Свет сквозь тени. Истории забытой деревни

Очерки из серии Уходящие города"

Серебряный перезвон из прошлого

Лес словно подмигивает сквозь морозную дымку — на ветвях дрожат замёрзшие льдинки, а там, где солнце касается растаявших снежинок, вспыхивают и рассыпаются искрами крохотные огоньки. Они сверкают, будто рассыпанные по еловым лапам самоцветные камешки, — и ветер не смеет их потревожить: он притаился за могучими кронами вековых елей, словно нарочно оставив эту красоту для нашего восхищения.

То тут, то там мерцают блёстками обледеневшие веточки берёз и кустарников, и в безмолвии рождается незримая симфония зимнего леса. Её не услышать ухом — но можно почувствовать. По хрустальным стволам пробегает дрожь, и, быть может, на иной, недоступной человеку частоте, рождается музыка — музыка зимнего леса, разбуженного солнечным теплом.

Тени от деревьев* растут с каждой минутой, вытягиваются, превращаются в молчаливых великанов, прикорнувших на снежном покрове. Каждая замёрзшая постройка во дворе — будто древний замок, возникший из забытых времён. Кажется, ещё миг — и исполинские очертания оживут, схватят тебя и унесут в царство хрустального волшебства.

А может, эти молчаливые стражи хранят истории? О чём они могли бы поведать, если бы умели говорить? О том, как их щекотали валенки* и волокуши*, груженые хворостом для растопки печи? О том, как широкие лыжи охотников* утюжили снег, выслеживая дерзкий след зверя?

Сейчас тени неподвижны. Ходить по ним некому. Они словно грустят, тоскуют по человеческому вниманию — в опустевших деревушках, где время будто застыло в серебряной тишине.
Эти тени показывают нам время. Перевалив полдень, они начнут удлиняться, а потом прятаться, а потому надо успеть узнать, что они могут знать о прежней деревенской жизни…

Тёплый дым над Скородумкой

Скородумка — деревня, где время течёт по;своему: медленно, задумчиво, словно боясь потревожить память старых домов и вековых сосен. Я иду по заснеженной улице и чувствую, как оживают истории, спрятанные в этих местах… Скрип моих шагов по хрустящему снегу отдаётся эхом в тишине — будто сама зима шепчет мне что-то на ухо. Хочется встретить жителей, поговорить с ними, но это не так-то просто.

Вокруг — глухая деревенская тишина, какая бывает только зимой, когда время замедляет свой бег. Лишь кое;где поскуливают собаки, да и то робко, словно боятся нарушить священную тишину. Они смотрят на меня с радостью, виляют хвостом, радуясь хоть какому;то движению на запорошенной снегом единственной деревенской улице. Лаять не собираются — видно, и не очень хотят позвать хозяина. Будто шепчут: «Иди своей дорогой, мы тут привыкли к одиночеству…»

Печи в некоторых домах топятся — дым* стройно поднимается в небо, пахнущий берёзовой смолой и домашним теплом, как дыханье самой земли. У старых изб, замурованных белым снежным полотном, стоят старые трактора и машины. Былые железные повелители урожайности запыхтят ближе к весне, а пока отдыхают, как кони в стойле, — молчаливые, покрытые инеем, с замёрзшими глазами фар. Их ржавые бока хранят память о жарких летних днях, о пахоте и севе, о труде, который кормил эту землю.

Шёпот былого

Скородумка — словно остров тишины на реке Каменке, между Присеками и Васюково. Когда;то здесь, через поля, стояли десятки деревень. Теперь — только две, где ещё теплится дыхание жизни.

Ветер гуляет по улицам и шепчет: «Помнишь? Тут смеялись дети, скрипели колёса, дымили трубы…» Он несёт в себе отголоски былого, будто пытается вернуть то, что ушло.

А откуда имя — Скородумка? Может, от старинного слова «скородум» — так называли смышлёных, быстрых на слово и дело людей. Или, по легенде, всё началось с нетерпеливого возгласа: «Скорей думай, отец!» И ответа: «Скородум ему нужен…»

Так рождаются названия деревень — из шутки, из характера, из мгновения, застывшего во времени. И кто знает, какая версия правдива? Главное, что она живёт — и в ветре, и в памяти, и в самом названии.

