Психология за пределами картезианско-локковской ди

ПСИХОЛОГИЯ ЗА ПРЕДЕЛАМИ
КАРТЕЗИАНСКО-ЛОККОВСКОЙ ДИХОТОМИИ
(В кн.: Психология деятельности в XXI веке.
Москва, издательство МГУ, 2016, с.141-156).

Теория деятельности А.Н.Леонтьева привлекает к себе наше пристальное внимание. Как бы к ней ни относились представители разнообразных школ и направлений, массовый интерес к этой теории не может не сигнализировать о большом значении, которое она имеет в современной психологии. Впрочем, теория Леонтьева вызывает много вопросов – их скорее, больше, чем ответов. Основной вопрос: какое содержание скрывается в этой теории за термином «деятельность»? Существует устойчивое убеждение, что деятельностью в теории Леонтьева называется совокупность воспринимаемых нами действий человека. Пускай, эти действия имеют более сложную структуру, чем считали, например, бихевиористы. Пускай, эти действия образуют некую целостную систему. Но, главное, это – «объективная реальность», данная нам в наших органах чувств. На наш взгляд именно такое устойчивая, широко распространенная интерпретация данного термина является глубоким заблуждением, не позволяющим по–настоящему понять смысл этой теории. Мы постараемся элиминировать это заблуждение, обратившись к тому принципиальному положению теории деятельности, которое сам автор теории считал ее системообразующим принципом, но которое не вызывает интерес современных психологов (впрочем, как и современников Леонтьева).
В своих работах А.Н.Леонтьев сформулировал идею, которая, по его словам, выражает основной принцип психологической теории деятельности. Эта идея заключается в необходимости преодолеть так называемую картезианско-локковскую дихотомию: «Главное различение, лежавшее в основе классической картезианско-локковской психологии, — различение, с одной стороны, внешнего мира, мира протяжения, к которому относится и внешняя, телесная деятельность, а с другой — мира внутренних явлений и процессов сознания, — должно уступить свое место другому различению: с одной стороны — предметной реальности и ее идеализированных, превращенных форм (verwandelte Formen), с другой стороны — деятельности субъекта, включающей в себя как внешние, так и внутренние процессы. А это означает, что рассечение деятельности на две части, или стороны, якобы принадлежащие к двум совершенно разным сферам, устраняется» (Леонтьев, 2004, с. 78—79). Мало кто из исследователей творчества Алексея Николаевича останавливает свое внимание на этих словах – уж очень по-философски фундаментально, а потому неожиданно для психологического текста выглядит это положение. Но мы попробуем остановиться на главной формуле Леонтьева. Ведь в ней автор задает основной смысл своей теории, называет свою основную цель. Попробуем вдуматься в эту формулу: что такое картезианско-локковская дихотомия, преодолеть которую нас призывает автор наиболее известного варианта психологической теории деятельности?
Если бы мы жили лет тридцать назад, то нам не надо было бы останавливаться и вдумываться. Ведь тридцать (и сорок, и пятьдесят) лет назад было благостное время, когда все «буржуазные» дихотомии были преодолены «единственно верным» учением. Надо было обладать изрядной смелостью, чтобы указать на оставшуюся неопределенность. По-видимому, указанная дихотомия действительно мешала автору деятельностной психологии, если он решил высказать свои мысли столь смело и однозначно. Что же такое картезианско-локковская дихотомия и что будет, если ее преодолеть?
Чтобы приблизиться к ответу на поставленный вопрос, мы рассмотрим части, из которых состоит это словосочетание. Во-первых, беря «локковскую» его часть, скажем, что здесь, конечно, имеется в виду сенсуализм английского философа. Очевидно, Леонтьев говорит, что мы должны отказаться от точки зрения, в соответствии с которой все, что есть в нашем внутреннем мире, привнесено извне и является результатом функционирования чувственного восприятия. Скажем сразу: очень странное предложение с точки зрения современного человека. Мы ведь «знаем», что появились в этом мире, который был всегда и существует независимо от наших устремлений. Он, этот грозный мир дан нам в наших ощущениях, как сказал когда-то классик марксизма, а мы с благоговением принимаем и повторяем эти его слова. Впрочем, советская наука всегда боролась с сенсуализмом и сама по себе «борьба» Леонтьева с Локком не могла вызвать нарекания со стороны власти.
Вторая – картезианская - сторона дихотомии гласит: бытие состоит из двух субстанций: телесной и духовной. Как правило, эта формула принимает следующий вид: человек состоит из двух независимых составляющих – тела и сознания. И правда, мы же «знаем», что у нас есть тело, которое, если заболеем, лечит врач. А еще у нас есть психика (или сознание), которой, если надо, занимаются психологи, изучающие память, восприятие, мышление и т.д. Мы привыкли к постулату Декарта: тело и душа существуют в виде независимых субстанций.
