Я справлюсь. Глава 1

Глава 1.
Вечерний сад стал тёмным, в один миг стало вокруг черным черно, лишь грозовое небо разряжается сине-фиолетовыми молниями. У Маши от необъяснимого страха, сердце колотиться, где-то в районе горла, мешая трезво оценивать ситуацию. Поднялся ветер, в саду шумели деревья, и этот шум дополнял ещё и шум леса, который почти вплотную окружал дом с садом. От леса даже изгородь не защищала, он вторгся вплотную.
Пошёл дождь и у Маши возникло одно стремление, спрятаться от непогоды, но стояла и смотрела на молнии в небесах, на неоновые вспышки, освещающие сад. Она не знает это место, как и этот дом ей незнаком. Но он возникает в её памяти  какими-то воспоминаниями. Просто какими-то отрывками, которые мелькают смутно и не проявляются. Дом и сад вовсе незнакомые, но сознание ей подсказывает, что она здесь когда-то жила, и теперь снова будет жить. Это её дом. Вот почему она здесь одна? Она не может ни понять, ни вспомнить.

Прозвучал гром и новые вспышки молний ослепили Машу и Маша встрепенулась, её сердце сильно заколотилось в груди, она, как бы опомнилась, что надо спрятаться, укрыться от грозы и побежала в дом.
Маша побежала к высокому крыльцу, но отчего-то пробежала мимо. Ещё не поняла почему её ноги ведут совсем не туда, мимо крыльца. Они её ведут туда, куда тянет её сердце. Разумом она понимает, надо идти в дом, пока совсем не промокла, но идёт сквозь гущу кедровых деревьев и больших и маленьких. Мягкие иголки покалывают её тело, где соприкасаются, и мокрое платье этому не помеха. И попадает на другую сторону сада, за дом, на задний фасад, а там, среди деревьев стоит арка.

Зачем она здесь? И что за арка, Маша не знает, да и нет времени ей об этом думать. Ей бы спрятаться от дождя. На верху арки площадка укрытая зонтом. Зонт трепещется на ветру, но держится. К арке приставлена лестница и Маша остановилась возле неё, затем встала под арку, но дождь всё равно льёт и попадает на Машу и ей не спрятаться и не укрыться. Молния осветила всё пространство ярким неоновым светом, что глазам стало больно. Маша вскрикивает и закрывает глаза. Молния ещё раз ослепляет уже сквозь закрытые веки и Маша снова вскрикивает. Она уже промокла, мокрое шёлковое платье не спасает от холода, а наоборот, её стало знобить. Открыла глаза и произнесла.
– Вот же, надо было мне сюда попасть! Ну, за что? А? Гроза же. В дом надо. А я здесь под железной аркой.
Но она продолжает стоять и не двигается с места, откуда-то с высоты раздаётся голос. Голос мужчины.

– Ты промокла? Тебе холодно? Поднимайся скорее сюда.
Маше холодно, очень холодно, но почему-то она отвечает противоположное, да ещё голосом Настеньки из сказки «Морозко», что самой стало противно, но произносит. 

– Нет, нет. Не волнуйтесь. Тепло мне. Мне очень тепло и приятно, дождь тёплый.
Хотя зубы её стучат, и сама дрожит от холода, холодный дождь льёт, как из ведра, но она продолжает ворковать, обманывать, как героиня из сказки тем глуповатым голосом. И что для неё удивительно, она стала подниматься по лестнице. Там, наверху стоял мужчина, скрытый зонтом, он ждал её. Она знала, только с ним её сердце будет спокойно, и только с ним будет двигаться вперёд. Подсознание обнажает страхи и желание. И она, невзирая на страхи, поднимается по лестнице. Она не намерена с ним расставаться. Она намерена быть с ним всегда.

Новая вспышка молнии снова ослепляет её, Маша успела заметить, что ступени засияли серебром в этой неоновой вспышке и Машу щиплет лёгким электричеством, но она смело поднимается наверх. И вот она наступает ногой на площадку, оказывается уже почти под зонтом, где стоял мужчина и он повернулся к ней лицом. Снова сверкает молния и в этой ослепляющей произошло невероятное.
Послышался более мощный разряд электричества, что-то затрещало и в голове у Маши что-то рвётся, она даже почувствовала. Так шумно тренькнуло, словно она лишилась одной своей мозговой извилины. А может и не одной, а нескольких, но тренькнуло так, что в сердце, которое только, что бешено колотилось, произошли изменения. Оно мгновенно успокоилось, и появилось новое состояние. И это было ожидание  предвкушения, вспомнить чего-то забытое. Струи дождя полились ещё сильнее, водяная пелена закрывала всё её лицо, от этого Маша даже не в силах была вдохнуть воздух. Воздуха не хватает, лёгкие сжимаются, и ещё её душат слёзы радости, и возникает резкое кислородное голодание.
И... Бабах! И она оказывается в его объятиях.
Упала ли она, или нет? Ей самой неизвестно.
Может он её за руку притянул к себе, или всё же она падала, а он подхватил и прижал к себе, или всё же, она сама, как какая-то дурында бухнулась ему в руки. Она ещё не осознала. Но так ли, или иначе, а Маша оказалась в его объятиях, её сердце снова готово выскочить из груди, усиленно пробиваясь сквозь рёбра, а она жмурится от табуна мурашек остро расползавшихся по коже, расслабляясь и замирая в этой неге, которая заслоняя её набат сердца, оттого, что он её целует.

Целует и целует, и ещё, и ещё целует, целует её лицо, глаза, нос, щёки, губы, и крепко прижимает к себе. У неё текут слёзы от прилива нежности, и он целует ей глаза, а она улыбается, как ненормальная, потому, что каждый его поцелуй в её голове, в каждой извилине, сам раз по сто перематывался, прокручивался словно в киноплёнке, да ещё слова его ей слышались.
«Любовь самая могущественная сила во всей вселенной».

Любовь? Ах, любовь, любовь.
Млея в наслаждении, шепчет Маша и ей хочется рассмотреть его, но снова всё вокруг озаряет вспышка молнии и Маша открывает глаза, и она просыпается.
Она разочарованно смотрит вокруг, видит себя в своей спальне, и в этот миг раздаётся мелодия будильника. Выключая его, разочарованно произносит.

– Ну, за что? А? На самом интересном месте проснуться! Так и не узнала, кто он. И так каждый раз, когда снится этот сон. Уже не первый раз мне снится такой сон, и всегда обрывается на том же месте. Открываю глаза и всё, я проснулась и всё исчезло. Что же это такое?
Возмущённо спрашивает себя Маша. И продолжает уже без возмущения, а с какой-то надеждой в сердце, которое ещё трепещет в груди от испытанного чувственного поцелуя во сне. И теперь возникло какое-то разочарование.