Когда;то деревня славилась своими жителями. Рассказывали, что здесь жил очень талантливый плотник. В его доме сейчас живут дачники из Москвы. Разбирая двор, они нашли массу старинной утвари: прялки*, деревянные кадушки*, чугунные котелки*. В идеальном состоянии сохранились и орудия труда — коса*, молотки, серп*, грабли* (полностью деревянные), веретено*.
Выбросить такую древность у новых жильцов не поднялась рука — они создали небольшой домашний музей.

— Каждый год я нахожу всё новые артефакты, восстанавливаю и добавляю в свой музей, — поясняет хозяйка, проводя ладонью по гладкой поверхности деревянного веретена. — Уникально, что на каждом предмете я обнаружила клеймо мастера*. Получается, все эти вещи сделал один человек.

Сердце деревни

Плотник или мастер по дереву был сердцем этой деревни: строил дома, делал мебель и орудия труда. В доме сохранились старинные стулья* — словно из дворянских усадеб. А я позже узнала, что это свадебные стулья-  жениха и невесты.  Есть и посеребрённое зеркало, чуть потускневшее от времени, но всё ещё хранящее отблески былой жизни.

Рядом с домом — целая аллея тополей: огромные, величественные, они бросают длинную тень на соседний дом. Мне повезло в нём побывать. Внутри — белый, отполированный сруб. Он такой тёплый даже на вид, что кажется, будто древесина живая: помнит прикосновения, смех, разговоры. Хранит тепло тех, кто здесь жил, растил детей, трудился от зари до зари.

— А почему брёвна такие белые? — не удерживаюсь я от вопроса.
Хозяйка пожимает плечами:
— Да такими они всегда были, сколько себя помню.

Действительно, странно: обычно со временем дерево темнеет. А тут — гладкая, светлая поверхность. Наверное, раньше их натирали чем-то: льняным маслом, известью, может, даже можжевельником. Крестьяне знали секреты, как сохранить сруб надолго и сделать избу светлой. Жаль, теперь уже не узнать, какой именно способ использовали здесь…

— Маленькая, да. А столько в ней народу помещалось, — вспоминает женщина о доме своей мамы, и её голос дрожит, словно эхо давних дней.

Её мама — старожил, ей уже почти сто лет, но каждое лето она приезжает сюда: огород и сад требуют ухода. Может, именно эта простая, казалось бы, забота о земле и придаёт ей силы жить.

— Как же земля без меня? — говорит она, глядя вдаль, и её глаза, глубокие, как колодцы, отражают небо и всю бесконечность времени. — А что помню, так всё помню…Только кому это интересно, — сокрушается она, и в голосе её сквозит приглушённая тоска.
 
Разговор у дома

Напротив этих домов стоит большой дом;пятистенок*, окружённый вековыми соснами. Их мохнатые лапы, покрытые инеем, будто оберегают жилище от ветров и времени. Слышу неровный, слабый звук топора — тук;тук, тук;тук — он отдаётся в морозном воздухе, словно биение сердца этой деревни. Подхожу ближе.

Старик неловко, но упрямо раскалывает чурки. От ударов летят свежие щепки, кружатся в воздухе, как первые снежинки. Пахнет живой древесиной — терпким, первозданным ароматом жизни, запахом смолы и тепла, что напоминает о лете и труде.

— Ой, матушка*! — поворачивается он и улыбается. В его улыбке — вся мудрость деревенской жизни, вся простота и глубина, что копилась веками.

Странно так: обратился ко мне дедушка — какая я ему матушка? Но не первый раз слышу это слово в здешних краях. Позже, покопавшись в источниках, я узнала, что на Руси печь в доме ласково называли «матушка». Она была неотъемлемой частью крестьянского быта — заботилась о людях, как родная мать: грела в стужу, кормила, спасала от невзгод.

В фольклоре печь часто изображалась как живое существо: умела разговаривать, давала советы, хранила семейные тайны. Из века в век это обращение переходило в разговорную речь и дожило до наших дней. Здесь так говорят и когда удивляются, и когда горюют, и когда хотят проявить доброту.