Теперь объединим две части формулы. Человек состоит из духовной и телесной (материальной) частей, причем все, что составляет содержание нашей духовной составляющей, «поступает» через чувственное восприятие. Вполне логичной выглядит здесь идея о наличии двух форм деятельности – внешней и внутренней. При этом «внешняя» деятельность «принадлежит» сфере протяженной субстанции, а «внутренняя» деятельность – форма субстанции непротяженной. Вот такой модели человека – модели, в истинность которой человек верит с момента своего рождения - противопоставляет свою теорию А.Н.Леонтьев.
Что же Алексей Николаевич предлагает взамен Картезия и Локка? Возможно, он, как сторонник марксизма, хочет просто «перевернуть» так называемый «идеалистический» взгляд на соотношение внешнего и внутреннего? Это вполне укладывалось бы в существовавшую идеологию советской науки. В этом случае мы вместо традиционного («буржуазного», как это называли советские психологи) взгляда, когда считалось, что поведение человека детерминируется его внутренними состояниями, должны были бы «поменять местами» внешнее и внутреннее и считать, что внешняя, предметная деятельность определяет особенности протекания деятельности внешней. Кажется, именно это и можно было ожидать от «советского функционера», как называли Леонтьева многие в конце 80-х – 90-х гг. прошлого века. Однако такое объяснение не может быть нами принято. Ведь Леонтьев сам (на известном совещании 1969 г. /см.: Леонтьев, 2004, с.303-317/) отвергает такую интерпретацию, называя ее возвращением к картезианству. Речь может идти, утверждает Леонтьев, не о «внешней» и «внутренней» деятельности, а о деятельности как молярном образовании.
К сожалению, мысль автора теории деятельности осталась не проясненной. Алексей Николаевич фиксирует необходимость решения поставленной задачи, говорит о том, что современная ему психология (а мы добавим: и вся последующая) трактует его теорию таким образом, что возврат к дихотомии Картезия и Локка неизбежен, но подробный ответ на вопрос, как же действовать психологам в сложившейся ситуации, отсутствует. По крайней мере, этот ответ отсутствует в текстах, изданных при жизни автора. Мы не знаем причин этого. Возможно, не хватило времени. А, может быть, в условиях жесткого давления идеологического пресса автор теории посчитал слишком рискованным делать далеко идущие выводы, которые неизбежно должны были бы последовать. Но, кажется, сегодня нам ничто не грозит, и мы осмелимся поразмышлять о том пути, по которому может пойти психологическая наука, если леонтьевская идея окажется реализованной.
Для этого мы предпримем шаг, можно сказать, являющийся первейшей необходимостью каждого исследователя, который так или иначе ссылается на теорию деятельности (впрочем, это относится к любой теории и к любому ее интерпретатору). Мы попробуем внимательно проанализировать тот предмет, которым А.Н.Леонтьев занимается. Для этого мы возьмем определение, которое дал деятельности сам автор теории.
«Деятельность есть молярная, не аддитивная единица жизни телесного, материального субъекта» (Леонтьев, 2004, с.65), - эта формула, известная современным психологам со студенческой скамьи, обычно заучивается как единое целое. Тем самым сознание создает своеобразный агглютинированный продукт, в котором молярность, телесность, субъектность и прочие составляющие изменяются до неузнаваемости. Мы попробуем сделать по-другому. Чтобы понять это определение, мы  рассмотрим каждый входящий в него термин.
Молярность, т.е. целостность – первый и, возможно, ключевой термин теории деятельности. Деятельность является молярным, т.е. целостным образованием. В современной науке, и мы не должны делать исключение для психологии, - да, кажется, у нас и нет для этого никаких оснований, - целостность часто выступает как синоним системности. Иными словами, деятельность мы должны понимать как упорядоченное, иерархическое образование, элементы которого взаимосвязаны таким образом, что функционирование одного из них некоторым образом вызывает (и изменяет) функционирование всех других элементов. Здесь останавливается мысль человека, сознание которого сформировано картезианско-локковской дихотомией. Но А.Н.Леонтьев предлагает нам сделать еще один шаг. Молярность – это еще и невозможность разделить деятельность на ее отдельные (в том числе, на внешнюю и внутреннюю) составляющие. И здесь мы должны вспомнить о формуле Леонтьева, которая рефреном звучит во многих его работах. Это - принцип единства деятельности и сознания или, в другой формулировке, единства внешней и внутренней деятельности.
