О чем молчат обелиски башен

Память камня, или О чём молчат обелиски

Они стоят среди нас — немые, острые, как застывшие солнечные лучи, пронзившие толщу времени. Египетские обелиски в Риме и Вашингтоне, обелиск в Троице-Сергиевой Лавре. Они — повсюду. Мы проходим мимо, считая их лишь памятниками чужой, давно исчезнувшей древности, экзотическими трофеями империй или абстрактными монументами. Но что, если их молчание — обманчиво? Что, если каждый из этих каменных игл — не просто артефакт, а ключ, наконечник стрелы, указывающий на общую для человечества колыбель и на забытый язык символов, который мы разучились читать?

Знаменитые египетские обелиски были не самостоятельным изобретением, а памятником, эхом куда более древней цивилизации — цивилизации колхов (ghalgha), прародителей многих народов, чьи пирамидальные башни вздымались к небу на Кавказе и в Месопотамии за тысячи лет до фараонов. Обелиск, с его квадратным сечением, сужением кверху и пирамидионом — точная копия ингушской боевой башни «воув», которую академик Крупнов называл «чудом человеческого гения». Эта форма не случайна. Она — архетип.

В этой гипотезе сходятся разрозненные нити. Вавилонская башня строилась в городе Калху — имя, созвучное «колхам» и «галга». Священный камень Бен-Бен в Гелиополе, на который, по легенде, села птица Феникс, возвещая циклы времени и возрождение, находит отзвук в ингушском слове «БIена» — «гнездо, возрождение». Обелиск — это ось мира, столп, соединяющий землю и космос, канал, по которому нисходит животворящая энергия солнца. Он — божественный  символ созидательной силы и одновременно солнечный луч, материализованный в камне. Его практическое назначение как гномона гигантских солнечных часов лишь подтверждает его связь с космическими ритмами.

Тогда возникает главный, почти еретический вопрос текста: зачем? Зачем Рим, а затем и Ватикан с таким упорством воздвигали и перевозил эти языческие символы, увенчивая их потом христианскими крестами? Зачем Папа дарил испанскому королю не распятие, а миниатюрный обелиск? Ответ, возможно, лежит в сфере не религии, а политики памяти и сакральной географии.

Перенося обелиски в сердце своей империи, Рим совершал магический акт. Он не просто грабил Египет; он присваивал себе его древнюю, божественную легитимность, его связь с солнцем и вечностью. Он втыкал эти «иглы» в тело завоёванных провинций и в центр своего мира, создавая новую энергетическую карту, где вся сила древних культов стекалась к нему. Ватикан, унаследовавший Рим, поступил мудрее: он не стал бороться с этим мощнейшим символом, а ассимилировал его. Крест на пирамидионе — это не отмена солнца, а его новое прочтение. Это признание: сила, заключённая в этой форме, слишком велика, чтобы её отвергнуть. Её можно лишь перенаправить, включив в свою собственную систему символов. Обелиск стал знаком не египетского Ра, но Всевышнего,  Сущего — того, чьё имя «Я есмь» отражает саму суть бытия, пронизывающего мироздание.

Таким образом, путешествие обелиска из воображаемых колхских и реальных египетских земель в столицы современных империй — это путь универсального архетипа. От башен Кавказа, где, строители за год («год-шу») возводили символ бога, рода, впитывая в камни ритм времени («шу» как приём информации), до площадей современных мегаполисов. Это божественный символ, который пережил цивилизации, меняя имена богов, но не меняя сути: вертикаль, связывающая человека с небом; память о золотом веке единой, возможно, працивилизации; инструмент для измерения не только движения солнца, но и циклов самой истории.

Память египетских обелисков — это память не о Египте. Это — коллективная память человечества о времени, когда бог был ближе, а люди умели говорить с небом на языке архитектуры. Они молчат не потому, что им нечего сказать. Они молчат, потому что их язык — язык геометрии, света и тени — требует от зрителя не просто взгляда, но осознанного взора. Они напоминают нам, что под слоями идеологий, религий и имперских амбиций лежит единый фундамент, общая для всех нас тоска по оси, которая удержала бы мир от распада. И пока последний обелиск стоит, указывая остриём в небо, эта память — пусть и зашифрованная, пусть и забытая — продолжает жить в камне.