Запахали речку...

         
          Коварны воды тихой Грачёвки. Невелика река. По меркам оренбуржья -так, приток-коротыш. Уже за Андреевкой Грачёвка нехотя отдаёт свои воды другой скромной реке, Бузулуку. Но и малая река бед натворить может. По весне то один берег срежет, то другой. В отдельные года смывало по несколько могил на кладбище. Село Грачёвка на левом её берегу тоже не из больших. А жителей, пропавших в омутах реки немало. Для сельчан каждая такая беда помнится долго.
          Молодая крестьянка Анна Князева  сторожила амбар за околицей. Время было тяжёлое, военное. Мужики почти все на фронте, все дела на бабьих плечах. Днём работы и сторожу хватает, в иные дни ни помыться, ни поесть некогда. Вечером тоже не до мытья. Остаётся одно- отлучиться к реке ближе к сумеркам, в это время на берегу никого не бывает.  Не устояла Анна Давыдовна от соблазна избавиться от дневной пыли, отбежала от амбара и- плюх в речку с разбега. Никто этот амбар не тронет, на отшибе стоит. За пятнадцать минут только волки добраться смогут, а волкам зерно ни к чему.
            Хороша ночь в Грачёвке. Купол чёрного неба весь в звёздах и Луна-красавица светит ярко-ярко. Какие-то звёздочки мерцают весело, какие-то срываются со своих мест, прочерчивают яркие голубые линии над селом. Выбралась на берег Анна, а от него веет холодом. Быстрее в амбар, к теплу колхозной пшеницы. Поспешила, даже голову не вытерла -не хотела в мокром платье ночь коротать. Сторожу ночью и в сухой одежде зябко. Так, с мокрыми длинными волосами и вернулась на дежурство. И было то ошибкой.
            Наутро сменщица отпустила Анну Давыдовну, да та уже была никакая. Голова раскалывается от дикой боли.
            -Больно, ой больно головушке! -стонала она.
            Старших детей ещё с восхода дома не было. Мишка и Машка на дальнем поле колхозное стадо стерегут. Алёшка тоже при делах колхозных. Отправила любимицу Анну к соседу, фельдшеру, через дорогу.
            -Ты чего, Нюрка, полуголая? - встретил маленькую соседку Семён Васильевич.
            -Машка платье взяла, с коровами в поле они. Беги, тять Семён, поспешай к мамке. Плачет. Захворала.
            В доме Князевых кроме Нюрки и Анны Давыдовны ещё одна мелкая. Муж Анны- на фронте, который уж год немца бьёт. Так что семилетняя Нюрка до прихода остальных сейчас за старшую.
            -Собирай матери в больницу, дело совсем худое. Я побежал к председателю за лошадью. - распорядился сосед.
            Собирать было в общем-то нечего. Из всей запасной одежды матери только и было что юбка, сапоги, да фуфайка. На глаза Нюрке попался сундук. Там старые бабкины свадебные наряды. Они, сказывала мать, и до бабки были. Наверное, тогда, давным-давно, было что носить. Из нарядов сделала Аннушка матери сменку, свернула в узелок. Подойдёт ли матери по размеру или нет- не задалась вопросом.
 