Задумаемся, признав единство, мы оставляем и расщепленность деятельности, т.е. возвращаемся к картезианской парадигме, о чем и говорил сам Леонтьев. Действительно, единство двух образований предполагает, что между ними существует некоторый «зазор». Но термин «молярность», «целостность» не допускает существование такой «границы». Целое – одно, а не сумма двух (и/или более) элементов. Значит, термин «единство», если его использовать без дальнейшего прояснения, не отражает глубинное содержание леонтьевского подхода. Иными словами, мы должны использовать какой-то другой термин – и дело, конечно не в самих по себе терминах, а в том, что деятельность не может иметь каких бы то ни было частей. Если это и единство, то это не такое единство, когда два элемента похожи друг на друга - один элемент «почти такой же», как другой. Деятельность должна быть целостной и именно в таком виде противостоять окружающему ее бытию.
Таким образом, молярность означает, что мы не можем взаимодействовать с миром какой-то отдельной частью деятельности – будь то внутренняя деятельность или деятельность внешняя (предметная, как ее часто называют). Деятельность (а не внешняя деятельность) – вот что вступает во взаимодействие с внешним миром.
Неаддитивность, как мы помним из школьных уроков математики, означает неравенство целого и суммы его частей. Неаддитивность тесно связана с молярностью, является ее обратной стороной, но не сводится к ней. Неаддитивность означает, что мы не можем расчленить целое на элементы «без остатка». В математике это называется «иррациональностью». Но в психологии «иррациональное» может употребляться, по крайней мере, в двух значениях. Наиболее популярная интерпретация, берущая свое начало в средневековье, сводит иррациональное к чему-то отрицаемому разумом, им преодолеваемому. В этом случае разум приходит на смену «животной» иррациональности. Но возможна и другая интерпретация, в соответствии с которой иррациональное снимается (в гегелевском смысле) рациональным. Иррациональное остается в разуме человека, задавая невычислимые, «недизьюнктивные» (А.В.Брушлинский) остатки, проявляющиеся в сознании в виде его «карнавальных» (М.М.Бахтин) составляющих, подчиняющихся закону партиципации (Л.Леви-Брюль).
На наш взгляд, не только марксист, но гегельянец А.Н.Леонтьев именно в этом последнем значении предлагает нам понимание неаддитивности-иррациональности деятельности. И только в этом смысле мы можем назвать деятельность чем-то противостоящим рациональности разума. Таким образом, деятельность в каком-то смысле противостоит разуму, не сводится к разумной, т.е. рациональной составляющей нашего внутреннего мира. И тут, на наш взгляд, уместно припомнить высказывание А.Н.Леонтьева о том, что деятельность может быть предметом психологии только в особой своей функции – функции «полагания субъекта в предметной действительности  и ее преобразования в форму субъектности» (Леонтьев, 2004, с.73), одной из сторон которой Леонтьев называет пристрастность, задаваемую личностным смыслом: «Эта другая сторона состоит в той особой их субъективности, которая выражается в приобретаемой ими пристрастности» (Леонтьев, 2001, с.103).У нас нет возможности в рамках статьи подробно обсуждать соотношение субъектности, субъективности и пристрастности в психологической теории деятельности. Просто скажем, что именно пристрастность, на наш взгляд, делает деятельность чем-то «сверхрациональным», выходящим за пределы рациональной составляющей, благодаря которой все, что попадает в сферу нашего сознания, подвергается формализации, «по определению» подчиняющейся правилу аддитивности. Леонтьев же обращает наше внимание на те «обертоны» (У.Джемс), которые не позволяют делить деятельность на составляющие ее элементы «без остатка».
Единица. Сказанное о молярности и неаддитивности подводит нас к пониманию термина «единица». Использование А.Н.Леонтьевым этого понятия, безусловно, берет свое начало в культурно-исторической теории Л.С.Выготского, называвшего единицей такую «часть» целого, которая является носителем его основных свойств. Именно поэтому единицей у Леонтьева не может быть ни значение, ни смысл, ни действие. Правда, эти составляющие деятельности Леонтьев называет «единицами», но неизменно берет такие единицы в кавычки. Действительно, человек не может сказать: сейчас я действую, потом буду производить операцию, а уж потом займусь деятельностью. Поэтому истинной единицей – единицей в культурно-историческом смысле этого термина - может быть только особая деятельность как форма жизни, присущая своеобразному существу - человеку. И хотя сознание, рационализирующее мир, все время пытается разделить деятельность на отдельные элементы, логика теории деятельности возвращает нас к мысли о целостности и неаддитивности деятельности, как целостна и неаддитивна жизнь человека. Деятельность, собственно, и есть сама жизнь, но жизнь особого организма, имя которому – человек.
