И аромат цветов миндаля... гл. 5

          В начале марта 1917 года, узнав о манифесте, весь Южный Крым переживал тот же колоссальный эмоциональный подъём, что и вся Россия. Из курортного городка русской аристократии Ялта в одночасье превратилась в фейерверк политических дискуссий.
          Слова деда Поликарпа, хранителя полицейского участка, не выходили у Ивана Яковлевича из головы. Он вдруг припомнил, что Пётр неизвестно, чем занимался, пока они развлекались под предводительством Лидии Михайловны. А маскарад, который он устроил на пару с супругом хозяйки, а потом привёз  храпящего Трифова в пролётке....зачем ему это было надо? А марш-бросок в полицейский участок? А ежевечерние шушуканья с молодым соседом, который безвылазно сидит у себя в комнате, как под арестом?
           Доктор Бартингов видел как подействовало на его друга отречение Императора и очень боялся, что один Иванова не удержит, если ему, как говорится, вожжа под хвост попадёт. Конь хоть и не молодых кровей, но навыки и рвение не пропали, обязательно ввяжется во что-то.
           «Бережить его надо, правду говорит Поликарп Лексеич, бережить».
           Доктор, устроив «заговор» с Любашей и Андреем Осиповичем, составил целый план, как уберечь Петра Алексеевича от необдуманных действий пока в городе чествуют революцию, Временное правительство и прочая, и прочая.
           Господина Иванова заставили клятвенно пообещать не выходить из дому одному. Отныне все «революционные места» в Ялте они посещали втроём, отдав выбор маршрута от митинга к митингу и от ресторана к ресторану, – «господа! нельзя же этому всему на сухую внимать», – торжествующему господину Трифову.
Дамы в похождениях не участвовали. В гостиной Лидии Михайловны они составили собственный политический кружок, главным информатором в котором по-прежнему выступала кухарка Катерина.
           О смене власти в столице здесь, в Ялте, как и во всей Таврической губернии, стало известно с запозданием, что ничуть не мешало бурному обсуждению с само собой возникающими домыслами и самыми фантастическими трактовками.          Представители местной общественности и политической элиты поспешили заявить о поддержке Временного правительства, направив в столицу целый ворох приветственных телеграмм.
           В адрес председателя Государственной Думы Родзянко поздравления с пожеланием успехов в «разоружении отживших форм государственного управления» шли нескончаемым потоком и, будучи громогласно зачитанными, вызывали восторги толпящейся на набережной публики. Хмельные от «свободы» и весеннего воздуха обыватели собирались в группки, мгновенно перерастающие в стихийные митинги и требовали отправки новых поздравлений и пожеланий, составленных в самых возвышенных эпитетах. Не отставало и Ялтинское земство, выражая «полную готовность отдать все силы для поддержки нового правительства»[ Цитаты из телеграмм, опубликованных  6 марта 1917 г. в газете «Южные ведомости».].
           В прессе вовсю хвалили Гучкова и Шульгина – «героев, добившихся отречения старого деспота», правда, крымские труженики пера никак не могли разобраться – к кому все же переходит власть. К лицам, сплотившимся около Временного Комитета Государственной Думы, по мнению которых Николай II добровольно отрёкся от престола, или к Советам рабочих и солдатских депутатов, политические лидеры которых считали отречение вынужденным и всего лишь начальным этапом революционной борьбы. Ясно было одно, никто не имеет ни малейшего представления кем и каким образом закладывается там, в северной столице, фундамент новой России. Никто не задавался вопросом – а почему там?
          Первые дни прошли довольно мирно и даже спокойно, если не принимать во внимание крикунов всех мастей на стихийных митингах. Многие выставляли себя непосредственными свидетелями столичных событий. Вадим Никодимович, указывая то на одного, то на другого очередного выступающего, предоставлял своим гостям-товарищам полную информацию о роде деятельности доморощенных ораторов. Все это веселило его чрезвычайно.
          Пётр Алексеевич морщился от избыточного экстаза бесцельно перемещающейся публики, от вульгарных шуток господина Трифова, но терпел. Во всеобщей суете и сумятице он пытался высмотреть своих старых знакомцев. Всё и всех знающий Вадим Никодимович был как нельзя кстати. А вот друга Бартингова, быстро устающего и постоянно теряющегося в толпе, он отправил бы домой с удовольствием, заодно присмотрел бы доктор за безвылазно сидящим в своей каморке, оставшимся не у дел помощником пристава, представил бы его перед всеми больным, так, на всякий случай. Но Иван Яковлевич упорно отказывался. Не может же он, как говорят французы, и на мельнице быть, и у печи. Он волновался за юношу, впавшего, на врачебный взгляд, в беспричинное затворничество, но за Петра переживал больше. Тем более, что полицейские участки лишь прикрыли на время и никакого насилия к полицейским чинам не применяли, не то, что в пятом году...

           Вечерами, после турне по революционным улицам и питейным заведениям, Иванов навещал Андрея Осиповича, – «порадовать» очередной порцией новостей о городских событиях. Медленно, но верно комната помощника пристава приобретала неряшливый вид, как, впрочем и все комнаты гостей и даже хозяев. В отличии от кухарки, горничная преданность своему долгу не сохранила. Болталась неизвестно где, в первый же день заявив, что «ныне все равны, так пусть господа сами своё....выгребают!». Получив не менее смачное напутствие от госпожи Трифовой, горничная гордо удалилась дышать воздухом Свободы, Равенства и Братства, как выразился после очередной рюмки мадеры Вадим Никодимович.
           – Не беспокойтесь, господа, – обнадёжила хозяйка своих жильцов, – ещё три-четыре дня и все бытовые сложности прекратятся. На голодный желудок много не надышишься, надобны деньги. Работы в городе не так много, найдём мы замену этой шлёнде.