По-настоящему влиятельные люди скрываются

Даже и не знаю, с чего начать.
Слова меня не слушаются. Я уже минут двадцать смотрю на чистый лист, а написать ничего не могу. Ну что вы хотели? Я всего лишь грузчик на швейной фабрике, я не писатель. Ох, как бы было невероятно иметь талантливую способность красиво писать... Иногда завидую этим людям. Если меня прочтут люди, верящие или уверенные, что они писатели, так знайте: я вас готов убить за то, что вам природой дана возможность создавать в головах других людей целые миры, образы и даже вдалбливать им чужие идеи. Вы чёртовы волшебники! Читеры!
Ладно, спокойно. Сейчас я соберусь. В школе я неплохо писал сочинения, надо только напрячься и вспомнить былое, оно того однозначно стоит, ведь история, которую хочу вам рассказать, безумная и невероятная.
Поверить мне будет трудно, но я знаю одно: я видел то, что видел, и это чистое сумасшествие, которому нет никакого логического объяснения!
Сейчас я живу совершенно один. Квартира не моя, я её даже не снимаю. У меня есть сестра, которая удачно вышла замуж. Теперь у неё несколько квартир в личном пользовании. Тут я, как понимаете, грустно вздыхаю, заливаюсь новой завистью и воображаю то, чего никогда не будет, что встречаю в своей жизни богачку, которая осыпает меня благами, после чего я расслабляюсь, уверенный в завтрашнем дне. Эх, не всем так везёт, как моей сестре!
Ну вот одну квартиру она дала мне в распоряжение. Сказала, мол, живи тут, платить за неё не надо. Конечно, после такого она сделалась в моих глазах чуть ли не святой. Помню, я её обнял, расцеловал и до сегодняшнего дня жил чудесно.
Но я ведь уже взрослый человек, я должен был давно понять, что такие чудеса долго не живут, они быстро рассеиваются.
Я собирался на работу, уже готов был выходить, как звонит сестра и говорит, что у них возникли некоторые финансовые сложности. Конечно, я не поверил. Я знал, что они достаточно обеспеченные люди, и это мягко говоря. Я видел машины, на которых они ездят, я видел одежду, в которой они ходят. И у таких людей наверняка есть отложенный запас. "Нет, сестра, что-то ты меня обманываешь", – думаю я. Но на деле отвечаю: "Да, я понимаю".
И она продолжает: "Андрей, ты можешь съехать с квартиры? Мы её сдать хотим, а может, и вовсе продадим..."
Я замолкаю. Под ногами у меня ширится и углубляется пустота. В голове я уже воображаю, как буду бомжевать. Моей зарплаты не хватит снимать жильё и целый месяц питаться. Молчу про всё остальное, про мелкие потребности.
Я что-то невнятное бормочу, но не помню что. Помню лишь, как в конце ставлю точку: "Угу".
Она извинилась передо мной, попрощалась и сбросила звонок.
Целый рабочий день я был разбитым и подавленным. Я не знал, что мне делать, куда податься. Действительно же беда, да? Ну правда, что делать? Конечно, тут я начал завидовать и людям, у которых всегда есть "стаканчик свежей водички" на непредвиденный случай. И после туманных мыслей, смешанных с очередной завистью, я бросился в объятия паники и страха.
Именно в этот момент я вспомнил, какой вид был за окном квартиры. Пятиэтажка, в которой я жил, была крайней. За ней шёл частный сектор. И я знал, что многие частные дома пустуют. Я не раз своими глазами видел, как бомжи заходили в такие дома, чтобы спрятаться от морозов и дождей. И напротив окон квартиры, в которой я жил, был как раз такой дом. Он был приземист, сер, с еле живой крышей из ветхого шифера, с двумя толстыми трещинами на фасаде. Единственное окно было старым, с деревянной рамой. Стекло было цело, но мутно. За стеклом висела занавеска. Я часто становился свидетелем того, что в окне этого заброшенного дома мерцал слабый свет. Я не был уверен, но мне казалось, что то был свет свечи. И я точно помню, как видел заходивших туда бомжей, людей крайне неопрятных, безобразных и вонючих, хоть последнее носом я не ощущал, а был уверен в этом даже больше, чем в первых двух определениях.