            К одиннадцати утра подъехала подвода. Семёну уговаривать председателя не пришлось. В деревне к семьям фронтовиков относились с безусловным уважением. Правда, таких в Грачёвке полсела наберётся, кормильцев к лету сорок четвёртого раз-два и обчёлся. Одни бабы, можно сказать. Было и ещё одно обстоятельство, отчего он безо всякого в раз дал для Анны подводу. Муж Анны, Николай до него сам в председателях ходил. И детей у того поболе- целых пятеро. Но письмо нынешний председатель в райцентр отправил какое нужно, с Николая бронь сняли, ближайшим эшелоном отправили на войну.
            -Ну что, моя любимица, помирать еду. Не доживу ведь, -чуть приподняла голову Анна.
            -Не помирай, мама! Как мы без тебя!? -без слёз и без всякого понимания, что такое смерть ответила Аннушка.
            -Ты, Нюр, скажи Мишке, чтобы вас с Машкой Михаил не забижал. А я выздоровлю -так приеду, а не выздоровлю…
            Возчик дёрнул вожжи, подвода тронулась. Держать лошадь без колхозной пользы долго было нельзя, времена на дворе суровые.
            Тоска завладела Нюркой. Оставаться одной с малышкой ей было не впервой, но ведь с вечера ни крошки во рту, как и чем кормить себя и Нинку в голову не шло. Мать ничего не успела наготовить. Тоска переросла в страх, что-то стало наконец доходить до сознания Аннушки. На рубашку надела фуфайку не по размеру, малышку Нинку в одежде, в которой та явилась на свет, как смогла взять, так и взяла, потащила в поле, к Мишке и Машке.
            С фронта Князева старшего отпустили в порядке исключения. Бои под Кёнигсбергом были тяжёлыми. Немец свою Пруссию сдавать никак не хотел, за каждую деревню и за каждый хутор цеплялся изо всех своих фашистских сил. Фельдшеру работы хватало, а самих фельдшеров фронту -нет. Перекидывали в соседние полки. Где ожидались самые жаркие бои - туда и Князева. Кто знает, возможно, если бы не его безупречное председательское прошлое и не санинструкторское настоящее и не простили бы два плена. Из одного спас немец-охранник, из второго сбежал сам. Сбежать сбежал, а силы в лесу покинули. На счастье Николая леса тогда осматривались не только карателями, но и пионерами. Ходили те парами, с куском хлеба не для себя и чайником. Чайник несли осторожно, по очереди; вместо воды - спирт или водка, измождённому они важнее, чем вода. Один из таких пионеров наткнулся в лесу на теряющего надежду остаться в живых Князева. А мог бы наткнуться на полицая. Выжил тогда Николай.
            Сам Николай выжил, а похоронка на супругу догнала его в Пруссии. Комполка без долгих расспросов предоставил отпуск. И как не подсобить: деревенский был очень грамотным, начитанным; помимо своей фельдшерской работы много чего умел. Отпустил по понятному поводу.
            Тремя перегонами на поездах добрался Николай до Бузулука, а оттуда, не заходя к городским знакомым, тут же двинул в райцентр Андреевку. До родной Грачёвки добирался Князев из райцентра в кузове полуторки. Военком вовремя разузнал, нет ли оказии в деревню, отправил машиной фронтовика.  Отъехали под вечер. За большаком на Уральск машина свернула к деревне, затряслась на колдобинах. Машина тряслась, а сердце Николая щемило. Родная земля о себе заговорила таким вот образом. От косогора у большака на три версты сплошной ковыль. Как же так, ведь писали же, что в прошлом году не пахали и не засевали это правое поле? И в этом, получается, тоже. Природа взяла своё, вернула полю исконное: стало то ковыльно-типчаковой степью. Бледно-розовый закат закрасил степь, не дал мысли завертеться: отчего всё так? Недалеко от села в низинке машина встала.
            -Стоп, боец! Радиатор потёк, надо бы хоть полведра плеснуть, а в деревне я уж с ним разберусь, - сообщил водитель.
            -Давай ведро, я тут тропку знаю. Мы тут рыбачили в сороковом годе, -предложил свои услуги Николай.
            Он схватил мятое-премятое ведро, свернул влево от того, что в деревне называли дорогой и стал искать ту самую тропинку. Но никакого пути сквозь бурьян и татарник не было, стал продираться через колючий репей. Берег, где он учил Мишку ловить карасей, весь зарос. В зарослях осота под сапогами захлюпала вода. Николай бросил ведро, расстегнул гимнастёрку, снял её, завернул за ремень. Раза четыре он прополоскал стоялой водой лицо, шею, вспоминая как купался в юности в этом же месте.
            Шофёр у машины заждался, упрекнул:
            -Дело к ночи, а машина дрянь. Я в ней ночевать не намерен, мне председатель нужен.
            -Тропинку искал. В селе, поди, одни бабы. Рыбачить не ходят, вот тропка и исчезла, - объяснил Князев.
            У дома главного колхозника остановились, стучать в окошко не пришлось, тот вышел сам.
            -Здорово, Николай! На похороны? Так мы схоронили Анну Давыдовну. Садчикову-Князеву.
            Шофёр стал разбираться с председателем, а Николай пошёл мимо своего дома на кладбище. На самом краю его, у кустов, свежая могила, земля частью ещё сырая. На деревянном кресте надпись -Князева Анна Давыдовна, 1908-29 VI 1944. Малиновый свет заката высветил лик супружницы на фотоэмали.
            Скорбный, скорбный повод для встречи. Николай любил беззаветно свою Анну, как только может любить крестьянский парень. И она отвечала взаимностью. И как иначе, из всей деревни он был самым начитанным, в доме Князевых книги от пола до потолка, и все не раз им перечитаны. Кто ещё знал так, как Николай лечебное дело и агрокультуру? Были на селе парни пожилистее и понастойчивее, дружные с гармонью, что по тем временам многое решало, но белокурая красавица Анна уступила Князеву. А теперь нет его любимой и отпуск получился с веригами на сердце.