— Ну, садись, матушка, посидим, — приглашает старик, кивая на длинную лавку у дома. Лавка старинная, с резными ножками, вдоль стены — наверно, там, где спрятана горница.

— В дом не пойдём, без хозяйки запущен, — извиняется мой собеседник, но в голосе — лёгкая грусть, будто он сам чувствует вину за то, что дом остался без женской руки.

Я смотрю на него внимательнее: расстёгнутый воротник рубахи чист, куртейка, пусть и потрёпана временем, но ухожена — не телогрейка, а добротная, современная, даже с намёком на стиль.

Видно, что хозяин не бедствует, да и прежде жил ладно. Такой дом — не просто изба: его смело можно назвать светлицей или горницей. А если дать волю воображению — так и вовсе хоромами, где шумели праздники, звучал детский смех, собирались за большим столом родные.

— Ты не подумай, это я для бани, для бани… — вдруг спохватывается дед, кивая на чурки. — А сын в городе, часто приезжает… Да, приезжает…

«Оно и видно», — мелькает у меня мысль, но я молчу.

— Может, помочь чем? — спрашиваю из вежливости.

Дед улыбается смущённо, машет рукой:
— Да что ты, справимся.

И начинает рассказывать — неторопливо, с паузами, будто выбирая слова. О планах на весну: как печь переложить, как дом покрасить — сын краску привёз. О ветчине из автолавки — «настоящей, с дымком, не то что в городе». О том, как ждёт весны, как надеется, что всё наладится.

В его словах — тихая грусть и надежда, как первый ручеёк, пробивающийся сквозь снег. Он говорит, а я слушаю и чувствую: в этом разговоре — вся суть деревни. Не просто быт и заботы, а память, связь поколений, вера в то, что жизнь продолжается, даже когда кажется, будто всё уходит в прошлое.

Ветер шевелит седые пряди старика, а солнце, клонящееся к закату, золотит его лицо с испариной. Где-то вдалеке мычит корова, и этот звук, такой редкий нынче, напоминает: жизнь здесь ещё теплится. И, может быть, именно такие разговоры — у дома, под соснами, с чашкой чая на лавке — и есть тот самый мост между прошлым и будущим.

Надежда сквозь тени

Распрощавшись с собеседником, я продолжила прогулку по деревне. Слышу — коровы мычат. Да, нынче это редкость для деревни. Впереди виднеется маленькая ферма: из трубы идёт дым, пахнет сеном и тёплым молоком — запахом детства, запахом жизни.
Кто-то всё-таки мужественно работает на земле: держит личное фермерское хозяйство.

Скажу вам, сейчас это большой труд, можно даже сказать, подвиг. Работников найти сложно, а скотина требует большого ухода — зимой особенно: тепла и корма.
Мимо проходят несколько молодых людей — спешат на ферму. Наверное, там и работают… Их шаги гулко отдаются на морозе, а дыхание вырывается белыми облачками, как пар от самовара.

А коль так, может, и не всё потеряно. Даже сквозь тени ушедшего прошлого можно разглядеть свет — робкий, но живой, как первый подснежник, как искра, что может разгореться в пламя. В нём — обещание весны, обещание жизни, обещание того, что память не уйдёт бесследно, а традиции найдут продолжение в новых руках.

В лучах закатного солнца

Возвращаюсь домой, думаю об увиденном и грущу… И тут, передо мной, в лучах закатного солнца, разворачивается уникальное явление.
Снег окрашивается в светло голубой цвет. Акварельный тихий пейзаж. Такая картина очень редка, а потому столь удивительна. Где еще можно так тихо и так загадочно соприкоснуться с природными, естественными красками. При этом среди зимы, когда присутствуют два цвета- белый и черный. Земля воздушно белая из которой торчат, как иголки темные стволы деревьев.

Зимняя дорога очерчена полосой разновозрастный деревьев, и тут не стройности. Ветви тяжелы и гнуться к земле, кланяются тебе, жалуются. И возможно подглядывают из-за снежных шапок на небо. А оно, преодолев сумерки, вдруг становится бирюзовым. Если торопишься, то можно и не заметить такое чудо. Увидеть эту красоту подвластно только тому, кто видит на земле, кто любит деревенскую жизнь и бережет увиденное в своем сердце.