Жизнь. А.Н.Леонтьев создавал свою теорию в середине XX в. в Советском Союзе. К сожалению, рассматривая те или иные особенности советской науки, этот фактор нельзя обойти вниманием. В СССР в период господства вульгарно-материалистической философии, прикрывавшейся именами Гегеля и Маркса, жизнь «официально» трактовалась как форма существования белковых тел. Конечно, Леонтьев не мог открыто противопоставить этим догматам свою позицию. Но если мы попытаемся внимательно рассмотреть его подход, то обнаружим, что предложенная Алексеем Николаевичем интерпретация жизни не умещается в идеологизированные схемы. Конечно, для того, чтобы придти к такому выводу, мы должны вспомнить о том, как решалась проблема соотношения биологического и социального в культурно-исторической психологии. Человек в этой теории рассматривался как социальное существо, подчиняющееся особым социальным законам. Иными словами, так же как развитие человека (в соответствии с известным марксистским высказыванием) можно рассматривать как ключ к пониманию развития обезьяны (а не наоборот), точно так же понять биологическое можно, только если мы поймем человека как существо эволюционно более позднее, а значит включающее в себя и тем самым объясняющее свои биологические характеристики. Тем самым мы приходим к одному из наиболее существенных методологических положений не только теории А.Н.Леонтьева, но и всей культурно-деятельностной психологии: «части» деятельности могут быть поняты и объяснены только на основе предварительного исследования деятельности как целого.
  Материальность. Когда мы видим в текстах советских психологов термин «материя», мы снова должны сделать серьезную поправку на идеологическую атмосферу, царившую в СССР. Категория «материя» и производные от нее - «материальный», «материальность» и т.п. - были широко распространены. Но содержательная наполненность этих терминов оставляла желать лучшего. Впрочем, категория «материя» по сей день обозначает нечто объективное, существующее вне и независимо от сознания человека. Нельзя отрицать, что подобные интонации, снова и снова направляющие нас в русло картезианской дихотомии, слышны и в работах А.Н.Леонтьева. Если остановиться на отдельных его высказываниях, то легко можно сделать вывод о картезианской направленности их автора. Но в том-то и дело, что Леонтьев, вслед за Л.С.Выготским, пытается преодолеть ограниченность такого материализма. Действительно, если деятельность молярна и неаддитивна, то невозможно всерьез говорить о ее материальности. Вернее, можно представить себе такую теорию (и такие теории существовали и существуют), которая сводит бытие к его материальным составляющим. Но тем самым на уровне психологической теории мы возвращаемся к своеобразному бихевиоризму, физиологизму и, в конечном итоге все к тому же картезианству, против которого Леонтьев и выступает.
Но есть другой вариант – вариант, артикулированный Л.С.Выготским, который в своих ранних работах, рассуждая о материальности предмета, пытается заменить термин «материя» на категорию «реальность». Вслед за Гегелем и Марксом Выготский говорит о двуединстве предмета психологии, имеющем реальную основу и духовную надстройку.  Думается, именно так мы можем понимать и деятельность в теории Леонтьева: деятельность реальна (и одухотворена) и неважно, сколько в ней материальности, т.е. того, что дано нам при помощи чувственного восприятия.
Телесность. И все же деятельность телесна. Но может ли телесность быть нематериальной? На первый взгляд, это немыслимо. Но вспомним: А.Н.Леонтьев - эволюционист. А это означает, что он, безусловно, признает принцип развития природы, т.е. принцип перехода от более простых к более сложным ее формам. Но Леонтьев, как мы уже говорили, - гегельянец. А отсюда следует, что старые формы не уничтожаются. Они «снимаются» новыми формами. Старое «схоронено» в новом, как подчеркивали Л.С.Выготский и А.Н.Леонтьев. Но телесность в совокупности своих физических составляющих – одна из наиболее архаичных форм существования природы. Следовательно, она должна войти в деятельность, но не как часть, к которой «приплюсованы» новые формы жизни, а как снятая деятельностью. Тут, безусловно, напрашивается формула Гегеля, в соответствии с которой дух «содержит в себе природу как снятую» (Гегель, 1974, с.237). Если применить эту формулу к соотношению телесности и деятельности, то получаем: деятельность есть снятая телесность.
Разумеется, такая интерпретация телесности может вызвать неприятие у многих читателей нашего текста – слишком непривычно она выглядит. Но мы настаиваем: если рассматривать леонтьевское определение деятельности как целое, не считать ее аддитивной суммой отдельных терминов, то подобная формулировка неизбежна. И именно она подводит нас к еще одному компоненту рассматриваемого определения.   
Субъект. Деятельность – единица жизни субъекта. Не организма и даже не человека, но именно субъекта. Чем же отличается субъект от всего остального, и как эта отличающая его особенность связана с деятельностью? Ответ приходит, когда мы вспоминаем о функции пристрастности, приняв которую во внимание мы только и можем рассматривать деятельность как предмет психологии.