И мне пришла в голову дикая мысль: я заночую там. Может быть, мне повезёт, и в этом доме никого не окажется в ближайшее время. И ведь так и было, не всегда в том доме горел свет. На первое время я действительно думал туда перебраться. Деваться мне было некуда. Денег не было, просить в долг мне тоже было не у кого. Вот так бывает порой жестока жизнь. Вот так бывает порой глуп человек. Это я про себя.
Вечером, когда уже вернулся домой, я позвонил сестре и договорился о том, что пока свои вещи никуда не заберу, пока оставлю их тут. Когда всё окончательно решится, когда найдут покупателя на квартиру или арендаторов, тогда и заберу всё. Пока я был нацелен на то, чтобы приноровиться к новой реальности, и сделать это планировал налегке. Мне ещё было где жить этой ночью, равно как и в ближайшие ночи, я мог спать тут, в тёплой квартире, но решил, что раз дело зашло так далеко, раз дело так плачевно, то чего тянуть-то? Я дождался ночи. И как назло, я увидел, что в заброшенный дом входят четверо бомжей. Они ещё не успели зайти, а свет внутри дома загорелся. Я сделал вывод, что там уже кто-то был. Из меня выливалось одно ругательство за другим. Надо же, именно в эту ночь они решили тут заночевать! Но мной было принято твёрдое решение, что я пойду в этот дом. Если надо будет, я подерусь за место в нём. Я теперь тоже бездомный, пусть двигаются! Им придётся со мной подружиться. Мне что, бомжей бояться? Если что, я смогу за себя постоять.
Я оделся, накинув шапку, куртку, и вышел. Сегодня про уют можно забыть. Пора привыкать.
Оказавшись на улице, я огляделся, не видит ли меня кто-то из соседей, однако было безлюдно и тихо. Я перелез через забор; и по небольшому огороду, припорошённому снегом, прошёл к дому. Поначалу я попытался что-то разглядеть через окно, но внутренняя занавеска не давала мне этого сделать. Тогда я прислушался, но тоже ничего отчётливого не услышал. И я пошёл к двери, чтобы войти. Сделал я это не сразу, я всё делал неуверенно, боясь любого шороха и возможного взгляда на меня с улицы или с окон пятиэтажки.
Встав перед дверью, взявшись за ручку, я глубоко вздохнул, набрался сил и вошёл.
Оказавшись внутри, я ощутил, как здесь тепло. Если судить по первым ощущениям, я бы никогда не сказал, что этот дом пустует. Я поднял голову и замер. В этот же миг мне хотелось сделать шаг назад, но человек, стоявший у двери, схватил меня за руку и подтолкнул вперёд. Я увидел кобуру на его поясе, а в ней пистолет. Не желая шутить, я вошёл и запер за собой.
Вот тут и вырисовывается вся нелепая картина. Передо мной стоял широкий стол, на котором были разложены огромные карты. Тут же, на краю стола, со стороны стены, стояли три огромные горевшие свечи. Вокруг стола стояли взрослые мужчины в военной форме. Я попытался сразу разглядеть их форму. Честно скажу, я не разбираюсь во всём этом, но даже мне это было понятно, что такой формы не существует. По крайней мере это военные не нашей армии. На груди у этих мужчин висели медали. Я прищурился, чтобы разглядеть и их, но таких наград тоже нигде никогда не видел. Военная форма и наградные медали были не нашими. Да мне и вовсе казалось, что таких на Земле не выдают. Может быть, за меня говорило беспокойство, потому что я вмиг растерялся. А раз так, то я бы и родную ногу не узнал.
