Shalfey северный роман. Глава 9. 1

    Глава 9.1 (архивная)


  — Привет. Вот, все равно иногда хочется что-нибудь тебе написать, — начал он издалека, спустя три долгих, очень долгих дня. — И я очень надеюсь, что все же не оставил у тебя слишком неприятного послевкусия от общения со мной и не обидел тебя невзначай своим действием или бездействием. И мне хотелось бы дружить с тобой, пусть и виртуально, и пусть без постоянной переписки, и пусть возможное общение будет без «загонов» с моей стороны, (хотя и с загонами тоже интересно). И хочу сказать, что люблю тебя «по-брацки» и уважаю, и симпатизирую тебе, и очень ценю твое творчество и образ жизни. Однако есть у меня ощущение, что недостаток в моей жизни общения с противоположным полом и связанное с этим возможное отсутствие в некоторых случаях или при определенном настроении должного такта с моей стороны может быть чувствительно для твоей душевной организации, и я надеюсь, что несмотря на все возможные косяки с моей стороны и возможные неадекватности моих умозаключений, они не будут причиной негативных ощущений и эмоций в твоей жизни, источником которых я могу быть невольной и неразумной причиной… Возможно, я снова преувеличиваю и нагнетаю, и напрасно все это пишу, но мне очень хочется быть с тобой в добрых и позитивных отношениях без каких-либо задних мыслей! — дипломатично вывернул он из собственного экзистенциального тупика, завершая очередное свое «первое письмо».

  — Привет, ну слава Богу! Я с тобой так и собиралась дружить. Хорошо, начнем сначала, — вскоре прилетело в ответ.

  — Отлично, я рад! — обрадовался Март. — Рад, что ты позитивно, дружелюбно и великодушно реагируешь на мое предложение! Я опасался, что все пропало, хотя и не верил в такой исход, но верил в твою мудрость и снисходительность! Постараюсь впредь оправдать Ваше доверие и не брякать лишнего! — зачем-то перешел он опять на «Вы», но тут же спохватился: — Что-то опять меня, кажется, понесло… При ограничении общения иногда бывают неконтролируемые словоизвержения, которые не всегда и не сразу удается обуздать и ограничить в их непроизвольном и многословном потоке, — попытался он объясниться, больше, наверное, с самим собой, нежели с собеседницей. — Но подобное случается нечасто, — поспешил заверить, — и, надеюсь, это не будет напрягать и досаждать фактом своего возникновения и существования. Хотя, должен признать, мне нравится, когда такое случается. В такие моменты жизнь несколько оживляется и становится поярче…

  — Да уж, в сложносочиненности с тобой трудно сравниться, — улыбнулась в ответ Аиша, тут же снова исчезнув. Хватило, видимо, и того.

  А он продолжал ей писать, но его уже не читали и в сети больше не появлялись. А ближе к полуночи, передумав, Март все понаписанное удалил. И следующим днем, на свежую голову, снова себе удивляясь, извинялся, просил прощения за свое многословие, потому как после подобного почему-то всегда испытывал стыдливую неловкость, ибо, по жизни, такое ему было не очень свойственно.

  — Ну нельзя же быть таким неуверенным, давай, завязывай с этим! — отсоветовали ему.

  И Март завязал. И все наладилось. И жизнь опять вошла в прежнее русло. И они болтали о разном, что-то рассказывали о себе, но казалось Марту, что Аиша удерживает в общении с ним еще большую дистанцию, замыкаясь, казалось ему, даже в самых простых и безобидных на вид вещах.

  Но были другие дни. И была осень. И все шло своим чередом, и, бывало, Март снова начинал во всем сомневаться, писал, что Аиша зря с ним возится, предполагал, что у нее таких, как он, наверное, немалое множество, и что жаль ему ее времени, потраченного на него. И на него снова нападала хандра, и приходилось тогда Аише с этой напастью снова бороться, используя для этого то кнут, то пряник.

  — И это называется депресняк. Тебе нехорошо? — заботливо справлялась она, ставя классический диагноз.

  Март отвечал, что депрессия — слишком общее медицинское заключение, что различных состояний бывает великое множество, и выражал еще более великую надежду на то, что в его случае — так происходит «развитие». Хотя имелись у него на этот счет и некоторые сомнения.

  Еще писал, что у монахов подобные состояния — обычное дело, поэтому он им всем не завидует, потому как сам, по крайности, никому не давал обетов и имеет потому некоторую свободу выбора, прибавляя при том, что на самом деле — «ему хорошо» (чтобы не сильно жалели), а в ответ читая жизнеутверждающие отповеди Аиши и заверения, что все ей с ним предельно «понятно» — и что главное, чтобы ему самому «в своем существе было легко и приятно жить!»