И эти поцелуи. Ох! Но, хоть во сне испытать поцелуй.
Как же это приятно, оказывается! Умм! На яву ни одного ещё не было, зато во сне часто происходит. Уммм! Ооохх! Гормоны, что ли играют?
Маша вздохнула и продолжила.
Маринка вон уж, снова сменила партнёра, а я ещё ни разу не целовалась. Да мне, собственно и некогда, совсем некогда заниматься такими пустяками. Изучения тайн мозга меня больше притягивают. Там вся вселенная. Но, как в поцелуях приятно-то! А!? Хоть во сне ощутить. Ладно, что уж там!
Успокаивая себя, произнесла Маша, поднимаясь с кровати.
Будильник пропел, пора вставать. Вот, что это было? Кто ты? Тебя я не знаю, но чувствую, наша любовь впереди. На самом деле, что это, к чему этот сон? Подсказка? Какая подсказка? Что она может подсказать? И что же будет? Хорошее, или нет? Может, мне не следует ехать? Накануне поездки приснился этот сон. Дааа, задача.
Но, кто меня будет спрашивать? Ехать или не ехать, когда всё уже обозначено и прописано. Поезжай Машуня, так тебе прописано и в приказном порядке. Возможно, и прописано, но мне всё же нужно научиться прислушиваться и к подсказкам вселенной. Да, да, пора. Пора уметь читать подсказки.
Знаю, что пора, но как этому научиться? Но сейчас мне не до того, нет совсем времени над этим сном задуматься, мне ещё всё успеть надо, скоро такси прибудет.

Говорила Маша, разминая и взбадривая тело несложной зарядкой, и на выдохе она произнесла.
Хоть и говорят, наша Земля является колыбелью человечества, а значит верно, но нельзя человеку находиться вечно в колыбели. Вот и я так же. Тоже находилась в тётиной колыбели, а долго продолжаться это не может. Для меня колыбель разрушилась и я вылетела из неё. Не таким манером хотелось вылетать из неё и не так резко. Но, что случилось, то и случилось. Повидимо вселенная посчитала, что я достаточно уже самостоятельная. И как научиться читать подсказки? Но я, всё равно справлюсь. Справлюсь, иначе и быть не может. Справлюсь! Произнесла Маша и быстро прошла в ванную. 

Было ещё раннее утро, в городе не всегда видишь восход солнца, и повидимо оно уже взошло, но в Машино окно оно ещё не светило. А раньше, каждый раз просыпаясь, она видела солнце в своём окне. Милый дядя Виктор специально её поселил в этой комнате, чтобы маленькая Машенька радовалась солнышку и жизни. А сейчас его лучи ещё не заглядывали в её окно, было слишком рано. Но будильник прозвенел, а значит пора, время наступило.
Маша, ещё с вечера заказала такси на пять утра. Зачем?
Она и сама не знала, зачем так рано. Посчитала, что дорога займёт много времени. Да и там, на месте, предстоит большая работа.
Объёмная сумка и сумочка, ключи, документы, еда на несколько дней, одежда, комплект постельного белья, были приготовлены с вечера, и она успела сходить в душ, привести себя в порядок, выпить кофе, как телефон тренькнул сообщением о прибытии такси. И вот она уже едет. Куда? А она не знает.

Нет, адрес, конечно, она знает. Но, что там под тем адресом зашифровано то, куда она едет? Неизвестно. По фотографиям видно, там ещё хуже, чем неизвестность. Так ей на первый взгляд кажется, и не только  на первый, а на все последующие взгляды, знает, в неизвестность. А возможно и впрямь едет в неизвестность.

– Вот, что меня там ждёт? Естественно, неизвестность. И знать бы, какая неизвестность. Добрая или нет? Может и вовсе, страшная да ужасная? Как узнать? Если судить по фотографиям, то ничего хорошее там меня не ждёт. судя по фотографиям, точно, ничего хорошего. И как мне там прожить целый год? Разве возможно прожить в таких-то трущобах?
Раньше тётя рассказывала о хорошем доме, добротном большом доме, построенном не просто на века, а на тысячелетие. И обещала его показать, обещала провести с ней в этом доме всё лето, в том тихом месте, считай, что на краю земли, на берегу озера в полной глуши, почти в лесу. В то время, во время тётиного рассказа она радовалась такому отдыху вдали от города. Размечталась?
Спросила Маша себя.
И что получится из этой поездки? Не знает. Не знает она, что и думать. Но не поехать она не могла. Права такого не имела. Наказ, завет. Последняя воля тёти и дяди, ещё и дедушки. И сон ещё этот. Для чего он приснился мне перед дорогой? Что это всё означает? Нда!
Вопросов у меня много, а ответа нет. Но я обязательно справлюсь со всеми трудностями. Всё же я человек, хоть и выросла в тепличных условиях, уверена справлюсь.
Я справлюсь!
Дорога бесконечными километрами ложилась под колёса.
Так думала Маша, ей всегда нравились спонтанные поездки. Но одна она ездила всегда только в пределах города, на общественном транспорте. А вот с тётей и её мужем, добрым дядей Виктором всегда любила ездить в любые края, как и для отдыха, так и просто посмотреть красивые места, музеи и прочее, пока дядя занимается своими руководящими и проверочными делами, а они с тётей развлекаются.

А пока едут, сидишь себе на заднем сиденье, вставишь в уши наушники и слушаешь музыку. Наслаждаешься свободой или пейзажем за окном, и ни на кого не обращаешь внимания, пока на тебя не обратят внимание, но это случалось редко, обычно в поездке по трассе тетя и её муж всегда были заняты разговором между собой о предстоящих делах. Что-то обсуждали, обменивались мнениями. Машу же, они отвлекали от её музыки или сказок, в раннем детстве, что звучали в наушниках, только по надобности. Как всегда дядя Виктор говорил,

«Оленька, не тревожь Машеньку, у каждого человека должна быть свобода выбора. Кто-то о делах взрослых говорит, а кто-то просто слушает музыку и наслаждается поездкой и обзором местности».
Вот Маша и была какое-то время занята только собой и музыкой или сказками. Сказки это в период детства. Маша слегка улыбнулась, и смахнула непрошенные слёзы, что скатились при воспоминании тёти и дяди.

А в этой поездке воспоминания лезли в мысли тёмными тенями, и никак не получалось их отогнать. Особенно, прочь отогнать бы, ту мистику, которую  если уж не разгадать её, то хоть удалить из мыслей, то, что с дядей и тётей случилось в последней поездке.
И вот то, что случилось, никак в Машиной голове не укладывается.
В последнюю поездку они не взяли Машу с собой, посчитали, что Маше надо заниматься, у Маши была зимняя сессия. Оставалось сдать два экзамена, тётя так и сказала.
«Отдых мы отложим, ведь у тебя, Машуня, остались всего два экзамена. Ни о чём не волнуйся, готовься и сдавай, а к последнему экзамену мы вернёмся и поедем вместе отдыхать. Проведём каникулы твои в горах. Отметим твой день рождение. Тебя ждут удивительные сюрпризы».
Маша привыкла к их частым отлучкам, понимала и знала, дела не сделаются сами, и как говорил дядя, за всем надо следить вовремя. А дело у дяди было большое и в разных концах страны и даже заграницей.

