Troppo vero!

В Риме лил дождь, и в личных покоях понтифика, несмотря на жарко натопленный камин, гуляли сквозняки. Старик зябко повел плечами. На нем не было ни тяжелой тиары, ни красной бархатной моццетты, ни даже привычной шапочки-камауро, согревающей лысину. Он сидел в простой нательной рубахе, расстегнутой у ворота, и оттого казался себе маленьким, почти голым.

Перед ним на столе лежал лист плотной бумаги, испачканный черной пылью.

Джованни Баттиста Памфили, которого мир знал и боялся под именем Иннокентия X, смотрел на свое изображение. И чем дольше смотрел, тем отчетливее чувствовал, как по спине бежит холодная, липкая тревога.

— Оставьте меня, — махнул он рукой слуге, не отрывая взгляда от рисунка.

Когда дверь закрылась, он наклонился к листу. С бумаги на него смотрел не Наместник Бога на земле. На него смотрел старый, загнанный в угол зверь.

Он вспомнил, как несколько лет назад тот испанец, Веласкес, написал его портрет. О, там было много красного шелка, золота и блеска. И все же, увидев ту картину, он не сдержался и выдохнул: «Troppo vero!» — Слишком правдиво! Ему показалось тогда, что испанец украл часть его души, выставив напоказ его жесткость и подозрительность.

Но этот новый рисунок... Этот рисунок был страшнее.

Здесь не было цвета, чтобы отвлечь глаз. Только уголь и пустота. Художник, дерзнувший изобразить его без головного убора, увидел то, что Иннокентий скрывал даже от самого себя. Он увидел, что «железный Папа» — это всего лишь конструкция из хрупких костей и дряблой кожи, которая отчаянно пытается не рассыпаться в прах.

Иннокентий провел рукой по своей лысой голове, ощущая бугристость черепа — точно такого же, как на рисунке.

«Зачем я позволил это? — подумал он, и левый глаз его привычно сузился, превращаясь в механизм для допросов. — Кто этот художник? Шпион? Убийца? Только убийца может так точно знать, куда нанести удар. Он убрал все лишнее, он раздел меня до рубахи, чтобы показать всем: смотрите, король-то гол. Власть — это не божественный дар, это просто страх, который заставляет сжимать челюсти до судороги».

Ему захотелось скомкать лист, бросить его в камин. Уничтожить эту улику собственной слабости. Пальцы его дрогнули и потянулись к рисунку. Это было бы так просто — превратить угольный штрих в настоящую золу.

Но он не сделал этого.

Его воля, та самая страшная воля, которая держала в страхе половину Европы, вдруг дала сбой. Он смотрел в свой правый, затененный глаз на рисунке и понимал: это единственный собеседник, которому он может верить. Потому что этот угольный старик тоже знает, что за дверью стоят не друзья, а наследники. Что каждый поклон — это оценка: «Скоро ли он умрет?».

В комнате пахло сыростью и старой бумагой. Папа Римский сидел в простой рубахе, зябко кутаясь от сквозняка, и не мог отвести глаз от своего двойника, который, казалось, шептал ему: «Ты подозреваешь всех, Джованни. Но больше всего ты боишься самого себя. И правильно делаешь».

За окном шумел вечный город, а на столе, в тишине, лежал приговор, написанный углем. Слишком правдивый, чтобы его показать людям. И слишком гениальный, чтобы его сжечь.