Пристрастность – очень сложный термин. Вернее, термин, сложный с точки зрения, сформированной психологией XX века, которая пытается найти свой предмет вне исследователя (такой предмет обычно называют объективным). Но может ли пристрастность существовать вне меня самого? Наверное, может. Но для исследования такая пристрастность закрыта, поскольку узнать, что это такое, исследователь может только по своим собственным ощущениям, чувствам, переживаниям. Я никогда не узнаю, что такое горе или радость, если сам не пережил эти чувства. Представим странное существо, не испытывающее переживаний. Для такого «субъекта» мир переживаний сводится к тем или иным реакциям других людей. Горе, например, будет означать соответствующее изменение мышц лица, возможно своеобразное напряжение мышц шеи, благодаря которому голова опускается вниз и т.п. Радость определяется через такое изменение мышц, когда уголки губ поднимаются, скелет выпрямляется и т.д. Одним словом, мы приходим к известному уотсоновскому положению: мышление (так и хочется сказать: декартово cogito) есть мышечная реакция.
Очевидно, беспристрастный – не в том обыденном смысле, когда мы говорим о равнодушном человеке, т.е. о человеке, у которого главным переживанием является безразличие к окружающему, а в том смысле, как если бы переживание у человека вообще отсутствовало, - такой человек не может стать исследователем внутреннего мира. Предмет психологии для такого «субъекта» просто отсутствует. Впрочем, такое фантастическое существо вряд ли существует, а если когда-нибудь найдется, то, скорее всего, окажется предметом изучения клинических психологов. Именно поэтому только переживающего (пристрастного) человека мы и называем субъектом. Получается, субъектность-пристрастность не просто «вырастает» из человека – она только человеку (субъекту) дана, и мы приходим к интерпретации предмета психологии совсем уж неожиданной для современной науки: предмет психологии не просто не объективен – он не может не быть субъективным.
Итак, анализируя определение деятельности, данное А.Н.Леонтьевым, мы получаем исключительное по новизне описание предмета психологической науки. Если принять в качестве рабочего обозначения пристрастности термин «переживание» (мы не настаиваем на этом термине, но считаем его наиболее приемлемы из того, что имеется в современной психологии), мы получаем следующее: предмет психологии (напомним: мы говорим про деятельность!) это -  переживание человека; переживание, которое мы не можем разделить на части, а когда пытаемся это сделать, получаем неделимый остаток; переживание, которое и составляет основу жизни человека; переживание, которое не может быть нетелесным (и это – существенный аспект реальности наших переживаний).
После всего сказанного мы должны ответить на вопрос: не вернулись ли мы к тому самому идеализму, борьбу с которым многократно постулировал автор теории деятельности? Так, действительно, может показаться. Перед нами, казалось бы, снова возник образ идеального (переживания), которое подчиняет себе материальное. Такой вывод, действительно, можно было бы сделать, но только если трактовать внутренний мир человека по-картезиански – как независимую субстанцию. Но в том-то и дело, что переживание в нашем случае – продукт развития природы, снятая природа (если вспомнить формулу Гегеля). Иными словами, если мы вместе с Леонтьевым - сторонники эволюционизма, то неизбежно приходим к выводу: внутренний мир человека является высшей формой развития природы, включающий в себя предыдущие природные формы и в этом смысле подчиняющий их. Остается лишь добавить: внутренний мир человека представляет собой особое «измерение», по отношению к которому иные «природные» измерения вторичны. Собственно, этот вывод, странный с точки зрения современной науки, и сделал А.Н.Леонтьев (1979) в своей статье, опубликованной после смерти автора.
«Клеточка»-праформа. Таким образом, мы, действительно, приходим к иной по сравнению с картезианско-локковским подходом трактовке предмета психологии. Главные, базисные постулаты, лежащие в основании леонтьевского подхода – целостность (холизм) и эволюционизм – приводят нас к взгляду на природу как на процесс, протекание которого сопровождается появлением качеств, начинающих управлять уровнями, утратившими свою актуальность - уровнями, превратившимися в снятые формы актуальности. Именно эта точка зрения должна стать исходной при попытке ответить на вопрос: что собой представляет самый последний, самый новый уровень становления природы, т.е. что такое человек?
Один из принципов культурно-деятельностной психологии гласит: чтобы понять принципы построения и функционирования актуального целого, т.е. деятельности современного человека, мы должны обратиться к генетически исходной «клеточке» этого целого. Такой прием предполагает снятие всех напластований, которыми «обрастает» целое в процессе своего становления, и обнаружение исходного («простейшего») организма, в котором, как в семени, содержатся основные качества, в процессе своего становления превращающиеся в современные формы целого. Впрочем, добавим, что такой прием, на наш взгляд, не может быть сведен к одностороннему исследованию «клеточки», чтобы на основании ее качеств делать выводы об актуальном целом. Мы всегда должны помнить: из целого получают объяснение его «части», а значит, и генетически исходные содержания актуального целого могут (и должны) получить свое объяснение из его особенностей. Иными словами, мы должны применить своеобразную герменевтику, осуществляя переходы от целого (деятельности) к части («клеточке) и обратно, объясняя часть через целое, но одновременно получая новые характеристики целого, исследуя «клеточку».