В день последнего экзамена, Маша с радостным ощущением, закрыв всю сессию на отлично, ждала домой тётю и дядю, приготовила праздничный ужин.
Они должны были вернуться с минуты на минуту, думала Маша, ведь они звонили уже на подъезде к городу.
Но она не дождалась их в тот вечер и телефон молчал. Их не стало. Не стало их в ту минуту, когда она уже накрывала стол, чтобы отметить и их приезд, и свою отлично сдавшую сессию. Она включила телевизор, а там новости, и прямой эфир, какой-то то ли любитель, то ли корреспондент был, но этот репортаж, этот случай сразу с первых минут попал в новости.
И это перевернуло всю её жизнь.

С одной стороны, очень опечалилась, что тёти Ольги и дяди Виктора не стало рядом с ней, на этом свете. Это был удар в самое её сердце. У неё никого не осталось. И никого рядом с ней не будет, ни одной родной души, и никто ей теперь не скажет ласковых слов, не услышит их голоса. И никто её больше не будет любить. И кого ей теперь любить? И как сохранить в сердце любовь? Как не потерять себя в таком горе?
С ними жилось ей превосходно, даже лучше, чем с родителями. А как ей жилось с родителями, она и не помнит. Даже, как они выглядят, не помнит, так образы их были нечёткими, размытым, словно акварельный рисунок.
Скорее, даже не образ мамы и папы, а всего лишь помнит какие-то тактильные ощущения. И фотографии не помогают воспроизвести их настоящий образ. Почему-то у неё образ отца смещался и заменялся образом дядя Саши, который был другом и адвокатом дяди Виктора.

И родительскую любовь не помнит, очень слабо вспоминается, просто чувствовала, там было счастье, а какое, не знает. Просто чувствует тепло в груди при воспоминании о них, о родителях. Мелькает в памяти, как она сидит на плече у отца, и только лишь ощущения, и как крепкие руки её подбрасывают вверх, а она маленькая летит и у неё дух захватывает, и она слышит свой крик. «Ещё, папа!»

Когда осталась с дядей с младшим папиным братом, там не было любви. Там всё было захвачено чужими. И её комната, и комната родителей и все её игрушки быстро стали чужими, там был мрак и ненависть. Её ненавидели. Этой ненавистью выжжено всё.

– И в чём я виновата была, что так они меня ненавидели? И до сих пор ненавидят. Может мне не стоило рождаться? Но раз я родилась, значит так заложено вселенной, Разумом, Предками, Родом и, как говорил дядя Виктор, мной, моей душой.
Всё возможно. Возможно и так.
Прошептала Маша, и посмотрела в окно, на простиравшую зелёную равнину поросшими луговыми цветами, слёзы снова потекли у неё по щекам.
И лишь когда её забрала к себе тётя Оля, папина сестра, вот тогда и воспряла любовь. Тётя Оля и её муж, дядя Виктор заменили ей родителей. Как бы ни был занят дядя, но если Маша подошла, он всегда обратит на неё внимание и ласковым голосом скажет:

«Я слушаю тебя внимательно, Машенька. Какая заноза хочет пролезть в твоё трепетное сердечко? Что хочешь поведать мне или спросить?»

Такую ласку она ощущала ещё от друзей дяди Виктора. И пока она была маленькой, её тоже они носили и на плечах, и подкидывали вверх, а её маленькое сердечко радостно замирало в восторге. 
«Я лечу, я самолёт! Кричала маленькая Маша.
Летим, моя принцесса».
Отвечал ей обычно тот, кто подкидывал её вверх, или дядя Виктор или дядя Саша. Для всех она была принцессой.
А дядя Саша, как ей казалось, напоминал её отца.
Почему его образ она видела на фотографии вместо своего отца. Она часто смотрела на фотографию родителей, где они лучисто улыбались. И ей казалось, дядя Саша точно так же улыбался, как и её отец и сравнивала глаза, брови. И всё больше и больше убеждалась, что дядя Саша не просто друг тёти и дяди. Он стал ей роднее. Она всегда его ждала и радостно встречала, когда он приходил в гости. Не меньше его она любила и дядю Виктора, и ещё дядю Андрея, тоже друга своих опекунов.

И вот, случайно или не случайно, они попали в какую-то передрягу. На обратном пути домой, их машину обстреляли на глазах ДПС. Попали в машину пули, или нет, никто не знает так, как она исчезла. А вот инспекторам ДПС досталось, но говорят, остались живыми. А дядина машина, как рассказывали свидетели, перевернулась в воздухе и исчезла. Исчезла на глазах у многочисленных  автомобилистов, что были в этот миг в этой части дороги. Исчезла, как будто бы её и не было никогда. Растворилась.

Все свидетели этого происшествия и сотрудники ДПС остались живы, но, как говорили в полиции, кроме сотрудников ДПС, пострадавшие ещё были.
И все были изумлены исчезновением машины, она словно растворилась, и даже те, кто стреляли, от удивления оставались на месте. И сами изумлялись, почему они не скрылись с места преступления и свободно дали себя арестовать.
Так погибла или пропала, исчезла единственная родственница, которая была ей всегда рада и воспитывала её с шести лет. Ушла туда, где и её родители, оставив племянницу на растерзание другим родственникам. И хорошо, она теперь взрослая, и может за себя постоять и дать отпор. Может и в нос дать, а то и, что-нибудь и серьёзнее, например, с одного удара на лопатки уложить. Не зря же её обучал дядя Виктор разным приёмам обороны, великого боя и ещё на мечах учил сражаться.
Да, да, что-что, а на мечах она сносно могла сражаться. Училась под вопли тётушки. Та кричала на мужа, и дядю Сашу, он тоже занимался с Машей, когда у дяди Виктора не было времени. А тётя кричала на них.

«Родите себе сына и учите его сражаться, а девочку не троньте. Девочка нежное существо. А вы из неё делаете монстра».
Особенно доставалось от тёти дяде Виктору.
Дядя смеялся, но продолжал её учить в свободное время. Маше очень нравилось заниматься этим, и борьбой, и фехтованию на мечах. Тяжеловато, но зато здорово! А когда у дяди не было время, и чтобы навыки у Маши не ослабли, с нею занимался его друг, дядя Саша. И часто говорил,

– Тебе, Машуня, это пригодится в жизни. Сила духа твоего закалится.
– А зачем? Спрашивала она, ловко отбивая удар. Я буду, как папа врачом. Мне мозги интереснее изучать.
– Будешь, обязательно будешь, и станешь знаменитым врачом, знаменитым нейрохирургом.
– Нет, не только нейрохирургом, а ещё и....
– Будешь, будешь. Смеялся дядя Саша. Обязательно будешь и пойдёшь ещё дальше, но эти навыки борьбы сделают твою жизнь более яркой. Сила духа и врачу нужна. Жизнь не всегда оборачивается красивыми реалиями, а у тебя она будет длинной и яркой.

Говорил и смеялся дядя Саша. В это время ей ещё больше казался, что он её отец. Вот только она в смятении не могла осознать, почему ей так казалось.