Старожилы говорят, что это Солнце так ворожит к ночи. И в этом есть доля правды. Солнечные лучи преодолевая влажный зимний воздух, который создает что-то вроде линзы, проходят сквозь нее и создают удивительную цветовую палитру: или нежно-розовую или голубую. Вот какие чудеса нам создает атмосфера. Такие мгновения очень коротки, не успеешь насладиться сумеречным голубым небом, как уже на нем мигнет звездочка, а потом еще и еще.

Вот и получается тот звёздный шатер, который украшает некоторые купола русских церквей. А многие думают это дизайнерский ход. Нет, это взято из реального явления природы и наверно означает чудо возражения. Голубые купола со звёздами* на православных храмах обычно означают, что храм посвящён Богородице.

Да будет так, может быть этот свет озарит нам возрождение покинутых деревень. Как знать!

Ваша Татьяна Тес
2026 г. Бежецк

История деревни
Скородумка — деревня в Бежецком районе Тверской области России. Входит в состав Васюковского сельского поселения.
Деревня находится в восточной части Тверской области, в зоне хвойно-широколиственных лесов, на правом берегу реки Каменки, при автодороге 28Н-0110. Расстояние: примерно 13 километров (по прямой) к югу от города Бежецка, административного центра района. В статистическом списке населённых мест по сведениям 1859 года Скородумка показывается как казённая деревня Бежецкого уезда Тверской губернии. Расположение указано как «при колодце» и «по правую сторону Кашинского тракта от Бежецка». На тот момент в деревне было 25 дворов. По данным на 2020 год, численность населения деревни Скородумка — 28 человек.

ПРИМЕЧАНИЕ:

Тени от деревьев* - Зимой тень дерева на снегу показывает, как дерево дышит. Тени движутся с ветром, удлиняются под вечер, становятся резче после морозной ночи.

Валенки*- прообразом валенок послужили традиционные войлочные сапоги кочевников Евразии («пимы»), появившиеся ещё 1,5 тысячи лет назад. Первые упоминания о валенках на территории Руси относят к IV веку до н. э.
Сапоги из войлока, похожие на современные валенки, начали набирать популярность в VIII веке на территории Сибири. Тогда это были невысокие ботинки со швом без голенищ. В зависимости от местности их называли по-разному: валенцы, чуни, коты. В XVI–XVII веках валенки валяли в Сибири и нескольких северных областях. Голенище валяли отдельно, а затем пришивали к коротким чуням или пимам — так называли в Сибири короткие шерстяные ботиночки.

Волокуши* - волока (волокуша, волочуга, волочня, волочень, волоковица, колодка) — транспортное средство для перевозки грузов, предок саней. Волока состояла из длинных жердей, как правило, берёзовых стволов, выкопанных из почвы с частью корней («кокоркой»), соединённых между собой деревянной поперечиной.

Лыжи охотников*- лыжи охотников на Руси делились на два вида:
Подволоки — с тонкой деревянной основой (до 1,5–2 см), скользящую часть обклеивали камусами (шкурами с ног оленей или лося, раньше — мехом выдры). Клей делали из чешуи рыб, костей, рога лося и шкуры оленя. Лыжи выгибались в средней части, перед сужался (иногда с шишечкой), расширялся к фигурному заднику. Вокруг креплений прибивали защитный мешок из светлой ткани.
Голицы — грубо обработанные дощатые лыжи (толщиной до 3 см, шириной 20–35 см), без выгиба посередине. Имели приподнятую ступневую площадку из дерева или бересты (чтобы нога не скользила). Перед выгнут вверх и сужается на конце, задний конец — треугольный либо закруглённый. Крепление — трёхпетельное: две дужки из черёмухи и кожаная петля на боковых дужках.