Если всё же быть серьёзным, даже интуитивно я не мог бы сказать, чьи это медали, чья это форма, чьи это... на ум пришло слово "генералы", настолько те смотрели на меня важным и надменным взглядом, когда я вошёл к ним без приглашения. Особенно сурово на меня смотрел высокий и худосочный мужчина, с аккуратными усами. Взгляд его выражал крайнее недовольство. Под его взглядом я ещё сильнее стушевался и шёпотом произнёс:
– Извиняюсь, что помешал...
Тот человек, который меня удержал у двери, тоже был военный, но низенький, на лицо очень даже вежливый. Как только я извинился, он похлопал меня по плечу и как-то бережно сказал:
– Ничего, ничего, садись.
Я снял шапку, небрежно оправил волосы и присел на скамью рядом с тем, кто патрулировал вход. Тот уверенно стоял и исполнял свой долг.
Высокий и худосочный военный, тот, что с усами, отвернул от меня взгляд, словно дело было улажено и на меня он больше не сердится, вернулся к картам на столе. Генералы, которые стояли рядом с ним, тоже вернулись к ним. Я сделал вывод, хоть и не был в нём уверен, что этот-то высокий и худосочный с усами был тут главным. Успокоившись, я легко теперь смотрел на них, как они нависают над картой и что-то тихо обсуждают. Только сейчас я отчётливо заметил, что вдоль стен стоят другие люди в военной форме. На некоторых форма отличалась от той, которую я увидел у генералов у стола, но и та была мне чужая. Они все словно были пришельцами, военными с другой планеты. Но это был бред, очевидно же. У них человеческие лица! Это были наши люди! В голове у меня зрел конфликт, я видел своих, но в то же время не своих людей.
Я долго оглядывал стоявших вдоль стен. Они молчали и смотрели на стол. Они словно послушно ждали указаний. А может, просто без эмоций отсчитывали минуты до конца собрания.
Как уже сказал, мне становилось намного легче. Меня отпускала тревога. Мне не угрожает опасность, я это чувствовал. По крайней мере пока. Я нежно дотронулся рукой до патрулировавшего вход человека и спросил:
– А долго тут будет совещание?
Задав вопрос, я пожалел об этом, потому что не подумал, что это будет неуместно. Я ведь чужой. Вдруг меня расстреляют за излишнее любопытство?! Но человек чуть нагнулся ко мне и тихо сказал:
– Нет, уже всё подходит к концу.
Я закивал и попытался сглотнуть, но горло было сухим. Мне это не удалось.
Я стал снова смотреть перед собой, на стол с картами и свечами, над которыми, как вершители судеб, свисали внушительные фигуры неизвестных военных генералов, всё ещё непрестанно что-то обсуждавших. Тут я заметил, что рядом со столом сидит человек не в форме, а в обычном тёмном костюме. Правая нога была запрокинута на левую, руки крест-накрест сложены на ноге. Он дёргал носком ботинка, глядел на меня очень пристальным взглядом и ухмылялся. Глаза его были очень хитрыми. Кажется, он знал обо мне всё, но я о нём – ничего. Под его пытливым взором я съёжился. Я пытался отвести взгляд, но вскоре возвращался, а человек в костюме не изменял себе. Он всё смотрел на меня и ухмылялся. Я взволновался и подумал про себя: "Что ты так пялишься на меня, сука? Не видишь, я и так переживаю!"
Будто услышав мои мысли, он встал, подошёл ко мне, достал из кармана мятую пачку сигарет, вынул из неё одну и протянул мне.
Я смотрел на него снизу вверх и долго молчал. Потом глазами я опустился ниже, к сигарете, которую он держал передо мной. Чувствуя, что совершаю ошибку, я сказал:
– Я не курю.
Но человек в костюме не убрал сигареты. Он потряс ею передо мной, надеясь, что я переменю мнение. И он оказался прав. Я изменил мнение. Я решил, что правильнее было бы взять сигарету. Просто взять. И я её взял.
К моему сожалению, человека в костюме это не остановило. Из другого кармана он достал зажигалку и поднёс к моему лицу. Мне ничего не оставалось, как приложить сигарету к губам. Он разжёг её, табак задымился передо мной. Я не спешил втягивать едкий дым.