– А теперь занятия пришлось прекратить. Разочарованно вздохнула Маша. Не до этого теперь. Вот и экзамены сдала, каникулы наступили, и провести мне их надо в неизвестности. А жаль! Но может ещё и возобновятся. Да, где же и когда же возобновятся?
Я буду в дремучей местности жить, а дядя Саша в городе. Может, в новом учебном году и возобновим тренировки. Отпор-то я могу дать, как однажды хороший нокаут устроила дядиному брату, который в первый же вечер, как о катастрофе объявили по телевизору, примчался в нашу квартиру и требовал, чтобы я его впустила. Но, я его видела впервые, он раньше никогда не был в нашем доме, и я не знала о его существовании. Дядя Виктор почему-то никого не принимал в доме, ни по работе, и ни каких родственников. Только в рабочем кабинете в своём офисе.
Всегда говорил,
«Кого я хочу видеть в своем доме, тех приглашаю, а всех остальных только в рабочем порядке. Так как они лишь только просят. А мой дом должен быть чистым и не слышать грязных разговоров и жалоб на свою жизнь, которую они сами строят такую, какую заслуживают».

А тот момент мне, честно говоря, не хотелось ни с кем видеться. Чем они мне бы помогли? Ни чем. Ему хотелось быстрее всё захапать. А мне ни ругаться, ни спорить и уж тем более драться в тот миг не хотелось, мне было так больно. Света милого в глазах не видно мне было, а тут он требовал. Да ещё он так нахально лез в квартиру и называл меня какой-то приблудой, да толкал меня.
Вот такая благодарность и уважение были у него брату, скорее завладеть имуществом, что я едва не упала, ну и вскипело во мне. И это ещё хорошо, вовремя дядя Саша и дядя Андрей, а то бы и знаю, что уж было бы. Конечно, после его нокаута я успела закрыть и заблокировать дверь, но в тот миг, как этот дядька валялся на площадке, на меня навалилась какая-то апатия, что пошевелиться не могла, но какой-то внутренний голос, или ещё что-то прозвучало в моей голове.
«Быстро в квартиру и заблокируй дверь».
Что я и сделала.

Апатия, апатией и горе горем, но глубоко в сердце прыгала радость, что я не смогла поехать и осталась живой. Вот в тот миг мне никого не хотелось видеть, даже дядю Сашу и дядю Андрея, но они пришли.
Пришли, но не навязывали мне свои уговоры, дали мне выплакаться. Даже говорили,

– Покричи Машенька, легче будет. а потом сказали. Жизнь продолжается, Машенька.

Долго и горько плакала Маша, и продолжала жить. Возвращалась из института домой, готовила себе что-нибудь простое - бутерброд, яичницу. Потом садилась за учебники, конспекты, читала медицинские статьи в книгах или журналах. Училась дальше и готовилась к экзаменам. А иногда, когда все дела были сделаны, а порой и нет, а просто было ей невыносимо одиноко, она садилась на пол, прислонялась к холодной стене и плакала. Плакала и плакала от одиночества. Но потом дядя Саша вывел её из такого состояния, занялся с нею снова тренировками и часто повторял ей слова, сказанные дядей Виктором. И дядя Саша ей часто повторял.

«Надо жить. Жить и улыбаться жизни. Ты помнишь, Машенька? Как всегда тебя учил твой дядя Виктор. Наперекор невзгодам, жить и улыбаться».

– И я жила, училась жить одна, и поняла почему так происходит. Просто люди уходят, потому что их путь сворачивает в другую сторону.

А на восьмое марта пришли в гости оба и дядя Саша, и дядя Андрей,  со своими подарками и цветами и поздравлениями. Маша вспомнила это и улыбнулась, как она стала возмущаться.
– Какой праздник? Вы что? Тёти и дяди нет, а я праздновать? Это некрасиво получается, даже скверно. Возмущалась Маша, но дядя Саша сказал ей.
– Ах, Машуня, ты так молода, ты должна радоваться, а не плакать. И чтобы ты, Машенька, запомнила, скажу. Праздники нужны не для красоты. А чтобы жить. И для тебя подарки принесли, чтобы порадовать тебя, чтобы сердечко отошло от горя, и получило дар. Дар жизни живой. Виктора и Ольгу мы помним, и всегда будем помнить, хорошие люди, но жизнь продолжается.

Да. Жизнь продолжается. Думает Маша, прислонившись головой к стеклу такси. Хороший человек был. Любил и тётушку, и меня, как свою дочь. Что и говорить, я выросла в любящей семье, любили меня словно я родная дочь. Я любимая и дочка, и племянница, и выросла в любви и заботе. Они мне обеспечили безбедное детство и хороший старт в новую жизнь. Вот только кроме основного завещания было и то, что я должна прожить в деревне, в поместье деда. Хотя основное ещё не зачитывали, как говорил дядя Андрей, и как на него не наседали родственники, он им отвечал.
«Всему своё время, свой срок. Такое распоряжение Виктора Сергеевича. И оно касается всех. А зачитывание письма, не для всех. Имейте то, что имеете».

Что уж будет там для меня, избалованной всеми удобствами и прочими благами.
Да, да, меня баловали, что же отвергать, чего до шести лет не наблюдалось даже с родителями, не говоря уж о папином брате. А тётя Оля и дядя Виктор совсем другие люди. И они мне дали всё. Да. Баловали. И так же баловали меня и дядя Саша, и дядя Андрей, но избалованной я не была. Баловства во мне не было. Некогда мне было быть избалованной, как многие мажорики, хоть мужского, хоть женского рода. У меня учёба, занятия борьбой и тренировки на мечах, и ещё книги. Книги я очень люблю. У меня по правде, очень редко были свободные минуты. Если только Маринка меня всё же вытащит куда-нибудь прогуляться. И то, только днём. В кафе сходить или на выставку какую-нибудь.
Я оправдываюсь? Что это со мной? Но перед кем?
Да ни перед кем, перед собой. Надо мне больше не думать об этом. Всё в прошлом. Прошлое прошло, а будущее ещё только наступает, а пока ещё настоящее. И что там меня ждёт? И что думать. Приеду и увижу.
Тихо, почти мысленно прошептала Маша.

И в данный момент, Маша упорно отталкивала воспоминания, смахнула слёзы и старалась думать о новой жизни, что там впереди её ждёт, и смотреть в окно такси, на живописную местность, мимо которой проезжали. Утро было ранее, и дорога была свободная, встречных машин почти не было, и их никто не обгонял. Бесчисленные километры, как она предполагала, оказались лишь всего-то шестьюдесятью километрами. И с трассы повернули по указателю, вскоре уже въезжали в село под названием «Зелёная долина». Село было довольно большое и красивое, своё название оправдывал. Много зелени и цветов, но указанный адрес не находился.

Навигатор точно привёл их в это село, остановились на въезде в центр села и теперь водитель вводил адрес, который диктовала Маша, название улицы Конечная, а номер дома, так там вообще, какие-то нестыковки, написано было в документах, «конечное». Поехали дальше, и уже проехали всё село, а навигатор по спутниковой карте указывал дальше.

– Куда дальше? Спросил шофёр такси. Там поле и лес.
– Не знаю. Я здесь была очень давно. В детстве, и из всего того, что я помню, только одно. Помню, там лес и озеро было, этот дом был рядом, почти в лесу и на берегу озера.
Водитель хмыкнул, произнёс, – Дааа!
Что-то нажал на приборе и поехал. Село закончилось, но через некоторое расстояние, проехав лесопосадку, снова показались дома, а в стороне виднелся лес. Вот туда-то и свернул водитель такси. Проехали несколько улиц, водитель произнёс.
– Глушь какая. Вы к кому едите? Вас хоть там ждут? 
– Нет. Никто меня не ждёт. Те, кому можно было меня ждать, так их нет уж давно. Еду получать наследство.