  Март спрашивал получается ли у самой советчицы так жить?

  «Да! Конечно!» — уверенно отвечала она.

  И Март называл Аишу «счастливой».

  — …И если взглянуть на все с точки зрения банальной эрудиции и прибавить еще чуток космоса, — научала она его, — то становится ясно, что все происходящее с нами закономерно нашему внутреннему существу и мышлению, и мы сами создаем эстетику, атмосферу и климат своей жизни, и, таким образом, полученный результат мы трепетно создаем собственноручно. И, если некоторый человек любит что-нибудь прогундосить, и делает это часто, и почти по расписанию, то, возможно, он тайно или явно испытывает от этого состояния удовольствие — что тоже имеет право на существование конечно, но не всем импонирует просто.

  Март не возражал, соглашался, писал, что подобная философия ему хорошо известна, но уточнял, что работает она только до тех пор, пока все вокруг тебя не идет прахом, тогда ты начинаешь вдруг понимать, что от тебя, в сущности, почти ничего в этой жизни не зависит, и в жизни твоей тогда не остается ничего — кроме «ничего».

  Но за советы Март Аишу искренне благодарил, писал, что слова ее для него очень важны — и будут для него несомненно очень полезны… Аиша в ответ ему улыбалась, писала «ну хорошо», и они тему закрывали, до очередного «критического» приступа, оставаясь при этом, как водится, каждый при своем.

  Таким образом, склонность добираться до сути вещей, в том числе, через самоотрицание, самокопание и сомнение в себе, играла против Марта, приведя к тому, что его охарактеризовали как «человека несмелого». Хотя, как на его собственный взгляд, куда уж было смелей, чем открыто говорить о своих собственных слабостях? Хвастать ведь каждый может. А поди попробуй признаться в обратном!

  Однако Аиша подобных тонкостей почему-то не улавливала. И сомнения — которые просто обязаны были появляться у Марта, как человека рефлексирующего и пытавшегося мыслить, которые он сознательно культивировал в себе, чтобы не впасть в известную духовную крайность, — Аиша принимала за «несмелость и робость», чем крайне его удивляла. Ведь, по сути, то была работа над самим собой, над «чувством собственной важности» и собственным эго, и Март хотел, чтобы Аиша тоже это понимала — и не только понимала, но и сама поступала бы так же, не скрытничала по пустякам и перестала «форсить».

  Однако со временем, узнав собеседницу получше, Март привык к подобным ее реакциям, которые в определенных вопросах были до крайности предсказуемы и не в меру категоричны, смирился с ними — и понял, что с Аишей они просто-напросто находятся на разных уровнях «оценочного восприятия». С чем та, в общих чертах, согласилась.

  Однажды, в одном из разговоров проскочила почти крамольная для Марта мысль, что Аиша-поэт — и Аиша-человек — две разные сущности, путать и смешивать которые не стоит…

  — Но неужели по твоим стихам и песням нельзя составить более-менее объективное впечатление о тебе? — не поверил Март своим же глазам. — Неужели возможно, что ты совсем не такая, как ты выражаешь себя в своих текстах?!

  — Скорее, я такая же, как и в стихах тоже… — согласилась она, на секунду задумавшись. — Но оставь мне право быть больше, чем я выразила в своих песнях. Ведь есть еще много граней жизни, которые не выразить.

  — Но грани, которые ты выразила в своих текстах, наверное, самые отчетливые и определяющие твою личность, твою суть и твои мечты! Иначе, зачем все это?

  — Расскажи мне, что ты знаешь про меня? И не ищи подвох в моих словах, ты все верно говоришь. Просто, бывает, что и за кадром что-то остается, но это неважно. А в творчестве — конечно, это я и мое сокровенное.

  Такой ответ Марта, в общем, устроил. Но «задняя» мысль все равно осталась.

  — И все же, я бы хотела, чтобы ты рассказал, что знаешь обо мне или что чувствуешь, — повторила просьбу Аиша. — Скорее всего, мне это тоже будет, наверное, полезно.

  «Два сомнения в одном предложении… О чем-то это уже говорит», — отметил про себя Март.

  Однако отказать было нельзя, нужно было что-то вразумительное придумывать.

