Настя. Отрывок из романа

Отрывок из романа брата, Виктора Сафонова (1228-2013), «Троицын день, который он писал всю жизнь.

…Появление Насти дома не произвело особого переполоха. Отец в дальних загонах дневал и ночевал в поле, мать носила ему обед, хлопотала по хозяйству. Лишние руки в страдную пору - не помеха, поэтому Насте сразу же нашлось дело. Разумеется, у матери было немало тайных догадок и дум, которые родились не теперь, а еще тогда, когда своенравная и непокорная дочь, нарушив родительский запрет, самовольно ушла служанкой в господский дом, но что было, то прошло, да и на деревне уже довольно наговорились об этом и утихли, а раз все пришло к окончанию, то пора подумать о том, как дальше устроить судьбу дочери. Вишь как ловка, стройна, глазаста, да и работа горит под руками, а тут еще набрала тело на вольных барских харчах, так что теперь против нее деревенские девки? Вон, ребята, ни один не пройдет, чтоб на окна не посмотреть, а она - ни на кого. Ну и характер. Задумчива стала не по годам, подруг дичится.
Эти мысли постоянно носились в голове матери, и однажды она помянула Насте о замужестве.
- Нет, маменька, и нет, - отрезала, и глаза её потемнели: - Сама решу, когда надо.
«Сбаловалась на стороне у господ, окончательно вышла из-под родительской власти, - подумала мать. - Теперь только и гладь, куда шерсть лежит».

На шестую неделю после Пасхи справляли Троицу. В хате прибрано, полы вымыты, лавки и столы выскоблены, пахнет пирогами. В сумраке угла, где, прикрытые чистыми полотенцами, висят темноликие иконы Спасителя и Божией Матери, проглядывая сквозь стекло стаканчика несказанно розовым и радостным сияет чистый огонек лампадки. Отец расчесал гребнем бороду, намаслил лампадным маслом волосы, мать вынула из сундука сшитое в девичестве платье, обула башмаки на низких каблучках, голову покрыла цветастым платком, а на плечи накинула темно-синюю накидку, шитую бисером. И скромное убранство хаты, и воздух, напитанный праздничными запахами, напоминали Насте то время, когда она была еще совсем беззаботной девчонкой, и с этими трепетными настроениями чистоты и веры направилась она вместе с родителями в церковь.

День был жаркий. Знойный воздух колебался над землею, наполняя душу ощущением какого-то беспрерывного тайного действия, происходящего в природе, которое касалось и ее, и всех остальных, захватывая в счастливый, радостный плен, во власть безграничной, щедрой весенней благодати. Душно пахла листва вянущих березовых веток, зеленеющих возле хат и у дороги к церкви. По преданию, на одну из них слетает в Троицын день Святой Дух в образе голубя, чтобы покарать зло и установить мир и счастье на земле, а теперь, по лице, вместе с пылью и зноем, плыл малиновый перезвон колоколов, а из распахнутых дверей монастырской церкви тонко и нежно, словно жалуясь кому-то, пел хор монашек. Стайками, с венками в руках жались друг к другу девчата, ближе к двери толпились ребята.

И все люди были те и не те. Много раз видела их Настя, но раньше ни у кого из них не замечала на лице такого мягкого, покорного смирения. Иногда, в момент наивысшего напряжения молитвы, была готова, и она преклонить колени, но как только вдохновение любви вместе с молитвой иссякало и люди оставались вот такими смиренными, она с негодованием отторгала их от себя. Дороже всего для нее была свобода и только ей принадлежащая сила, и ни на что другое она не хотела ее менять. И это было её радостью, счастьем и надеждой на будущее, которого так ждала среди этих, зло ранящих ее своими взглядами людей, ждала, несмотря на беспрерывную боль и муки. И это одиночество, добытое путем сопротивления презрению окружающих ее людей, то возвышало ее над ними, то унижало сознанием полного бессилия, а рука или поднималась для молитвы, или опускалась. Наконец, не выдержав изнуряющей дух борьбы, она упала на колени и прошептала:
- Господи!.. – И желтый свет свечей озарил ее обожженные горячим румянцем щеки, отразился в зрачках. – Господи, прости меня, прости, - зашептала.

И оттого, что темный лик иконы оставался сурово неподвижным, ее молитвы становились горячей, а в голосе нарастало отчаяние. Прихожане зашушукались, указывая глазами на нее. Подошла мать и, толкнув ее в спину, прошептала:
- Ну будя, с чего это ты?
И Настя, вздрогнула, сжалась и, проследив, как догорел остаток свечи перед иконой, медленно встала. Молитва ее кончилась, и теперь, почувствовав свое полное бессилие, она стояла угнетенная, покорная судьбе и людям. А священник всё читал и читал, неторопливо выговаривая слова, одной рукой переворачивая страницы, а другой вытирая пот с высокого лба. И Насте сделалось душно. Она повернулась к выходу, но мать удержала ее:
- Дура, люди смотрят. Плохого б не подумали…
Она вздрогнула, остановилась.

А свечи между тем, оплывая от жара, гасли одна за другой и вся церковь наполнялась теплыми испарениями человеческих тел, пахло лампадным маслом, дегтем, которым мужики смазывали на праздник сапоги. У Насти закружилась голова, к горлу подступала тошнота и она смотрела туда, сквозь железную решетку узкого церковного окна, откуда к ней тянулось голубое небо, но, боясь пересудов, вынуждена была вдыхать плотный, как вата, воздух. И вот он заполнил всю ее грудь, стеснил дыхание. На мгновение ей показалось, что потеряла сознание, но кто-то крепко подхватил ее под руку.
- Настя, детка, да что с тобою? - прошептала мать, выводя ее из церкви.
Но та, сделав несколько безвольных шагов, с тихим стоном откинулась на руки прихожан.