Такси остановилось по указанному адресу. Улица, где было расположена её собственность, даже улицей не назовёшь. Одинокий дом, в диких зарослях, и был в запущении, как и вся улица, за исключением вначале квартала, где стоял ещё один дом. Маша помнила, там жили хорошие люди, это она помнила и ещё помнила, что её дразнили тамошние мальчишки, кажется, они были внуками тех жильцов. Вспомнив о неизвестных мальчишках, к горлу подкатил какой-то ком неприятности. А что это, она не знает. Не помнит.
Помнит лишь только дразнилку, «рёва зарёва», и ни какие лица даже и не мелькают у неё в мыслях. Ни один образ не проявился в мыслях. Даже владельца дома, который она получила в наследство, и по рассказам тёти знала, что он её родной дедушка, но вспомнить не смогла. Почему? Сама не знает.

А помнить ведь должна, шесть лет ей было на то время. Но, что-то детское далёкое закрывает. То ли страх, то ли горечь потери.
Но дом соседей был далеко от дома Машиного наследства, метров триста было, как не больше. И ещё было удивительно, что до Машиного дома, была дорога. Асфальт не асфальт, но что-то твёрдое было, поросшей травой. И ещё вся трава, бурьян, были скошены, но ещё оставались лежать на месте, и это издавало пряный аромат скошенной травы, нагретой утренним солнцем. На траве ещё блестели капельки росы, и пряный аромат усиливался.
А вот, кто косил? Неизвестно.
Так же и до калитки был освобождённый простор от травы и бурьяна. Трава, среди которой был высокий бурьян, лежала у ног мягким ковром. А вот знакомая с детства калитка, была в зарослях. Заросли были по ту сторону калитки. Со стороны улицы было всё скошено.

– Этот адрес? Спросил водитель.
– Да этот. Это дедушкин дом.
– Что-то не похоже на жилое помещение. Вы уверены, девушка? Там дикие заросли еле виднеется, что там внутри. Вон дом виднеется и он вот, вот рухнет. Вы посмотрите, крыша просела, такое впечатление, что сквозь дом проросли деревья. Здесь всё выглядит, как пережиток многих веков. Здесь невозможно жить. Вам так не кажется? Не боитесь?
Произнёс водитель.
Он вышел из машины и открыл багажник и смотрел на дом, что виднелся среди зарослей, качал головой, что-то говорил еле слышно, охал, ахал. Говорил, как молодёжь не зная броду, опрометчиво лезет в воду, что здесь, в этой дикости погибнуть можно. И снова спросил.

– Девочка, ты уверена?  Маша, выходя из машины, ответила.
– Да, уверена. Я калитку узнала и лес с этой стороны, а с другой, озеро. Всё так, как вспоминается мне с детства.
– Вот именно, лес кругом. Там поди и звери дикие водятся. Вы посмотрите, какой большой лес.
– Да, вижу. Леса стало ещё больше. В моём детстве было не так.
– Так может, это не тот адрес.
– Маша огляделась, вздохнула и с горечью ответила.
– Нет, адрес этот. Просто прошло очень много лет, поэтому так изменилось. Здесь очень давно никто не жил. А мне теперь придётся.
– Нда! Испытание бедностью вам прививают?
– Не знаю, что прививают. Но так получилось.
– Судя по тому адресу, откуда я вас забрал, дома там элитные. В тех домах обычному человеку не купить квартиру. А здесь? Здесь развалины. Зачем вы оттуда уехали?
– Но, что сироте жаловаться? Видно нарушился баланс, и тонкая материя тоже нарушилась так, как удача отвернулась от меня. Да, всё так. Всё у меня было и как бы теперь и не было, и ничего нет. Та квартира мне не принадлежит. По завещанию она принадлежит другому человеку. Нравиться мне или нет, это уже не важно. Никого это не интересует. Вот это получила и то ладно.
– Ну, смотрите, а то может, назад? Даже мне вас здесь оставлять, как-то боязно. У вас есть другое жильё?
– Нет, нет. Мне назад хода нет. Мне надо всё осмотреть и принять. Да и нет другого жилья, а общежитие будет только, когда учебный год начнётся.
– Воля ваша, девушка. Значит – остаётесь? Я бы свою дочь не пустил сюда.
– Да, да, остаюсь. У меня никого не осталось, чтобы не пускать меня в такую глушь. И другого выбора у меня пока нет. Уехать я всегда успею. Только куда? Вот возьмите оплату. 
Маша, расплатилась, а таксист вытащил из багажника её объёмную сумку, в которую она собрала самое необходимое на три дня, как она думала и объявила родственникам, приедет через три дня. Поблагодарила и взяла сумку в руки, шагнула к калитке. Остановилась, не доходя до калитки, посмотрела в сторону, куда уехало такси, и на виднеющееся вдали село, прошептала.

– Село, что проезжали довольно большое, и не похоже на вымирающее, оно красивое. Ну, а здесь богом забытый уголок.
Маша, подавила вздох, смотрела вслед такси, которое виднелось уже вдали, в самом конце, возле поворота, откуда они прибыли. Она заволновалась, и почувствовала, как внутри неё, в районе солнечного сплетения, разливается липкий, тошный холод, её передёрнуло, но она строго сказала себе.
– Но, но, Машка! Не развивай ипохондрию. Не стоит, Маша, не стоит. Ещё всё под контролем. Хуже, чем сейчас, думаю, не будет. И нечего притягивать соматические болезни. Я здорова и психически, и физически. И я справлюсь.
Посмотрела на лес, который был так близко. В детстве ей казалось, был дальше, а сейчас чуть ли не окружает этот дом и озеро. Казалось дом и озеро теперь в лесу, повернула взор на калитку и прошептала.

– Что тут думать, прошло столько лет. Ну, вот я и приехала посмотреть своё наследство, свою собственность, неисчислимое богатство, как когда-то уверяла тётя. Она говорила,
«Придёт время, моя дорогая, ты получишь своё богатство».
Да, уж! Богатство! Богатство в кавычках, конечно. Посмотрим наследство от тёти или дедушки. Если разобраться, то оно моё по праву рождения. Да и квартира в центре города тоже мне по праву должна была отойти. Но, что спорить? Пусть будет так, как есть. Зато дом этот мой и пусть развалины, но никто не сможет у меня его отобрать, он уже был оформлен на моё имя и давно. Старенький уж очень, хоть бы не разрушился, постоял бы ещё до более благоприятных времён для меня, а то мне негде будет жить. И как в нём жить?
Тихо произнесла Маша.
Она вздохнула, какая-то тень пробежала возле неё, она оглянулась, но никого не увидела. Вихрем закружил небольшой ветерок вокруг её головы, покружил несколько секунд и стих. Маше тревожно стало, сердце забилось, она стояла и раздумывала, заходить или нет.

