Ожидание

Звонок раздастся — нерв натянут туго,
И сердце бьётся где-то в горле, сжав.
«Привет, родная! Как дела?»
А я, улыбку на лицо призвав,

Отвечу бодро, будто всё в порядке,
Как будто сон мой крепок и глубок,
Как будто слёзы не текут украдкой
На простыни холодный уголок.

«У нас всё тихо. Дети? Спят, конечно.
Уроки сделали, поели, ждут тебя».
И ложь моя звучит так безупречно,
Что я сама почти поверилa в себя.

Но эта бодрость — самый тяжкий камень,
Что я тащу на сломанной спине.
Внутри бушует ледяное пламя,
И страх ползёт по выжженной стене.

Устала каждая до боли клетка,
От новостей, от сводок, от звонков.
Моя улыбка — золотая клетка,
Где прячу я отчаянья оков.

Ведь там, вдали, ему нужнее сила,
И вера в то, что дома — тишь да гладь.
Чтоб мысль о нас его не подкосила,
Я буду эту лёгкость создавать.

И самое тяжёлое в сраженье —
Не ждать, не плакать, не сходить с ума.
А создавать простое отраженье
Того, что «всё в порядке у меня».

И пусть мой голос ни на миг не дрогнет,
Когда спрошу: «Ты как там, мой родной?»
Пусть он не знает, как душа здесь мокнет
Под ледяной, безжалостной луной.

Как я считаю дни, часы, минуты,
Как вслушиваюсь в каждый гул и стук,
Как я себя вплетаю в эти путы
Из ежедневных, вымученных «вдруг».

«Вдруг не ответит», «вдруг со связью плохо»,
«Вдруг» — это слово стало палачом.
И каждый выдох — сдавленным предвздохом,
И каждый сон — пронизанный мечом.

Но для него я — крепость, дом, опора,
Надёжный тыл, незыблемый гранит.
И в паузах пустого разговора
Моя любовь его собой хранит.

Я соберу в кулак остатки воли,
Смешаю нежность, веру и тепло.
И проглочу комок щемящей боли,
Чтоб он почувствовал, как с домом повезло.

Чтоб знал: здесь ждут, здесь верят без остатка,
Здесь детским смехом полнится наш дом.
И эта ложь, святая и несладкая, —
Мой личный бой на фронте, на своём.

И я держусь. За тоненькую ниточку,
За фото, что прижато у груди.
Рисую на лице своём улыбочку...
«Ты только, милый... Ты себя щади».

А он в ответ: «Держись, моя хорошая.
Я скоро буду. Слышишь? Обещай».
И эта фраза, вьюгой запорошена,
Звучит как приговор, как горький чай,

Что пьёшь одна на опустевшей кухне,
Где стул его холодный и немой.
И мир привычный, кажется, вот-вот рухнет,
Но я шепчу: «Конечно, дорогой…»

И снова тишина. Гудки. Отбой.
И маска лёгкости сползает с губ.
И я уже не властвую собой,
И каждый мускул напряжён и груб.

Сползаю по стене, беззвучно воя,
Сжимаю телефон в остывшей мгле.
На свете нас таких, наверное, двое:
Он — на войне, и я — на той войне,

Где нет окопов, взрывов и снарядов,
Но каждый день — атака тишины.
Где вместо пуль — тревожные разряды,
И все мосты надежды сожжены.

Где нужно быть и мамой, и отцом,
Чинить и кран, и детские мечты.
И застывать с каменным лицом,
Когда соседский мальчик рвёт цветы.

И объяснять, смотря в глаза ребёнку,
Что папа — самый смелый, он герой.
И штопать раны на коленках ,
И прятать взгляд заплаканный порой.

И засыпать, обняв его подушку,
Вдыхая запах, что почти исчез.
И слушать, как кукует вдалеке кукушка,
И проклинать безжалостность небес.

А утром — снова бой. Собраться. Встать.
Сварить всем кашу, заплести косу.
И миру безразличному солгать,
Что я свой крест с достоинством несу.

Что я сильна. Что я почти из стали.
Что я не плачу. Что почти не жду.
Они не знают, как мы все устали
Гореть в своём персональном аду.

Но телефон заряжен. Связь оплачена.
И я готова к новому звонку.
Моя судьба навек им предназначена —
Быть маяком родному моему,

Что в буре огненной свой ищет берег.
И свет мой не погаснет, не предаст.
Я — та, что просто любит. Та, что верит.
И эта вера — мой иконостас.

И я опять скажу ему спокойно,
Сквозь боль, что разрывает изнутри:
«У нас всё хорошо. Спи, милый.
А я… я подожду здесь до зари».