Дым из печи* - дым из печи поднимается вверх из-за движения тёплого воздуха. Дым состоит из частиц угля и сажи, которые тяжелее воздуха. Сами они держаться в воздухе не могут, их увлекает наверх тёплый воздух. В холодную погоду, когда нет ветра, тёплый воздух из труб поднимается высоко вверх.  В ветреную погоду тёплый воздух из труб вверх не поднимается, он отклоняется ветром в сторону, быстро охлаждается, становится тяжелее и стелется над землёй. Вместе с воздухом стелется и дым.

Прялки*- «Пряслице» - так называлась прялка в Древней Руси. Состояла такая прялка из двух досок, прикрепленных под прямым углом друг к другу. На одну часть садилась пряха, на верхнюю часть второй крепили пряжу
Деревянные кадушки* - деревянные кадушки (кадки, кадь) — это ёмкости цилиндрической формы, сделанные из деревянных клёпок (дощечек) и обтянутые металлическими или деревянными обручами. Название произошло от древнегреческого слова «кадо», что означает «кружка» или «ведро».

Чугунные котелки* - Чугунок — традиционный литой сосуд из чугуна, предназначенный для приготовления пищи в русской печи. Название происходит от материала — чугуна, сплава железа с высоким содержанием углерода. Сверху чугунок плотно закрывался крышкой, которая служила также и сковородой. Первые чугунные сосуды появились на Руси в эпоху развития металлургии, ориентировочно в XIV—XV веках.
Коса*- существуют два типа косы — коса-горбуша и коса-стойка (литовка), последняя получила наибольшее распространение. ... Коса - орудие несложное, у нее всего пять частей: нож, косовище (косьё), ручка, кольцо и клин. Коса-горбуша — очень древнее орудие, широко бытовавшее уже в IX в. В Древней Руси горбуша была единственным орудием труда, который использовался для сенокошения. Использование того или иного варианта косы определялось условиями местности. Косами с коротким широким полотном косили траву на неровной местности, с большим количеством кочек, кустарников. На ровных чистых заливных лугах использовали косы с длинным и узким полотном.
Серп*- ручное сельскохозяйственное орудие для срезания злаков и трав. В древнерусских источниках термин встречается с XI–XII веков. Представляет собой изогнутое лезвие из металла (изначально — из бронзы или железа, позже — из стали) на короткой деревянной рукоятке.
Серп глубоко вплетён в культуру и обряды: в славянской традиции ассоциировался с циклом жизни и смерти, урожаем и плодородием; служил оберегом — его вешали в доме или хлеву, клали под подушку роженице; участвовал в ритуалах начала и окончания жатвы как символ преемственности и достатка; встречается в фольклоре (сказках, песнях, пословицах); в христианской иконографии иногда изображается в руках архангела Михаила, символизируя суд и жатву душ.

Грабли* (полностью деревянные) - сельскохозяйственный инструмент, который использовался на Руси. Русское название происходит от слов «сгребать», «хватать». Грабли состояли из четырёхгранного бруска — «хребта», в который через сквозные отверстия вколачивали деревянные «зубья». Перпендикулярно зубьям укреплялась деревянная ручка длиной в рост человека (грабелина, грабловище). Деревянные грабли делали сами крестьяне, предпочитая для ручек берёзу, на колодку — липу, на зубья — клён

Веретено* на Руси — это ручное орудие для наматывания нитей при прядении. Представляет собой деревянную точёную палочку, оттянутую в остриё к верхнему концу и утолщённую к нижней трети. Длина веретена могла колебаться от 20 до 80 см. Существовали строгие правила использования веретена: нельзя было брать чужое веретено для работы, веретено должно было храниться в особом месте, не прикасаясь к бытовым предметам. Начавши прясть, нужно было обязательно закончить работу, не оставляя на завтра, чтобы ночью нечистая сила не запутала кудель.

Клеймо мастера*- в 19 веке на изделиях наличествовало пять клейм: государственное клеймо, которое удостоверяло пробу, годовое клеймо, клеймо города, мастера, об уплате налогов. Отдельное клеймо ставили на импортированные изделия. На Руси на деревянных изделиях ставили клейма, указывающие на мастера-изготовителя (именник). Такие клейма могли быть из двух или трёх букв, а иногда и монограмм в щитках различных форм. Иногда мастера ставили на именнике полную свою фамилию.