Ну, а куда деваться? Войти надо и принять всё. Может, я найду там хоть одну комнатку более подходящей для жилья. Ничего, вымою, очищу, поживу до сентября, а там общежитие будет. Вот только куда я свои вещи дену и библиотеку дядину? Может, дядя Саша найдёт, где разместить. Может, всё же разрешать купить хоть комнату, чтобы вещи хоть туда перевезти, а я уж ладно здесь побуду лето, да с осени в общежитии.
Она оглянулась, посмотрела на лес.
Кругом лес, как он уже разросся, даже озеро огибает и вплотную подступал к воде и дому совсем близко стал. Сквозь забор даже прорастает вон с той стороны. Раньше так не было. Что говорить, время идёт, всё движется, всё растёт.
Маше стало неуютно. Она снова вздохнула и прошептала.
Видно обширные владения, и намного больше, чем деревенские участки, что проезжали мимо. И как я справлюсь с таким бурьяном? 

Была когда-то раньше здесь, в раннем детстве, но ничего почти не помню, очень смутно, но, кажется, здесь было красиво. Были дорожки, красивые клумбы, скамейки, качели, беседка, сад. Вот это вспоминается. А сейчас? Сейчас заросли, прямо так просто, настоящие джунгли и зарослей кустов, колючек и крапивы. Ох, светочи вселенские, помогите мне это пережить и весь хлам устранить. Есть же у меня там кто-то, чтобы помогать мне. Должно быть. Как и у всех людей.
Она стояла неподвижно, лишь поворачивала голову, смотрела то на дом, то на лес, вспоминала, как тётя рассказывала, что это родовый дом Прозоровых, и даже хотела привезти её после экзаменов в это село, показать, помочь освоить всё, прожить с ней лето. Обещала прекрасный отдых в этой глуши, показать красивое село, но так и не успела.
А что это за село и так ли это, родовый дом? Маша ничего не помнит.
Так, обрывочные воспоминания и те смутные. То ли во сне это снилось, то ли на самом деле происходило такое. Помнит, но смутно, как однажды, в детстве, провела здесь лето после похорон родителей, тетя оставляла её на всё лето. Помнит, что было шумно и много ругани и споров, какие-то люди, что-то требовали. Но её оберегала женщина, что с ней была. Женщина, которая ухаживала за домом и присматривала за Машей. Саму женщину не помнит, только знает, что была женщина, помнит её ласковые руки. В конце лета её забрали, так как надо было идти в школу, в первый класс.

Что смотреть, да вспоминать, надо войти.
И она, взяв сумку, шагнула к калитке, остановилась, да так и осталась стоять, в сердце снова почувствовала тревожность неизвестности.
Маша стояла возле калитки и смотрела на дом, пытаясь рассмотреть сквозь густые заросли какого-то кустарника. Сплошь росли густые кусты акации и другие виды кустарников. Были даже цветущие.
Вид с улицы показывал, всё так, как и есть на фотографиях, которые были прикреплены, вместе с ключами ко всему пакету бумаг. Подошла ближе к забору, рассматривала то, что было за забором. И прошептала.

– Ну, здравствуй дом, моё наследство, моё богатство. А вот во дворе никто не навел порядок. Она вздохнула и продолжила.
А кому здесь наводить? Как мне со всем этим справляться? Запущено всё, но аромат оттуда приятный. Что за цветы пахнут так приятно?
Подошла ещё ближе, вплотную к забору, поставила сумку и, приподнявшись на носочки, старалась заглянуть за забор. Рукой держалась за штакетину, а другой старалась раздвинуть кусты. Вдали увидела деревья. Огромный дуб, ещё какие-то деревья и дом. Внезапно налетел холодный порыв ветра, и трава что росла во дворе, прижалась к земле. С дерева взлетела какая-то птица, полетела к калитке, но не долетела, изменила курс своего полёта в сторону леса, издала звук не похожий ни на стрекот и не клекот и не на карканье, а что-то среднее между этим.

– Карррасткарс. Услышала Маша и от этого слова она поёжилась, проводила взором птицу и тихо произнесла.
– Вот и поздоровались. Порыв ветра исчез, как и не было, а Маша спросила.
Это, что за птица, вроде похожа на чёрного ворона.
Ответа она не получила и она убрала руки с забора, чуть отступила от калитки, достала из сумочки конверт с фотографиями, вытащила, чтобы сравнить. Смотрела и сравнивала, всё было действительно так, как на фотографиях. Даже птица была запечатлена на берёзе.
Вроде бы, как ворон. Ну, точно ворон. Подумала Маша. И спросила.
А ворон живёт с людьми?
Хотя какие здесь люди? Глухое место. Лес кругом, а по двору бродит шалый ветер, а я иду тебе навстречу, дом мой. И я пришла к тебе не в гости, а жить. Знакома с детства я с тобой. Возможно, я тебя любила, не помню. Извини. Как вспомню, то любовь и память сберегу. Здесь чистый берег, мой приют, меня собою обними, мой отчий дом, здесь моя матушка жила и её отец, мой дедушка. Прозоровы мы. Хотя сейчас фамилия моя другая, а всё равно, хоть Ясенева я, но Прозоровой Марией тоже зовусь.
Маша замолчала и стояла, удивляясь своим словам, тем, что только сейчас произнесла. Как будто и не она говорила.

–  Странно всё это. Здесь, как будто другая планета. Прям, так угасающая. Или уже угасшая. Произнесла она, тяжко вздохнула и услышала. 
–  Это тебе, что ль достались графские развалины?
Вздрогнув от неожиданности, оглянулась, увидела старичка. Как он подошёл к ней она и не услышала. Испуг неожиданности ещё пробегал волной внутри неё, перед собой она увидела бодренького старичка, хотя старичком его не назовёшь, вроде и старик, но выглядел прилично моложаво. Не согнутый и не так уж морщинистый, и посмотрев ему в глаза, Маша перестала его считать просто старичком. Человек с таким огнём внутри старичком уже не являлся. Глаза его горели жизнью молодости, в них плавала смешинка. И она спросила.
– Вы кто?
– Сосед твой, с левой стороны.
– С левой стороны? Да? Хм. Нда. Так с правой-то стороны только лес, да озеро. А с левой стороны всего один дом и тот далеко, за километр, наверное. Как вы здесь живёте в такой глуши?
– Хорошо живём. Это только наша улочка в эту сторону стала малюсеньким закоулочком. А туда дальше, выше, за моим позьмом через вон ту улицу, с которой ты, повернув, въехала на нашу улицу, там много домов и все жилые. Народу не счесть. Правда население сборное, живут и местные, и дачники. Так, что здесь жизнь процветает. А здесь тебе вся территория досталось. И есть интернет и проведённый, и кому какой хочется, тарелки почти на каждом доме висят. И магазинчик имеется, ну, а что получше потребуется, то это в центр села надо идти или ехать.

