Азбука жизни Глава 4003 Листья летят вверх

Глава 4003. Листья летят вверх

...И пальцы сами находят клавиши, которые помнят то утро.

Мы сидели с Эдиком на подоконнике в музыкалке, болтали ногами и смотрели, как дворник сметает в кучу прошлогодние листья. Ему было двенадцать, мне — одиннадцать. И он сказал тогда: «Знаешь, Вика, если бы я умел сочинять музыку, я бы написал мелодию про то, как листья падают не вниз, а вверх. Потому что они ведь не умирают, а просто улетают обратно в небо, чтобы стать чем-то другим». Я засмеялась, сказала, что так не бывает. А он ответил: «В музыке всё бывает».

Сейчас, спустя годы, я играю эту мелодию. Листья, летящие вверх. Девочки молчат. Диана прикрыла глаза, Надежда замерла с чашкой, так и не донеся её до губ.

— Это он? — тихо спрашивает Надя.

— Это мы, — поправляю я. — Тогда, на подоконнике. Он придумал смысл, я нашла звуки.

В комнате становится так тихо, что слышно, как за окном ветер перебирает ветки сирени. Август, вечер, длинные тени ложатся на клавиши. Я играю уже не глядя — руки помнят сами.

— А ты когда-нибудь говорила ему, что ты это играешь? — голос Дианы дрожит, как струна.

— Нет. Берегла для чего-то… Не знаю для чего. Думала, будет повод.

— А теперь?

— Теперь думаю: может, повод — это и есть каждый день, когда ты можешь сесть за инструмент и сказать то, что не сказал тогда.

Надежда ставит чашку на стол — осторожно, будто боится разбить тишину.

— Знаешь, Виктория, а ведь лень действительно раньше родилась. Но не у тебя. Ты просто ждала, когда слова станут лишними. Когда музыка скажет всё сама.

Я провожу пальцами по клавишам — от верхнего до самого нижнего регистра. Как будто глажу время по загривку.

— Мы слишком серьёзно относимся к моментам, — говорю я. — Думаем: вот сейчас важно, а вот сейчас — просто проходное. А потом оглядываешься — и проходным было всё, кроме нескольких секунд, которые ты даже не запомнил.

Диана подходит ближе, садится на край банкетки рядом со мной.

— Сыграй ещё что-нибудь про ваше детство.

Я киваю. И пальцы находят другую мелодию — про то, как мы украли у физрука свисток и закопали его в школьном дворе, потому что он слишком громко свистел. Про то, как Эдик потом принёс другой, купленный на свои карманные, и подбросил в раздевалку, чтобы физрук не расстраивался. Мы никому не сказали. А свисток тот до сих пор лежит где-то под берёзами, и, наверное, уже проржавел.

— Вы были хорошими детьми, — улыбается Надежда.

— Мы были счастливыми детьми. Это не совсем одно и то же.

— А сейчас? — спрашивает Диана.

Я не отвечаю сразу. Беру аккорд, задерживаю педаль, слушаю, как звук тает в сумерках.

— Сейчас я иногда просыпаюсь и не сразу понимаю: мне сорок или всё ещё одиннадцать? И где тот подоконник? И куда улетели те листья, которые мы так и не научились возвращать?

— Ты научилась, — тихо говорит Надя. — Вот же они. Летят.

И правда — летят. Из-под моих пальцев — вверх, в темнеющее небо за окном, в август, в память, в нас.

Диана кладёт голову мне на плечо. Надежда снова берёт чашку — чай давно остыл, но она держит её в ладонях, греется.

— Знаешь, что самое страшное в счастливом детстве? — говорю я. — Что его нельзя повторить. Можно только возвращаться. Как в комнату, где уже всё переставили, но ты помнишь, где стоял каждый стул.

— Зато его можно доигрывать, — шепчет Диана. — Всю жизнь. Раз за разом. И каждый раз находить что-то новое.

Я смотрю на свои руки. На кнопки диктофона — красный огонёк горит, запись идёт уже полчаса.

— Пошлю Эдику вечером, — говорю. — Пусть знает, что его листья до сих пор летят.

И мне вдруг становится легко. Потому что лень родилась раньше нас — но музыка родилась раньше лени. А значит, мы всё успеем.