            В глазах помутнело. В груди вновь защемило. Николай подошёл к соседней ограде, отломал палку штакетника низкой ограды, рухнул на колени и бросился разрывать ею могилу. Слёзы душили его. Он не успел вырыть и половины могилы как его окликнули:
            -Николай, Коля!
            Николай не обращал внимания.
            -Николай, Князев! Это я, Митрий. Успокойся! Да пойми, Анну Давыдовну уже и Господь не вернёт.
            Митрий взял за плечи рыдающего мужчину и не отпускал до тех пор, пока тот не произнёс сдавленным голосом:
            -Я всё понимаю, Дмитрий Петрович, я всё понимаю.
            Митрий поднял Николая и пошёл провожать его. У порога Николай вытер небрежно сапоги, вошёл вместе с Митрием в избу. В доме из неспящих только Мишка и Алексей.
           -Здорова, отец.
           Обнял Николай по очереди, одного, второго и отметил:
           «Как возмужали. Особенно Михаил. И взгляд другой.».
Митрий подозвал Михаила, шепнул:
           -А я на ферме вожусь, значит. Смотрю, а на кладбище кто-то вроде чего-то разрывает. Подхожу- а это твой батя. Переживат сильно, с матерью проститься, видно, хотел.

            Наутро старшие встали вместе с отцом. Михаил и Алексей пошли в хлев разбираться со скотиной, а Николай оделся, по привычке начал приводить себя в порядок. А перед кем? ни старшины, ни военврача рядом не было. И медпалатка далеко-далеко, на фронте. Начистив сапоги и застегнув до последней пуговицы гимнастёрку, стал ходить из угла в угол. Из маленькой комнатки донёсся шёпот:
            -А кто-там ходит, Маш?
            -Отец наш приехал. Не понимаешь, дура? Вона как сапоги скрипят.
            Отец отодвинул полог из выцветшего ситца, вошёл в крохотную девичью.
            -Папка, папка!!

            Недолго пробыл на родине старший Князев. Да что успеешь за короткий срок? В деревне в военную пору мало что сделаешь, это тебе не город. Ни лошадей, ни нужных инструментов. Война всё оттянула на себя.
            В день отъезда собрал Николай детвору, усадил за длинный в пол-кухни дощатый стол. В конце стола вместо себя усадил Мишку и наказал:
           -Слушаться его как меня. Он теперь для вас и кормилец и поилец, и учитель, и отец. А меня убьют, я чувствую.
           Слова эти в избе прогремели громом, никто не проронил ни слова. Отец посмотрел на икону в углу, перекрестился неумело (в семье из верующих была только Анна-жена), вспорол ножом последнюю банку фронтовых консервов из своего вещмешка и раздал всем поровну. Для себя не взял ничего и только попросил чаю.
           -Тять, а чаю нет, - тихо проговорила Мария. -И спичек нет. Мы у соседа угольки берём, когда увидим, что он топит.
           Но было очень рано и никакого дыма из соседской трубы не было.
           -Ладно, будет. Скотину надо выгуливать. Мишка, проводи до большака, там поймаю попутку. Машина приедет-не приедет, а мне опаздывать ни в коем случае нельзя. Книжки берегите, на растопку пускайте только в крайнем случае.
Детвора встала из-за стола, бросилась обниматься с отцом. Тот расцеловал всех кроме Михаила, вздохнул тяжело и с пустым вещмешком в сопровождении старшего сына поторопился к далёкому большаку.

            В начале февраля в сельсовет пришло письмо из Курманаевки с простым запоминающимся печатным текстом:
            «Князев Николай Феофанович, 1910 г.р., …погиб в бою 21 января 1945 г., захоронен…».