– А зачем мне столько земельной территории?
– Ну, так эдак, как Лексеич распорядился, так, стало быть, и осталось. Этож его вся территория была. Ну, так эдак, знакомиться-то снова будем? Леонтий я, дед Леонтий. Помнишь?
Маша покачала головой в знак отрицания и ещё ответила.
– Нет, не помню. Я здесь ничего не помню.
– А я так, тебя помню, очень хорошо помню и сразу признал, хоть последний раз тебя видел малюснёй. А всё едино, я помню. Помню тебя, на мать свою похожей стала. Такая же красавица. И на Лексеича тоже. Глаза его, такие же огромные, и синь голубого неба, как у тебя. Ты тогда совсем малышнёй была, с тёткой Ольгой своей приезжала. Ты всё лето жила здесь, пока Ольга делами занималась, с тобой Степанида, совсем дальняя родственница Лексеича, нянькой для тебя была. Лексеич нанимал, присматривала та за тобой. После, как тебя забрали, Лексеич часто тебя вспоминал. Всё горевал о тебе, горевал, что не отдали тебя ему на воспитание. Власти уж больно строгие были у нас. Всё говорили, возраст не позволяет. А какой возраст, он здоровее был, чем члены опеки, что приезжали. Так этого мало было, так ещё встряла Ольга и завредничала. Всё твердила, чему ты сможешь здесь научиться. А там ещё другие родственники свою роль сыграли.

– Нет, вас я не помню. Совсем никого не помню. Помню, я в детстве была здесь, это помню, но очень смутно. Помню, кто-то жил со мной, но кто, не знаю. Только знаю, это был наш дом, дедушки моего по маминой линии. Тетя Оля, папина сестра совсем недавно мне обо всём рассказала.
– Да знаем и помним мы. И Ольгу, и Лексеича, помним. Хороший был человек. А ты была хоть и очень уж маленькой, но такой гордячкой, ни с кем знаться не хотела, только и знала, как плакать. Плакала ты по поводу и без повода. В общем, рёва была, но уж больно гордячка. Спрячешься, где-нибудь в уголке и ревёшь.
Произнёс дед Леонтий с едва заметной насмешкой, где подчеркнул слово «гордячка». Маша стеснительно улыбнулась, произнесла.
–  Я не помню свою жизнь здесь. Тётя совсем недавно мне рассказала об этом доме. Почти перед смертью. И что дедушка оформил владение этого дома на меня, а тётя все бумаги хранила у нотариуса. Вот теперь я получила.
– Эт, чёж, Ольга померла? Ах, так эдак, как же так? Красивая женщина была, ох и красива, царства ей небесного. Помню её, помню. Как счас, будто перед мной вот стоит, вижу её такой красавицей.
– Помните? Вы многое, наверное, помните, а я почти ничего не помню. Вы мне расскажите?
– Ну, не велика потеря, не помнить. И что рассказывать? Познакомишься вот снова с домом. А там глядишь и вспомнишь. Родные стены помогают. Ты же здесь родилась, это уж потом в город уехали. Ты же Машка?
– Да, я Маша.
– Я и говорю, Машка букашка, малявка. Малявкой ты такая тихонькая была, постоянно плакала. Тебя ещё мои ребятки правнуки дразнили так.
«Машка букашка, плакса-вакса, рёва зарёва».

– Ааа, вот, рёва зарёва, помню. Улыбнулась Маша. Это я помню, но только слова эти помню, а вот кто дразнил, не помню. И я действительно плакала почти постоянно, это я тоже помню, пока меня не забрала тётя Оля к себе. Вот у неё я хорошо жила.
– Так эдак, я и говорю, вспомнишь ещё. А за что тебя букашкой прозвали? Не помнишь?
– Нет, не помню. Правда, совсем не помню, только неприятно мне вот стало, как будто, что-то прорывается, но никак. Вроде бы по возрасту должна бы помнить, но не помню. Почему-то этот период у меня стёрся из памяти. В памяти моей осталось малое количества воспоминаний из детства, только то основном, как я жила уже у тёти Оли, да черные дни у дяди, папиного брата.
– Не горюй, всё вспомнишь. Вспомнишь и то, как Сергунька, правнук мой тебе подарок сделал.
– Подарок? Не помню. Какой?
– Это ещё при живых твоих родителях было. Приезжали вы зимой, на санках ребята мои тебя катали. Помнишь? Тогда ты не совсем рёва была, лишь плакала иногда.
– Нет. Не помню. Помню, снег мне в рот попал. До сих пор ощущаю холод во рту, какой-то безвкусный.
– А какой же снег может быть? С тихим смехом произнёс дед Леонтий.
– Да, вы правы. Однажды я ещё раз пробовала снег, он мне так же показался безвкусным. А какой подарок-то был?

– Коробку тебе на день рождение подарил, да ещё лентой перевязал, а ты открыла, а там разные букашки разноцветные, божьи коровки, солдатики, и кузнечик был, он прыгнул, и остальные стали выползать, а ты так и заревела. На улице коробку Серёжка вручал, зима была, мороз стоял градусов 20, букашки все скрючились. Ревела, и просила не их раздавливать. Ревела так, что не успокоить было тебя. Тебе их собрали, а потом ты побежала их выпускать в подвал, а мальчишки балбесы ржали над тобой. А ты букашек всяких оберегала. Не любила, когда обижали разную живность. Помню, даже летом с дороги уносила подальше, чтобы не раздавили и не наступили.
– Вот оно что. А я не помню, но дразнили, это помню.
– А где ж вещи-то твои?
– Я без вещей пока приехала, посмотреть, да приготовить, чтобы привезти вещи и сразу поставить туда, куда мне приглянётся. А с я собой только самое необходимое на несколько дней взяла. Всё в сумке уместилось. Я приехала дня на три. Хоть какой-нибудь порядок навести. Может, хоть одну комнату найду, чтобы можно в ней жить и смогу хоть немного привести в порядок. Вот только получится ли?
– Ааа, ну эт верно ты сделала. Освежить дом следует. А почто ж не получится? Получится.
– Ладно, дедушка Леонтий, пойду я, осмотрюсь.
– Иди, принимай свои владения. Я тут давеча замок-то маслом смазал, чать теперь откроется. Ключ-то имеется?
– Имеется, конечно, имеется.
Произнесла Маша, достала из сумочки увесистую связку ключей и подобрала к замку калитки, вставила и с трудом повернула ключ в проржавевшем замке.

– Осмотрись, осмотрись, хоть здесь с виду рухлядь и хламьё, но досталось законному владельцу. Ты не тушуйся, и не смотри, что уж всё через чур запущено, вот уберёшься в доме, во дворе. Сад одичалый приласкаешь, да дом отмоешь, кое-что отремонтируешь и заживёшь.
– Конечно, жить-то мне больше негде. Да и по завещанию, чтобы полностью владеть всем имуществом, я должна жить только здесь и не продавать это и не покупать другого жилья.
Произнесла Маша и с трудом открыла калитку, и вошла.
– Мудро Лексеич поступил. Ты, Машка букашка, не тушуйся. Если Лексеич так отписал для тебя, значит на то имелись свои причины и ты обязательно их узнаешь. Даже я чую, твой это дом, твой. Тобой он дышит.
– Не знаю, как насчёт дыхания, но всё запущено, всё разрушено, что стало мне, как-то боязно. Даже заходить боюсь.
– Не паникуй, Машка-букашка, всё будет хорошо. Иди, принимай.
– И дыхания своего я здесь не чувствую.
Шептала она пробираясь по высокой траве, что много лет копилась и стала бурьяном.
– Всё, запущено и обветшало. Не всё, конечно, трава и кустарники с деревьями процветают, деревья вон шумят листвой. Все зеленеет, а где и цветёт и ароматом меня обдаёт, но пробираться по такому бурьяну трудно.
Прошептала Маша.