Для того чтобы прояснить особенности «клеточки», мы снова должны вспомнить о пристрастности деятельности, без которой, по мнению А.Н.Леонтьева, она не может считаться предметом психологии. Более того, беспристрастный организм не может жить, как пишет Леонтьев (1959) в тексте, посвященном проблеме возникновения ощущения. И еще раз напомним: существование пристрастности невозможно вне и независимо от субъекта деятельности. Иными словами, чтобы понять деятельность, мы должны перенестись в ее генетически ранние пласты и попробовать отыскать там праформы переживания: мы должны найти «пристрастность» у первичного существа, которое впервые стало обладателем чувствительности. Это – еще одна странная и совершенно необычная задача для рационального сознания современного исследователя, привыкшего объективировать предмет своего исследования и без такой объективации не мыслящего этот предмет. Но от отсутствия привычки не исчезает задача, поставленная Леонтьевым.
Таким образом, мы должны представить себе мир сквозь призму пристрастности простейшего организма. Мы теперь не станем вживаться в образ такого первичного существа и не будем предпринимать попытки описать «увиденный» им мир. Впрочем, каждый может сделать это самостоятельно. Нам достаточно всего лишь уяснить для себя: если мы хотим понять, как предмета психологического исследования интерпретируется в культурно-деятельностной психологии, мы должны принять мысль о том, что пристрастность (как и прочие атрибуты деятельности) не возникает у современного человека по мановению волшебной палочки, а является итогом длительного филогенетического процесса. Разумеется, можно было бы сказать, что пристрастность (и сознание, при помощи которого пристрастность презентируется моему «Я»), является современными образованиями и не имеет генетических источников. Но в том-то и дело, что культурно-деятельностную психологию можно понять только в контексте эволюционного подхода, в соответствии с которым актуальные формы имеют свое историческое (генетическое) происхождение. А значит, пристрастность не есть качество, по волшебству возникающее у Homo sapiens. Она – пристрастность – присуща деятельности уже на ранних стадиях ее становления в виде некой праформы, описание и исследование которой представляет собой задачу будущего.
Вспомним теперь, что пристрастность современного человека дана нам в сознании. Т. е. сознание – атрибут деятельности, который невозможно отторгнуть от предмета психологического исследования.  Значит, логично выглядела бы попытка поиска и праформ самого сознания в той «клеточке», о которой идет сейчас речь. Иными словами, возникает представление о первичном «сознании» как атрибуте первичной же «деятельности».
Таким образом, мы приходим к идее праформы «субъекта деятельности» или, другими словами, к идее праформы «пристрастности» - к идее существования пристрастности, начиная с простейших форм жизни. Мы не будем сейчас останавливаться на рассмотрении полученной таким образом идеи своеобразного панпсихизма. Мы фиксируем наше внимание на предмете психологического исследования, который, как мы видим, нельзя представить в виде объекта. Мы неминуемо должны обратиться к той «картинке», которую традиционно называют сознанием человека. Без привлечения сознания, очевидно, мы не сможем постичь деятельность. Но отсюда следует вывод, который вряд ли понравится многим представителям современной психологии. Мы должны задуматься, не пора ли вернуться к сознанию как предмету психологии. Ведь деятельность, если следовать гегельянско-марксистской традиции, усвоенной основателями культурно-деятельностной психологии, представляет собой органическую систему, атрибутами которой являются реальный базис и духовная надстройка. Но такая система не является суммой своих составляющих. Она, эта система – молярное неаддитивное целое, отдельные «части» которой мы, конечно, можем помыслить, но у нас нет возможности эти «элементы» чувственно воспринимать, поскольку дятельность презентирована нам только сквозь призму «пятого измерения» - как само сознание, т.е. как высшая форма становления природы («снятая природа»). Отсюда и следует вопрос: не являются ли непрестанные попытки исследователей всех времен и народов сделать сознание предметом психологической науки вполне разумным и естественным?  Только не надо забывать, что такое «новое» сознание нельзя принимать в той его трактовке, как это делалось и делается картезианцами. Это – не то сознание, которое существует как особая, не зависимая от материи непротяженная субстанция. В нашем случае говорить о двух независимых субстанциях уже не приходится. В сознании, рассматриваемом с позиции преодоленной картезианско-локковской дихотомии, телесное (материальное) и духовное (протяженное и непротяженное, по Декарту) существуют как молярное неаддитивное целое.
