родственников Асадуллы. Это давало надежду, что теперь полевой командир пойдёт на обмен. Но ответ Асадуллы был непреклонным: «Все мы в руках Аллаха, и если моим родным суждено погибнуть, то такова его воля…»
Надежда на обмен провалилась, но так или иначе, это решение далось Асадулле не просто, и пара дней была выиграна. Контрразведчикам за это время удалось выявить несколько населенных пунктов, в которых люди этого полевого командира держали пленных.

Правда, к этому сроку, уже мало кто верил, что я жива, но вслух об этом  не говорили, – ребята привыкли всегда доводить до конца начатое дело. Они мгновенно реагировали на любую поступающую информацию, «зачищая» горные аулы, громя склады с оружием, и беспощадно сокрушая сопротивление боевиков, огрызавшихся с яростью, попавших в капкан волков. Им удалось отыскать и освободить из земляных «зинданов» нескольких гражданских заложников, но мои следы потерялись.

Тогда Славка решился на крайнюю меру: через одного из захваченных в плен боевиков,  он передал в отряд Асадуллы сообщение, что открывает боевикам свой «личный счет» – за каждый час моего пребывания в плену заплатит жизнью один из ближайших помощников полевого командира, где бы он ни скрывался.

Может показаться мистикой, но ему удалось выполнить угрозу. Он был неуловим и беспощаден, как ангел Смерти, но, по-видимому, чаша смертей, которыми оплачивалась моя жизнь, переполнилась. Никто так и не понял, откуда прилетела пуля, которая оборвала его жизнь. Известно одно: она не была прицельной. Это был или рикошет, или просто «шальная дура».

Эпилог

Вот и всё. Два дня назад истёк срок моего контракта. Служба моя закончена. Лечь в госпиталь я отказалась. Нервное истощение и пара выбитых зубов – не повод валяться на больничной койке, тем более что у меня остался важный, невыплаченный долг.

Сегодня я улетаю в Новгород, сопровождая «груз 200». Там, на своей родине будет похоронен мой друг и напарник, капитан Вячеслав Николаев. Всё, что я могу теперь для него сделать – это проводить в последний путь. Из Новгорода я собираюсь сразу поехать домой. Буду просто отдыхать, ходить по лесу, смотреть на закаты, собирать цветы. А потом, когда наберусь сил, вновь вернусь на эту выжженную войной, пропитанную ненавистью и безумием землю, чтобы доделать работу Славки. У меня теперь тоже больше мёртвых друзей, чем живых…