На её удивление, сзади её подтолкнул ветер небольшой, пролетевший словно вихрь, сначала сзади, затем перед ней помчался, и трава легла узенькой тропиночкой перед её ногами. Не совсем к земле прилегла, но уже идти стало легко. И Маша наступала на эту пухлую подушку из бурьяна и снова думала о странностях.

«Странное место, и вокруг всё странно и дед этот Леонтий тоже странный. Разговаривает странными словами. И мне кажется он не тот, каким хочет казаться. Но мне отступать не куда, позади меня ничего, а жить-то надо».
Мысли хороводом крутились у Маши, и уже она дошла до самого дома. Взглянув на него, она воскликнула.
– Вот это да! Всё запустело, всё, кроме дома. Оооочень странно!

Она смотрела и удивлялась, вблизи дом не сходился с фотографией. На фото он изображён маленьким скособоченным, и крыша то смотри, как будто вот, вот рухнет. А на самом деле дом оказался добротным, с блестящей чистотой окон. Она окинула взглядом, отчего-то у неё в сердце всплыло какое-то не приятие, и у неё даже глаз задёргался от волнения от созерцания такого великолепия.
Или всё же не великолепия? 
Посмотрела на дом в удивлении, она быстренько вернулась к калитке, оглянулась, дом стоял таким же, каким был изображён на фото, убогим с просевшей крышей. Не поверив своим глазам, снова подошла к дому, вновь увидела его добротным, лишь краски поблекли, вздрогнув, она снова отбежала к калитке и оглянулась, дом снова виделся ей убогим. Дрожь пробежала по всему её телу, то ли от испуга, то ли ещё что-то, такой ком к горлу подкатил, что и не проглотить, и она не смогла сдержаться и всхлипнула. Не то чтобы она боялась увидеть здесь призрака или рассказов о них. А может и боялась, дом-то старый, наверняка есть разные странности. Не зря же он показывается ей по-разному, то развалиной, то добротным. И ей стало не по себе, её снова передёрнуло, и она снова всхлипнула.

– Что? Напужалась? Спросил, посмеиваясь, ещё не ушедший сосед.
– Странно, как-то всё это. Видится мне, что-то странное.
– Ты не боись, аль не помнишь чудеса Лексеича? Деда-то своего помнишь?
– Нет. Просто знаю, что он был. И всё.
– И не помнишь, как он чудил? Как тебя чудесами успокаивал?
– Нет. Правда, не помню.
– Значит, эдак так, придёт время, всё вспомнишь. Это Лексеич на дом защиту такую поставил, чтобы никто здесь жить кроме тебя не смог. Да ещё и от чужаков, вандалов. Ждать-то тебя дому долго пришлось.
– Как это? Испуганно спросила Маша.
– Ну и что ж ты пужаешься? Что, аль и впрямь забыла? Забыла, что дед твой ведьмак был?
– Ведьмак? Снова в испуге спросила Маша. Я не знала, мне никогда тётя не рассказывала.
– Так и не знала твоя родня по отцовской линии об этом. А по материнской-то, тока Степанида и оставалась, та, которая за тобой ходила. Так ей это ни к чему, это всё безнадобности ей. Своего в достатке. А уж энтой твоей родне не суждено знать, так, просто знали, что он немного не в себе был, не от мира сего стал, головой тронутый. Ну, он и чудил понемногу, чтобы не приезжали больше сюда эти родственнички. А то уж больно загребущими были они. Всё норовили что-нибудь и из дома унести, и этот дом к своим рукам прибрать, тобой всё прикрывались. Мол, она сирота и наследница, нам и владеть всем. И ладно, ты была малой, но ведь ещё при живом хозяине. Лексеич и не собирался помирать. А они всё старались его невменяемость доказать. Но в этом вопросе им не повезло, они даже не родня, а всего лишь сваты были, да к тому же они выставляли себя так, как бы они заботятся о тебе, в общем,  профессиональными заслуженными страдальцами выставили себя, мол, сироту обижают, а они заступники. Хорошими  манипуляторами Российской Федерации прогремели они здесь, в нашем селе.

– Я не знала этого, меня и саму донимали эти родственники, потом тётя Оля меня забрала к себе. А жить-то здесь можно? Призраков здесь нет?
– Не доводилось видеть. У Лексеича я был частым гостем. С тех самых пор, как он мне помог, вылечил и меня и мою Макаровну, жизнь нам продлил, мы оставались друзьями. Ответил дед Леонтий.
– Не поглотят меня здесь чудеса такие вот призрачные?
– Да не страшись ты, не страшись, он добрый был ведьмак, только добро делал, никому даже плохого слова не сказал за всю свою жизнь проживания здесь. Жил он обособлево.
– Обособленно. Тихо произнесла Маша, поправляя деда Леонтия
– Ну, так эдак, пущай будет так. Вот я и говорю, обособлево, и все его считали за юродивого, умом свихнутым. Особливо после смерти Лукерьи своей, а потом и дочки, мамки твоей. Горевал он уж больно шибко. Но это он играл тем, каким его считали, он им не был. Играл в юродивого. Один я знал, кто он на самом деле, да моя Макаровна. Он меня просил встретить тебя и помочь тебе.
– А, откуда он знал, когда я приеду?
– Так эдак, я ж и говорю, ведьмак он был, многое чего знал. И не говоря уж о том, так эдак и заранее знал о сегодняшнем дне.

И вдруг Маша вспомнила, но не самого деда, а его ласковую улыбку и слова. Они звучали в её мыслях и не раз, когда в сердце разрасталась боль.
«Не горюй, Машутка. Хватит, отгоревалась, всё у тебя в итоге будет хорошо, живи правильно, по совести и без злости. Не помни и не копи обид, обиды разрушают жизнь. Помни, ты хоть и маленькая, но ты сильный человечек, ты всё сможешь. Всё пройдёшь, вот иди по солнечному лучу, он тебя выведет в счастливую жизнь».

Звучали эти слова часто, особенно в детстве, когда обижали двоюродные братья. Что жили в их квартире, папин брат с семьёй. Но, какой солнечный лучик? Она не видела никакого луча, чтобы идти по нему. Поэтому терпела, плакала и терпела и верила, что когда-нибудь всё изменится и жизнь её изменится, очередной раз, убираясь в своём уголке после погрома сделанный двоюродными братьями. Одна тётя Оля была благодушна к ней, но она была занята и просила потерпеть. И вскоре, после долгих слез, она её забрала к себе. 
Хоть и сирота была, но была всем обеспечена. Её и дядя, муж тёти любил, как дочку. Тётя Оля была бездетной, и вот у неё она жила хорошо, как с родной матерью и дядя был родным, как отец.
– Всё! Зачем думать и страдать, надо пойти и узнать.
Произнесла Маша и она, тряхнув головой, отгоняя всю боязнь, решительно шагнула к дому.
Продолжение следует.....
Таисия-Лиция.
Фото из интернета.