Отдай мне субботы

Из серии «Тонкие грани»

***

Сегодня утром поезд вёз усталость так ровно, будто у него в расписании есть отдельная строка: перевезти человека через плохой день. Я смотрела в окно и пыталась держаться за факты, но факты расползались, как мокрые билеты в ладони, и мне хотелось сделать то, что всегда делалось само собой: собрать всё это в рассказ и отдать тебе, как отдают тяжёлую сумку, чтобы плечи наконец стали своими. Только теперь я каждый раз спотыкаюсь об одно и то же: тебе некуда это отдавать, потому что ты больше не «куда», ты стал «раньше». И я спрашиваю мысленно, как будто ты рядом: кому теперь сказать, что меня расплющили мелочи и я срываюсь на невиновных, пока внутри звенит и крошится стекло.

Я думаю о тебе чаще, чем признаюсь себе, и каждый раз удивляюсь, что мне, как ни странно, не так уж не хватает главного. Мне не снятся наши долгие вечерние разговоры, не вспоминаются моменты, которые можно считать доказательством чувств. Мне не хватает простого — того, что почти не видно, пока оно есть. Твоей магии: умения превращать ничто в опору, а будни — в место, где можно жить.

Я скучаю по маршруту от твоего дома к тому кафе, которое ты так любил, словно оно было не заведением, а маленькой столицей твоего спокойствия. По метро, где мы прятались от чужих взглядов, и по нашему смеху — надтреснутому, но живому, как синяк, который перестаёт пугать и становится доказательством, что сердце ещё здесь. По тому, как мы считали мелочь и тянули вечер на сдаче, будто счастье можно мерить монетами, если очень постараться, — и мне от этого не становилось стыдно.

Твоя привычка видеть людей насквозь и вслух их разбирать — без злости, без сплетни — делала мир яснее. И то, как ты рушил мои шутки, делая их лучше: я раздражалась на секунду, а потом смеялась, потому что рядом с тобой можно было быть несовершенной — без расплаты.

Но сильнее всего держится один вопрос, и он звучит слишком просто, чтобы его не стыдиться. Что я буду делать по субботам, скажи, когда суббота больше не похожа на день недели и не похожа на отдых, а похожа на комнату, из которой вынесли мебель и оставили один воздух. Ты распахивал шторы так, будто мир не страшен, и мне хватало любого неба — серого, в дожде — рядом можно было просто быть. Я могла молчать с тобой и не притворяться, и это была редкая тишина — не про обиду, а про дом. Иногда я ловлю себя на том, что разговариваю с тобой внутри так, будто ты сейчас повернёшься и скажешь: «Ну что ты опять накручиваешь», — и мне станет смешно и легче. Я даже знаю, как бы ты это сказал, и от этого делается одновременно теплее и хуже.

Уехать звучит просто, почти аккуратно, как пункт в списке: собрать, закрыть, шагнуть. Но финал не случается в момент, когда захлопывается дверь. Он случается позже — когда ты проживаешь самый обычный день и вдруг понимаешь: привычные слова больше некуда поставить. Как кружку, которая всегда стояла на своём месте, а теперь ты держишь её в руке и не знаешь, куда вернуть.
Я думала, ты выиграешь эту драку, потому что ты всегда казался мне человеком, который умеет вставать, когда важно. Я ждала, что ты станешь жёстче хотя бы раз: перестанешь быть осторожным там, где нужна сила, удержишь нас руками, а не оправданиями — и сделаешь хоть одно движение, похожее на выбор. Что скажешь не «посмотрим», а «я здесь», — так, чтобы мне не пришлось додумывать.

Но ты как будто даже не поднялся. И я до сих пор не знаю, что именно было страшнее: твоя усталость или привычка уходить из момента, как только он становится настоящим. Я говорю тебе внутри, почти спокойно: ты понимаешь, я бы выдержала наши понедельники, выдержала бы усталость и шероховатости, если бы видела, что ты стоишь рядом, а не рядом с выходом.

Жаль, ты не увидел, что было прямо перед тобой. И жаль, что мне приходится произносить это вслух: это попытка назвать причину, чтобы не пропасть в бесформенном. Я сделала то, что должна была, потому что иначе стала бы человеком, который бесконечно ждёт чужого шага и называет это терпением, а терпение превращается в самоотмену, если в нём нет взаимности.

Я не хотела становиться тихой просьбой о любви. Я хотела быть в любви как в воздухе, а не как в долге. А ты просто не пошёл со мной. И я до сих пор ловлю себя на том, что мысленно оборачиваюсь и проверяю: может… всё-таки пошёл, может, я ошибаюсь, может, ты сейчас догонишь. Это смешно. Но это происходит.


И вот теперь я прошу тебя о невозможном. Я знаю, что ты не можешь мне это отдать, но слова всё равно находятся сами — как дыхание.
Оставь себе дождь, если тебе так проще, если он совпадает с твоей внутренней погодой, если тебе легче жить под ним, чем менять небо.
Отдай мне субботы — не календарные и не официальные, а наши: те, в которых было разрешение быть живой и не играть.

Я помню: были не только субботы. Были и понедельники — впритык, на бегу, с усталостью и раздражением, с примирениями, которые приходили не сразу. Просто субботы были доказательством, что всё это не зря: что мы умеем жить, а не только справляться. И поэтому я так боюсь их потерять. Вместе с ними исчезает «мы», которое я до сих пор ищу на ощупь — как мелочь на дне кармана: холодит пальцы, подтверждая, что хоть что-то осталось.



***


© Copyright: Лана Готтлиб, 2026