            В жизни Князевых почти ничего не изменилось. Соседка научила Марию толочь лебеду для хлеба, Алексей выбился в подсобники на МТС. Нинка, пока старшие работали на селе, целиком висела на Аннушке. На следующий год Нинку можно было оставлять в избе -поджигать было нечем, пропадать тоже нечему.  Михаил и Мария всё также пасли колхозный скот, только теперь им помогала Анна. Поля деревенские были большими, друг от друга их отделяла река Грачёвка, редкие колки и глубокие овраги. Аннушка любила овраги, в них всегда было что-то необычное. Вот гроздь цветов лиловых кукушкиных слёзок, так их называла Машка, тут ещё какие-то непонятные цветы. А в соседнем овраге свежая нора, уж не корсака ли?
           -Нюрка, ты что не видишь, корова сбежала? Давай догоняй, а то уши надеру, -кричал во всю глотку Михаил.
           А он надерёт, проверено не раз.
           Босая Аннушка побежала за коровой через весь косогор по скошенному полю. Тихая в стаде бурёнка, задрав трубой хвост мычала на бегу.
           -Ой, -вскрикнула Нюрка и повалилась на землю.
           Стерня больно вонзилась в ступню, кровь сочилась по её грязной поверхности.
           -Ты чё улеглась! -наседал откуда-то сбоку на сестру Михаил. -Беги за Рыжей.
           -Так больно же! -в плаче кричала Аннушка.
           -Всем, больно. Мы тоже бОсые с Машкой. Давай, а то вечером при всех высеку.
           Аннушка, размазывая грязь по заплаканному лицу побежала дальше. У оврага рогатаю удалось остановить. Подбежал и Мишка. Аннушка гладила у коровы под шеей, чувствовала, что той приятно. Михаил отлеплял овода от укушенной им коровы и успокаивал обеих:
           -Всё, всё сейчас пройдёт. Да прошло уже.
           Под вечер втроём гнали стадо по дороге вдоль реки. Вдруг Мишка поднял палец:
           -Машка, Нюрка!
           Те, напряглись, замерли в непонятном ожидании. Мишка отбежал от стада и ... ф-р-р-р-р, из-под ковра белой полыни дружно вспорхнули грузные перепёлки. Довольный Мишка вернулся к стаду.
           -Нюрка, нарви зелёной полыни для печки.
           Сестра нарвала кое-как тоненькими ладошками полыни возле дороги и тут же получила нагоняй:
           -Чего ты тащишь!? Ты что, не видела, чем печь затапливали вчера? Мария, она трав не знает! Иди покажи.
           Мария сама плохо знала, какой травой можно угодить брату, наломала пыльных одревесневших кустов с запахом полыни. Наверное, угадала.

           Так, день за днём проходило второе послевоенное лето. В редкий вечер выбирались к реке. Чаще всего Мишка с Лёшкой купались с одной стороны моста, вся конструкция которого- гравий с глиной поверх широкой трубы, сёстры - с другой. Иногда прибегали деревенские мальчишки. Опасаясь Михаила, они купались вместе с ним, но, когда тот заплывал подальше подплывали к мосту и пялились на голых девчонок. Те ничего не замечали, плескались к полнейшей радости сорванцов.Из всех девчат одна Мария Князева не любила толкаться у берега.
           -Машка! Не заплывай к омуту, а то затянет как Граньку Горбунову.
           Ровесница Марии со странным именем Граня только месяц как утонула в реке.

           -А я видел, а я видел! - вдруг радостно заголосили мальчишки.
         
           Девчонки испуганно, с визгом и проклятиями бросались из реки к одежде, среди которой ещё много лет не было место трусикам. По дороге Мария учила Анну различать донник от валерианы; травы, которых не знала набирала в букет – в школе зимой покажет учительнице. После купания Мишка с Алексеем вели сестёр далеко от реки показать место выпаса косуль и с надежной увидеть дрофу. Огромная птица попадалась редко, а с косулями, зайцами, лисами и их ближайшей роднёй -корсаками проблем никогда не было, для деревенских эти звери были хорошо знакомы и внешне и повадками.
                ****