Итак, преодолевая картезианско-локковскую дихотомию, мы обнаруживаем предмет психологии, который, наверняка вызовет недоумение у исследователя, живущего в начале XXI века. Действительно, мы возвращаемся к предмету, который, казалось бы, раз и навсегда отброшен психологами в веке двадцатом. Еще бихевиоризм, кажется, почти доказал неприемлемость сознания в качестве предмета психологии. Многие поверили бихевиористам, и современная психология, отрицая поведенческую психологию на словах, продолжает жить ее главной идеей: предмет психологии объективен, значит, если мы хотим узнать, что такое сознание, то должны найти его в поведении человека – в его мимике, пантомимике, или, хотя бы, в речевых проявлениях. Как мы пытались показать, это противоречит основным положениям культурно-деятельностной психологии. Предмет психологии (неважно, как мы его назовем: сознание, бессознательное или просто внутренний мир человека) не может быть найден в поведенческих актах или в предметных действиях (как сказали бы многие психологи, считающие себя представителями культурно-деятельностного подхода). Можно найти проявления этого предмета, но не сам предмет. Именно поэтому ограничивать себя методом исследования поведенческих проявлений внутреннего мира – значит заведомо ограничивать себя в построении такого предмета. Мы, таким образом, подходим к еще одному вопросу, ответ на который должна дать психология, преодолевшая картезианско-локковскую дихотомию. Это – вопрос о методе. Разумеется, сегодня мы не сможем дать развернутое описание метода, который может быть использован в такой психологии. Но некоторые его черты можно назвать уже сегодня. 
Метод. Мы знаем, что в современной психологии – и это продолжается почти полтора века – превалирует эксперимент. Этот метод, активно пропагандировался В.Вундтом, который тоже, но довольно парадоксальным образом и, кажется, не осознавая этого, пытался преодолеть парадигму картезианства. Немецкий философ и психолог методом естествознания (т.е., по Декарту, методом, предназначенным для изучения протяженной субстанции) хотел исследовать сознание, т.е. субстанцию непротяженную. Следствием такого смешения жанров явилась утрата психологами предмета, который считали таковым многие до Вундта и считают некоторые после – утрата души и попадание психологии в состояние кризиса. Но из-за подобного казуса, экспериментальный метод, имплантированный Вундтом в психологию, конечно, не может быть из нее выброшен. Хотя серьезные изменения он должен претерпеть.
Мы помним, что при помощи эксперимента исследователь получает так называемые объективные данные. Но выше мы говорили, что предмет психологии не может не быть субъективным, а, значит, и ее метод не может не отображать пристрастность субъекта. Конечно в современном его виде (как исследовательский прием, направленный на изучение протяженной субстанции) на статус метода психологии, преодолевшей картезианско-локковскую дихотомию, эксперимент претендовать не может.
Более релевантным представленному нами предмету можно было бы назвать психотерапию, которая, как известно, может быть не только техническим приемом, направленным на оказание помощи нуждающемуся в этом человеку. Психотерапия сегодня используется – да, впрочем, и всегда использовалась, начиная с психоаналитической технологии З.Фрейда – как исследовательский прием, благодаря которому психолог пытается уточнить свои представления о внутреннем мире человека. Но мы не можем не признать, что и в этом случае «испытуемый» не является открытой книгой, которую легко может прочитать психотерапевт. Терапевты-исследователи, как и экспериментаторы, пытаются отыскать средства доступа к внутреннему миру своих клиентов, но не всегда это удается.
Если использовать шкалу «открытости» предмета, то, возможно, преимущество имеют психологи, которые посвящают себя исследованиям артефактам искусства. Может быть, здесь – секрет того, что некоторые авторитетные специалисты осознанно переходят в сферу психологии искусства (см.: Зинченко, 2010). Действительно, поэт, писатель, композитор, режиссер – эти люди будто бы специально создают для психолога-исследователя свои продукты, в которых воплощаю свой внутренний мир. Но и здесь – в произведениях искусства – мы сталкиваемся все с тем же барьером. В культурном артефакте, так же как и в предметном действии, исследователь воспринимает лишь застывший внутренний мир - внутренний мир, требующий своей расшифровки.
Возможно одним из наиболее адекватных приемов, позволяющих подступиться к предмету психологического исследования, является непосредственное расшифровывание «презентаций» нашего сознания с дальнейшим преобразованием их в логические формы. Такое дешифрование есть работа методологов и философов. Огромный пласт такой работы мы находим в текстах, которая сегодня именуются философской антропологией. Возможно, еще большее количество до сих пор неоцененной информации содержится в теологических текстах. Но и этот методический прием имеет свои недостатки. Главный из них, на наш взгляд – неразработанность научно-психологической терминологии. Действительно, категориальный аппарат современной психологии, впрочем, как и других гуманитарных наук, далек от совершенства. Он, этот аппарат, настолько подчинен индивидуальности своего носителя, что гуманитарии, общаясь друг с другом, зачастую будто говорят на разных языках. Чтобы понять друг друга, им приходится первым делом произвести перевод и унификацию применяемых терминов. Одним словом, возникает проблема, которую столетия назад артикулировал И.Кант, утверждавший, что лишь та форма познания имеет право именоваться наукой, которая использует математический аппарат.
