Зеркало

В темном сквере на скамейке сидели двое. Молодой человек вещал страшным заунывным голосом следующий монолог.
«…Жил-был художник, и сделал он зеркало, а непростое, а то, которое душу отражает. Не из серебра и олова было оно сплавлено, не из стекла, выдутого в тиши мастерской. А сделана она из доски старой, дубовой, из разобранного амвона, что когда-то слышал шепоты покаяния и громовые раскаты проповедей, а покрыта она была слоем темнейшего лака, в который художник, ввел растертые в пыль самоцветы – крохотные осколки аметиста, тронутые скорбью, искорки горного хрусталя, хранящие холодную ясность, и крупинки киновари, подобные застывшим каплям древней, нечеловеческой крови. Зеркало это не вешали на стену. Оно стояло на резной подставке из черного дерева в углу мастерской, обращенное к глухой стене, ибо отражало оно не свет, падающий из окна, а нечто иное, что копилось в тишине комнаты, в душе того, кто осмеливался в него заглянуть…».
Машка взмолилась: «Петька, хватит меня пугать!»
Петька засмеялся в ответ: «Будешь знать, как по три часа у зеркала малеваться».
Машка обиделась: «Да, я для тебя, дурака стараюсь, а ты не понимаешь!»
Петька насупился: «Как же я не понимаю, я понимаю, только холодно на улице, замерзаю я, пока ты выйдешь вся такая красивая…»
Маша завелась: «Ага, для этого надо страсти всякие выдумывать и рассказывать !»
Петька гнул свое: «Да не пугаю я, хочу, чтобы ты быстрее выходила. Без всяких там женских премудростей. Я же тебя такой люблю. Без твоей боевой окраски!»
Машку словно взорвало: «Боевой окраски, я, что индеец на тропе войны!»
Петька недоумевал: «Нет, ты моя Машка и вовсе не индеец.»
Машка никак не унималась: «Я с тобой, Петечка, уже год знакома, а ты про меня так обидно говоришь. То я крашусь долго, то крашусь не так, а что дальше будет. Ты меня в монастырь отправишь?»
Петька вообще уже потерял нить разговора. Вроде бы все начало с истории про зеркало, а закончилось ссылкой в монастырь.
Он посмотрел на Машку, на её раскрасневшееся от обиды лицо, на блестящие глаза, в которых плескался целый океан непонятных ему женских обид. Он полез в карман, не зная, что сказать, и нащупал там старую конфету.
— Маш, — начал он осторожно, протягивая ей конфетку «Мишка на Севере», засахаренную и немного липкую. — Я ж не со зла. Ну, подумаешь, сказал. Ты у меня и без всего этого… самая видная. Вот. Возьми.
Машка покачала головой.
— Ладно, — выдохнула она, сунув конфету в карман. — Пойдём уже, а то в кино опоздаем.
Машка вдруг, уже совсем тихо, так, что он еле расслышал, сказала:
— А без «боевой окраски» я и ,правда тебе нравлюсь?
Он наклонился и пробормотал ей прямо в ухо:
— Нравишься. Очень. Я ж люблю тебя, дуру.