Старинные стулья* - стулья как предмет интерьера появились на Руси в XVI веке. До этого в домах россиян, будь то царские хоромы, палаты знатного боярина или крестьянская избушка, стулья были редким явлением. Их место занимала другая мебель — лавки, которые располагались вдоль стен и чаще всего приколачивались к ним. Сначала на Русь пришли скамьи со спинками — «переметные скамьи». Спинку можно было перекидывать с одной стороны на другую, она крепилась на шарнирах к торцам скамеечной доски.
Постепенно скамьи превратились в простые стулья — с жёстким квадратным сиденьем и простой прямой спинкой (она в ту пору называлась «щит»). Стул с высокой резной спинкой, напоминающий трон, ставился только главе дома.

Свадебные стулья*- в народной традиции на Руси молодых часто сажали не на два стула, а на одну лавку (эмблема единения). При этом на сидение и под ноги стелили шкуру мехом наружу (символ богатства, нежности друг к другу, а также связи с миром предков).
При этом в XVIII веке на Руси были распространены стулья, развивающие приёмы северогерманских мастеров. Они были выполнены из дуба или сосны, часто с резьбой из липы или берёзы, имели прямые ножки токарной работы с проножками, прямые спинки с точёными столбиками, украшенные ажурным орнаментом из крупных резных завитков. Сиденья и центральная вертикальная планка спинки обычно крылись кожей (реже материей).

Посеребрённое зеркало* - первые зеркала делали из отполированного обсидиана, бронзовых и медных пластин. В Европе стеклянные зеркала появились в XIII веке (сначала вогнутые), в начале XVI века — плоские, но очень дорогие. В 1835 году для их производства начали использовать серебро — эта технология применяется до сих пор. На Руси зеркала долго запрещали: церковь считала их «заморским грехом» до конца XVII века. Первую зеркальную мануфактуру построили в Москве при Петре I. В крестьянских домах они появились лишь в конце XIX века — небольшие (40–50 см), квадратные или прямоугольные, в резной деревянной оправе, и только у зажиточных семей; их часто давали в приданое.

Белый, отполированный сруб* - на Руси сруб избы делали полированным и белым с помощью нескольких этапов обработки древесины и побелки. Этот процесс включал механическую обработку поверхностей, шлифовку и нанесение извести. Кроме этого, на Руси натирали сруб и деревянные поверхности можжевельником, табаком и льняным маслом. У каждого средства была своя функция. Сочетание этих средств давало комплексный эффект: льняное масло — физическая защита и эстетика; можжевельник — биологическая защита и приятный аромат; табак — надёжная защита от насекомых.

Ой, матушка* - это не просто восклицание, а культурный код: в нём слились: уважение к материнству; память о «печи-матушке» как символе дома; традиции церковного и народного этикета; потребность в эмоциональной поддержке в момент неожиданности.

Фраза звучит тепло, по-домашнему, вызывает доверие — поэтому она до сих пор жива в живой речи, особенно в сельской местности и среди носителей традиционной культуры.

Дом-пятистенок на Руси* — это традиционная крестьянская постройка, в которой помимо четырёх внешних стен есть пятая — внутренняя капитальная перегородка, разделяющая жилое пространство на две части. Такая конструкция появилась позже простой четырёхстенной избы и получила широкое распространение, особенно в северных регионах, благодаря своей функциональности и прочности.

Горница* — чистая комната, часто на втором этаже.
Светлица* — особенно светлая горница без топки, предназначенная для женских занятий.
Хоромы* — целый комплекс построек, большой жилой дом с множеством помещений.
Горница и светлица могли быть внутренними помещениями избы;пятистенка, а хоромы — это более масштабное понятие, в которое пятистенка могла входить как составная часть.

Голубые купола со звёздами * - Синие (голубые) купола со звёздами на православных храмах часто указывают, что храм посвящён Богородице. Синий цвет символизирует её небесную чистоту и непорочность («Царица Небесная»), а звёзды напоминают о Вифлеемской звезде или Покрове Богоматери. Такой декор также встречается на храмах, посвящённых Богородичным праздникам (Покрову, Рождеству Пресвятой Богородицы), а если Богородица — не главный престол, синие купола могут быть у дополнительных главок.