  — Непросто, так вот, взять, и что-то про тебя рассказать… Да еще по твоей же просьбе, — начал он, понимая, что «придумывать» тут бесполезно и нужно говорить «как есть». — Скажу, что чувствую твое одиночество и твою напряженность, как следствие этого одиночества, — начал он, озвучивая то, что первое пришло на ум. — И речь не о социальном одиночестве. Мне кажется, что у тебя нет тыла — нет защиты, которая позволила бы тебе идти по жизни спокойно и уверенно, позволила бы жить по-настоящему гармонично и счастливо. Я думаю, ты привыкла к этому состоянию и, может быть, даже уже смирилась (в чем сомневаюсь). И ты пытаешься заполнить пустоту, и у тебя это, наверно, даже получается, и ты даже веришь, что будет получаться и впредь… — Март сделал паузу, подбирая нужные слова, но вдруг понял, что и того, пожалуй, будет уже достаточно, а может быть даже уже и слишком, поэтому решил, что пора, пожалуй, и закругляться: — Однако, возможно, все это всего лишь мои фантазии, которые не имеют отношения к твоей действительности, — слегка подкорректировал он. — И, скорее всего, так оно и есть, — на всякий случай утвердил. — Но ты спросила, а я напрягся и попытался сформулировать свои ощущения. Еще, — решился он кое-что приписать, чтобы «фантазии» свои уравновесить истинной правдой, — я чувствую красоту и глубину твоей души… И я не могу не говорить об этом. Вот, прямо чувствую-чувствую! И мне хочется, чтобы тебе было хорошо-хорошо… По-настоящему хорошо! И я чувствую твою боль и тоску, и мне это тоже передается. И я боюсь в тебя влюбиться… Хотя… Уже влюбился в твои чувства, в твой голос и в твою музыку. И на все эти слова, наверное, даже не нужно отвечать, — поспешно прибавил он, боясь момент испортить, — так будет лучше. Поскольку все написанное не относится к той Аише, которую я видел на сцене, а относится к той Аише — которая два раза прошла мимо меня и мельком глянула в мою сторону, а потому велика вероятность, что все немножко не так… — дипломатично завершил он осторожным сомнением, оставляя Аише возможность легче воспринимать его слова. И боясь снова на что-нибудь «нарваться».

  — Вот, все хорошо, кроме трусости, — оправдав «лучшие» его ожидания, вскоре ответила она. — Но хотела сказать, что ты угадал, как ни странно. И спасибо тебе за это. Бывает, что-то нужно сказать вовремя. И это ценно. И даже неожиданно, как точно ты угадал. А я надеялась, что мои внутренние темы — это секрет…

  Март молчал, соображая, при чем же здесь трусость.

  — А вот это лишнее все! — процитировала она тот фрагмент, где Март предлагал не отвечать на его слова. — Зачем так говорить? Ты мужчина, у тебя есть борода. Тебе нельзя бояться. Ты почти не имеешь на это право. Прости, но так вижу. А вообще, спасибо тебе. Меня сильно придавило в последнее время…

  Несмотря на обвинение в трусости, то был явный прогресс. Теперь Март видел, что Аиша умеет «играть» не только «успех и счастье», но способна показать и другую сторону своей жизни, которая, кто бы что ни говорил, есть у каждого. Однако был у нее еще какой-то пунктик насчет мужского бесстрашия, брутальности и стандартизированной мужественности — и бороды, как символа этой мужественности. С чем, видно, тоже предстояло еще поработать…

  И пришлось объяснять, что, часто мужская самоуверенность — сродни глупости, что нередко можно наблюдать и в жизни, убеждаясь в этом, и что можно, конечно, надев маску самоуверенной брутальности, пускать женщинам пыль в глаза, но что нет (и не было никогда) у Марта такой цели — и что вообще, в силу, наверно, образа жизни, Март до сих пор чувствует себя «пацаном», а потому апеллировать к его бороде как символу мужественности совершенно бессмысленно, поскольку борода его — скорее, символ стремления к простоте, естественности и беззаботности бытия.

  И последнее: пришлось Аише напомнить, что в творчестве «придавленность» бывает, иной раз, абсолютно необходима, и что сама певица, как человек несомненно творческий, должна прекрасно об этом знать. Ведь давно известно про человека: «что не убивает — то делает его сильнее», а легкая придавленность — известно — не смертельна.

  После всего Март спросил, почему придавленность чувствуется Аишей именно в последнее время? Что-нибудь случилось? Но, может, он мог бы чем-то в этой ситуации помочь? Однако предложение помощи Март тут же удалил, осознав, что слишком это было самонадеянно — и понадеявшись, что Аиша не успела это предложение прочитать.