К сожалению, страх, который испытывают гуманитарии перед математикой, не позволяет нам сделать ее метод одним из средств психологии. При этом исследователи, называющие себя гуманитариями, испытывают своеобразное чувство превосходства над теми, кто пытается «поверить алгеброй гармонию», - превосходства, часто перерастающего в пренебрежение математикой. Одним словом, между психологией и математикой (несмотря на все имеющиеся попытки соединить эти два направления) существует серьезный психологический барьер. Но только ли психологический? Задумаемся: откуда взялось разделение наук на так называемые естественные и гуманитарные? Такая дихотомия есть калька с того самого декартова деления мира на две субстанции, к преодолению которого призывает А.Н.Леонтьев. Не вдаваясь теперь в более подробное рассмотрение этого вопроса, скажем лишь следующее. Не пора ли психологам принять на вооружение своеобразное «эсперанто», позволяющее объединить усилия представителей самых разных наук? Не надо бояться: такое принятие вовсе не означает автоматического поглощения гуманитарной сферы естествознанием. Тем более, как следует из наших рассуждений, такое поглощение просто невозможно в силу неправомерности самого деления наук в соответствии со схемой картезианцев. Более того, сегодня математическое осмысление мира уже стало главным методом так называемых естественных наук, оттесняя на второй план столь любимый психологами эксперимент. Картина мира, созданная современной физикой, - это, скорее, сложное кружево математических формул, зачастую десятилетиями ожидающее возможность экспериментального подтверждения, но от того не становящееся менее убедительным. В этом отношении психология, впрочем, как и все сообщество гуманитарных наук, серьезно отстает от пренебрегаемого ею естествознания.
Итак, наши попытки представить психологию, порождаемую в процессе преодоления картезианско-локковской дихотомии, приводят нас к выводам, которые вряд ли покажутся очевидными представителям современной науки. И сказанное нами о предмете и методе такой психологии далеко не исчерпывает список неожиданных предположений.
Действительно, если вместе с А.Н.Леонтьевым вместо декартовой дихотомии тела и сознания признать дихотомию молярной неаддитивной деятельности и окружающей ее реальности, то возникает ряд вопросов о чувственных характеристиках окружающего нас мира – ведь чувственность, таким образом, теряет свою изолированность и мир неизбежно превращается в интерпретацию, созданную моим «пятым измерением».
Если рассуждения А.Н.Леонтьева, посвященные «пятому измерению», правомерны, мы непременно должны сделать вывод, в соответствии с которым внутренний мир человека (его переживание) является не только необходимым звеном любого научного исследования, но его исходной точкой. А если это так, то все факты естествознания требуют своего переосмысления, поскольку в той или иной мере должны быть носителями духовного мира человека. 
Если сознание – высшая форма развития природы («снятая природа»), то, естественно, возникает вопрос о законах, которым подчиняется сознанием. И эти законы должны «главенствовать» над законами естествознания, т.е. в «снятой природе», которая в современном естествознании рассматривается как природа, объективно данная нашему чувственному восприятию, непременно должны существовать качества, привнесенные туда «пятым измерением». А это, между прочим, означает, что в самой природе мы могли бы найти признаки, характерные для деятельности человека.
Из вышесказанного следуют выводы, связанные не только с наукой, но и с нашим мировоззрением. Например, до сих пор одним из главнейших признаков научного исследования считается его беспристрастность: исследователь должен внимать добру и злу равнодушно. Напротив, с точки зрения науки, преодолевшей картезианско-локковскую дихотомию, наука принципиально пристрастна: исследователь не только не должен относиться к своему предмету без пристрастия – исследователь не может так или иначе не относиться к предмету своего исследования, и это отношение не может не отразиться на состоянии исследуемого предмета.
Этот перечень можно было бы продолжить. К сожалению, формат наших рассуждений не позволяет это сделать. Но в заключение добавим: на наш взгляд, если задача, которую поставил перед психологией А.Н.Леонтьев, будет когда-нибудь решена, это повлечет за собой многие последствия, выходящие далеко за пределы не только отдельно взятого научного направления, но за пределы науки в целом, а тем более – за пределы отдельно взятой статьи.

Литература:

Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. Т.1. Наука логики. М., Мысль,1974.
Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. М., Изд-во АПН РСФСР, 1959.
Леонтьев А.Н. Психология образа. // Вестник МГУ. Серия 14. Психология. 1979, №2, с.3-13.
Леонтьев А.Н. Лекции по общей психологии. М., 2001.
Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., Смысл, 2004.