            Улетели вдаль те года, забрали с собой целую эпоху. Кто сейчас вспомнит о Грачёвке первых послевоенных лет? Никто не пасёт коров у дальней балки, где маленькая Нюрка и её брат Мишка успокаивали обиженную оводом Рыжую. И босиком по стерне больше никто не бегает и не падает от жгучей боли на ту же колючую стерню. И кому бегать? Все разъехались по городам, колхозные поля уже не колхозные. Алексей с отцом-агрономом скупили часть из них вскладчину, что-то одолжили и вот оно, капиталистическое счастье. Почти полноправным хозяином стал младший Алексей на местных землях. Любит он своё дело. От ковыльной степи только маленькие островки, где ещё прячется заяц и такой же пугливый степной лис-корсак. Младшему Князеву эти островки не в радость, потому как его новёхонькие комбайны управляются автоматом, им чем меньше поворотов, тем лучше. Зря, что ли, канадцы такое чудо изобрели? На пульте в новеньком джипе встроенный компьютер, чудо покруче комбайна, всегда доложит где и какой комбайн работает и сколько в его бункере зерна. С элеваторами нужно вовремя поддерживать связь, чтобы вовремя сдать зерно. И тоже с подсолнечником и нутом, сдать нужно в те часы, что выделил другой капиталист. Теперь так. Опоздаешь- перейдут дорогу конкуренты и все твои капиталы и чудо-комбайны с телеметрией в тартарары.
             -Здорово, отец! -сигналит родителю сын из машины.
            Тот останавливает свой набегавшийся по степям «Вольво» недалеко от реки как раз там, где заглохла в 1944 полуторка с фронтовиком Николем.
            -А ты чего, сын, технику на холм загнал?
            -А сгребу я его, нафиг. Осточертел. Моим комбайнам желательна стабильная скорость, а они тут всегда притормаживают.
            Старший Князев промолчал. Когда-то они с родственником дядей Михаилом и тёткой Нюрой с этого холма радовались проходящему далеко за рекой поезду. Поезд тащил за собой клубящий белым столбиком пара паровоз и было видно как ползущая за ним вереница тёмных кубиков-вагонов разрезала степь далеко-далеко за рекой. Поезда по этому пути в сторону Саратова и обратно ходили редко, и сам холм был далеко от деревни. Когда дети выбирались понаблюдать за паровозом с вагонами на холм то было настоящим праздником.
             -Может, не надо срезать? -неуверенно возразил Николай.
             -Отец, я решил. Ты мне ещё напомни про речку. Пока!- закруглил разговор  молодой и пришпорил свой могучий автомобиль. Пыль клубами повисла над дорогой.
             «Отец, я решил, я посчитал»… Мы не так себя вели и не так обращались со старшими. Теперь ни «тятя», ни «батя», ни «посоветуй».

             Вспомнился и давний спор из-за речки.
             -Алексей, а чего ты так близко запахиваешь поле у речки? -начал однажды разговор на наболевшую тему Николай.
             -Ты пойми, отец, мне нужны полные бункеры. Зачем мне перегонять комбайн с поля на поле, когда я у реки могу полностью забить его зерном. Удобно ведь и спорили же по этому поводу с тобой.
             -Но ты ведь полнишь поля удобрениями, к реке стекает же всё, -переживал отец-агроном.
             -Ничего не стекает, она и так пересыхает, маленький ручей  только от неё остался.
             -Ну правильно, все подпитывающие родники вместе с оврагами засыпаны, чего ж ей не засыхать,- возражал Николай.
             -Ай, отстань! Ты что, купаться в ней собрался? Полетим в Таиланд с нами, там тебе и море и слоны. Зачем тебе эта несуразная речка?- отбивался сын. -Я всю бункеровку с поля просчитал. На одном поле зерно вызревает в одно время, на другом- позже. Ну, много причин. Невыгодно гонять с одного поля на другое технику, когда можно на одном месте собрать.
             Так тот разговор и закончился ничем, каждый остался при своём. Много раз вспоминал разговор старший Князев. Плохого он сыну не желал, и не бездельник тот. Технику новейшую вон как знает. Таких умных и работящих во всём районе единицы. Только вот речка пересыхает. Если так дальше пойдёт вмиг ведь закопают, техника теперь мощная.

              Баба Нюра давно уже не была в своей Грачёвке. Не до того- хвори. Восемьдесят девять,  как-никак. Живёт в большом городе в квартире со всеми удобствами, за водой в лютый мороз к колодцу у реки через половину села телепаться не надо. Всё при себе. Но вот здоровье!.. Кроме хворей есть и ещё досада: немилосердная память выкинула целые десятилетия сытости и городского довольства; сговорилась память с сознанием Анны, заставляет помнить то, что считает нужным. Вот и одолевают мысли: а хорошо было там, в детстве, со строгим пастухом Мишкой, Машкой и тихой речкой Грачёвкой c розовым закатом над ней и той самой трубой с сорванцами-мальчишками.
                ****
                12 февраля 2026 г.