  Но Аиша успела.

  — Ну… Значит, не удалил, — улыбнулась она. — Да и кто ж тебя знает, может можешь, а может и не можешь… Хотя, я даже плохо понимаю, как мне можно помочь, но спасибо тебе. Сама не знаю, как это возможно. Так что… В фазе медленного тления я либо погасну, либо разгорюсь.

  — Значит, мы все же в одной лодке, — заключил Март.

  — Похоже на то.

  И Аиша на время примолкла.

  — А это самое прекрасное сообщение! — чуть погодя, скопировала она ту часть, где Март писал про любовь. — Сегодня это мне кстати. Да и вообще, просто услышать что-то подобное… В этом есть отдушина. Поэтому просто даже за текст и посыл отдельная благодарность.

  Март не узнавал Аишу… Будто отвечал ему совсем другой человек. Кажется, защитные стены начали рушиться. «День прошел не зря!» — улыбнулся он сам себе, чувствуя неизъяснимую грусть в своем сердце.

  — …А если отринуть стереотипы, то и сейчас наше общение действенно и целебно, — продолжала она. — О, я что придумала! Вообще, ты же можешь присылать аудиосообщения и поначитывать мне свои творчения и мысли! Будет здорово, кстати, и послушать, и проникнуться! Тогда будут совсем равные условия, мол, ты меня слышал, и я тебя тоже услышу! Стихи! Давай читать друг другу стихи! — загорелась она.

  Марту понравилось это ее случайное «творчение», совместившее в себе и ворчание, и творчество, — все по Фрейду. И как раз про него (в данных-то обстоятельствах). И Марту нравился ее задор! Все же, Аиша его вдохновляла. Тогда как делать что-либо для себя Марту не прельщало вообще. И не только в плане творчества, но и во всей его холостяцкой жизни. Для себя — только необходимый бытовой минимум. Ну, и немного творчества, но лишь в малых художественных формах. Поэтому и обратился он к Аише за помощью, с мыслью, что, став его музой, она будет помогать ему не столько физически — микрофоном, связками или чем-то еще, но будет выдавать ему щедрые метафизические «пинки» вдохновения — достаточно мощные, чтобы, в итоге, все сделать самому. Но — «как бы для нее».

  — …Поначитывать стихи в родных тональностях, в которых задумано их читать, это же легко! — продолжали его уговаривать. — И мне будет полезно послушать разницу!

  Поупиравшись не только лишь для приличия, Март поучаствовать в прослушивании все-таки согласился. Однако долго отговаривался, отнекиваясь, что для него это совсем нелегко — разговаривать с кем-то «на телефон», утверждал, что не готов к этому, объяснял, что разговаривает по телефону вообще крайне редко, «а тут еще и с женщиной!» — прибавлял, делая большие глаза, пытаясь от участия в мероприятии всеми силами увильнуть.

  — Ну какая я тебе женщина?! — смеясь, отвечала Аиша, пытаясь его растормошить — и «рассказывая», что для начала — она «просто Пятачок» (так ее называли в детстве за пухлые розовые щечки), и лишь потом — она «виртуальный и малознакомый для него человек».

  — Ну, давай без напрягов, все получится! — продолжала она Марта уговаривать. — Мне самой смешно, что это за переписка такая у нас происходит!

  И Март смеялся вместе с ней, обещая попробовать — записать что-нибудь «для неженщины», уточняя, сколько у него есть для этого времени, пытаясь подальше все это дело во времени куда-нибудь оттянуть, а потом и позабыть вовсе.

  — Ну ладно, я тебе женщина! — смеялась в ответ Аиша, согласная уже даже на это. — Так что, поволнуйся как следует и присылай, времени у тебя полно! Если я усну, то все равно увижу сообщения позже. Да-а… Все-таки вовремя ты сегодня появился. Душевно пообщались! А такое дело я обожаю! — заключила она, прежде чем отправиться спать.

  — Если не совсем стандартная переписка получилась, то и хорошо, — согласился Март, девушку до кроватки провожая.

  — Ну елки-палки, конечно же! — пришло в ответ. — Есть такая фраза: «И щеголяла его жизнь не буднично». Так что, все это здорово! Ну, давай, опереди меня пожалуйста с аудиосообщениями!

  И отступать было некуда. И, снова себя пересилив и чрез себя преступив, Март записал для Аиши два голосовых сообщения с отрывками из своих стихов. Процесс, кажется, пошел.