Человек вынул сигарету из пачки и для себя, поднёс ко рту, разжёг её и вернулся на своё место.
Он продолжил на меня пялиться. Его ухмылка меня начинала раздражать. Он курил и ждал, что будет дальше.
Наконец-то я затянулся, потому что понял, что не получится отойти от этой темы, и громко закашлялся на всю комнату. Улыбка человека в костюме стала шире, он готов был рассмеяться. "Ну ты и мразь", – подумалось мне, но не вырвалось наружу.
Генералы, нависшие над столом, замолчали, посмотрели на меня. Я вынул сигарету изо рта, откашлялся вновь, а затем кивнул и сказал:
– Извините ещё раз. Я молчу.
Генерал, что был потолще, неожиданно прокричал:
– Я вам говорю, что пора заканчивать! Мы и так это растянули на годы! Это никуда не годится. – Он взглянул на генерала с усами, который стоял, как столб, непоколебимый, несокрушимый, тот был скалой, не привыкшей блистать чувствами. – Здесь мы сможем нанести решающий удар, – продолжал громко изъясняться он, тыча жирным пальцем в карту. – Времени больше нет. Надежд нет. Но есть сила, с которой мы сможем сломать хребет!
Я ничего не понимал. Я не понимал, о чём именно он толкует, о каком хребте, кому он хотел его сломать. Всё это было тайной. Но говорил он ярко. За таким человеком можно пойти под пули, в этом не было сомнений.
– Поддерживаю, – спокойным, убедительным голосом заговорил другой генерал у стола. – Времени уже нет. На других фронтах мы не успеем подпереться силой. Надо действовать здесь резко и убеждённо.
Главный генерал с усами смотрел на карту и кивал. Он молчал несколько минут. Никто не решался проронить и слова. Затем он взял лист бумаги и что-то начал писать на нём. Он подписал его, аккуратно сложил, втиснул листок в конверт и обратился к человеку в костюме.
– Передайте это президенту, верховному главнокомандующему. Я там чётко вкратце изложил ситуацию. Действуйте незамедлительно, сейчас же отправляйтесь к нему.
Человек в костюме, продолжая курить, взял конверт и сунул его в карман. Ничего не сказав, он направился к выходу. Стоя подле меня, он, к моему удивлению, накинул на себя рваную куртку, что лежала неподалёку. Следом он натянул на себя шапку, тоже дырявую и грязную. Поверх брюк надел другие. Он снял чистые ботинки, носки и натянул иные: уже тоже поношенные и затёртые временем. Весь его облик стал как у истинного бомжа. Я был шокирован переменой в нём. Человек сгорбился, захромал и так вышел из дома.
– Господа, – обратился ко всем присутствующим главный генерал, – благодарю за сегодняшнее совещание. На сегодня всё. Можем расходиться.
Никто ему на это ничего не ответил, только человек у входа, уже почти мой "друг", спросил:
– Что с ним делать?
Это он говорил про меня. Это уж точно.
Я нервничал. Мне стало плохо.
"Только не говорите, что сейчас от меня избавитесь, пожалуйста. Не расстреливайте!" – кричал я внутри себя, хотя лицо моё оставалось непроницаемым.
Главный генерал сказал:
– Он выйдет с нами. Он нам не угрожает.
Он вопросительно посмотрел на меня. Моя сигарета давно погасла. Я встал, показал её и ответил:
– Конечно, я же свой. Всё замечательно. Вам нечего бояться. Будет огоньку, а то курить охота?!
Мне никто не ответил. Все молча стали переодеваться в грубые, плохие одежды. Через некоторое время передо мной стояли люди, совершенно непохожие на тех, кого я видел во время совещания. Сейчас передо мной стояли остолопы, бродяги, которые даже разговаривать уже не в состоянии, не то чтобы они занимали важные должности в государстве и принимали ответственные решения. В это мгновение я словно почувствовал некую пьянящую власть над ними. Как они меня пугали на совещании, но сейчас, когда оно окончилось, когда я видел перед собой уже опустившихся до дна людей, мне хотелось наброситься на них, обозвать, дать пенделя, тем самым показав, что я стою выше всех этих идиотов. И всё же я не решился на такой шаг. Мне казалось, что стоит мне это сделать, как они вновь переоденутся, сделаются влиятельными людьми и расстреляют меня прям тут.
Я ждал, когда они один за другим покинут этот дом. Я вышел последним. Почти закрыв дверь, я обратился к "другу":
– А карты вы тут так и оставите?
– Э?А? – тупо уставившись на меня, промычал он.
Нет, это был уже не мой "друг". Это был спившийся доходяга. Ничего больше ему не сказав, я закрыл дверь и подумал: "До чего же убедительно играет парень. Талант!"
Бездомные разбежались в разные стороны, а я решил, что всё же заночую в своей ещё квартире. Вернувшись, я долго не мог прийти в себя. Я заварил себе кофе и стал думать над тем, как и в какой последовательности записать эту историю, да так, чтобы ничего не потерять. Возможно, я что-то и упустил, о чём-то умолчал. Вы поймите меня правильно, такое не каждый день видишь. Такое вообще никогда нигде не увидишь. Хотя я и не уверен, оригинален ли я в своём повествовании. Быть может, вы все, читающие, встречались с таким? Я – нет. Поэтому я до сих пор в шоковом состоянии. Отойти пока не могу.

Чуть не забыл. Это ведь ещё не конец истории.
Через пару дней мне позвонила сестра и сказала:
– Слушай, мне так неловко. В общем, можешь пока жить в квартире. Мы нашли способ всё уладить. Всё отменяется.
"Значит, бедность отменяется? Кризиса нет? Я знал, что ты водишь меня за нос, дорогая сестрёнка! Я знал, что где-то у вас припрятаны деньжата", – думалось мне.
Я был счастлив, потому что на тайных совещаниях появляться больше не хотел. Возможно, все эти генералы были благосклонны ко мне лишь потому, что я впервые так бесцеремонно явился к ним, так сказать, невинно, неосознанно. Если же я появлюсь на совещании снова, то не уверен, что они сжалятся надо мной на этот раз и оставят при мне мою жалкую жизнь. Они меня точно расстреляют по законам военного времени.
Радуясь жизни, радуясь тому, что всё как-то усмирилось и вернулось к тому, как оно и было, я после работы зашёл в ресторан и назаказал вкусной еды. Я пообещал себе, что со следующей зарплаты начну откладывать на "чёрный день", чтобы не оказаться на улице. Этот урок мной был отлично усвоен. А пока меня ждёт вкусная пирушка.
Я шёл домой, улыбался миру, который бил меня своими скукой и серостью, и всё равно был благодарен за всё, что у меня было. Как будто я начал жить новую жизнь.
Я подошёл к подъезду и остановился. Впереди стоял столик, а у него скамейка. За ним сидели четверо бомжей, ели чёрный хлеб и пили пиво. Я неторопливо приблизился к ним, чуть наклонился вперёд и стал всматриваться в них. Я бубнил под нос: "Господи, как настоящие. Честное слово. Даже и не скажешь, что это влиятельные люди". Те непонимающе на меня уставились. Их заплывшие взгляды скользили по мне. Они как бы говорили: "Мы тебе разве мешаем? Дай по-человечески поесть и попить, а? Ну друг, а?"
Ничего более не сказав, я встал по стойке смирно, самому себе удивляясь в этот момент, и отдал честь. Моя правая рука плотно прижалась к виску. Это была как шутка. То ли над самим собой, то ли над ними, я уже и не смог бы сказать, но это была точно шутка, как глупое наитие, понимаете? Каково было моё удивление, когда они спокойно встали, выпуская из рук на стол пиво и хлеб, выпрямились и отдали честь мне. Их взгляды перестали быть мутными. Они сделались серьёзными и важными.
Я испугался и побежал домой.