Девятая рота Глава восемнадцатая

Девятая рота

Глава восемнадцатая


Лёнька уже начал привыкать к установившемуся режиму работы.
С восьми утра — вахта с Коляном в котельном отделении, обед и заслуженный отдых. Так называемый «адмиральский час», которому отдавались курсанты, «изнурённые» непосильным трудом в течение утренних четырёх часов работы, и иной раз безо всяких сантиментов прерываемый старшиной группы Серёгой Котовым по приказу руководителя практики Владимира Борисовича. Он выдавал старшине список курсантов, готовых отчитываться об отчёте по практике. Поэтому Серёга после часа дня обходил очередных жертв и предупреждал их о времени, когда их ждёт начальник практики. Но иногда (а это случалось почти каждый день) он забывал это делать, и парни беззастенчиво использовали «адмиральский час» по назначению.

Руководитель практики преподавал на кафедре ССУ (судовые силовые установки). Поначалу это вызвало у Лёньки уважение. Мол, человек знает то, чему предстоит научить курсантов и что потом станет их хлебом в жизни. Но, как показали первые десять дней пребывания Лёньки на судне, это оказалось далеко не так.
Владимир Борисович строил из себя громадного начальника, от которого зависела дальнейшая курсантская судьба, поэтому вёл себя важно и надменно, уподобляясь римскому императору, никак не меньше. Но иногда выдавал такие «знания» о работе в машинном отделении, что они даже у Лёньки вызывали невольное удивление. Как позже выяснилось, Владимир Борисович ни дня не работал на судах даже в должности четвёртого механика. Он был специалистом только в теоретическом плане и умел излагать свои знания о судовых механизмах, почерпнутые из многочисленных книжек, а не из опыта поколений настоящих механиков.
Свою лысину начальник прикрывал остатками волос, отчего его голова напоминала сдутый футбольный мячик, по которому иной раз так и хотелось отвесить щелбан, от чего Лёнька при встречах с ним едва воздерживался.
Тоненький, писклявый голосок, не способный перекрыть шум машинного отделения, применялся начальником для объяснения элементарных истин и частенько в кулуарных разговорах курсантов становился причиной их острословия. 
Но зато Владимир Борисович ходил по судну в штурманке с двумя лычками на погонах и вензелем, как у второго механика. Невысокого росточка, полноватый не по годам, с холёными руками и небольших круглых очочках, он никак не походил на морского волка, а тем более на механика, способного привить разухабистой курсантской братии любовь к морю и морской профессии.
Он являлся полной противоположностью второму механику. У того слово никогда не расходилось с делом и, если этого требовали обстоятельства, никогда не гнушался испачкать руки в мазуте, показывая подопечным, что и как надо сделать.
Скорее всего, новый начальник напоминал заурядного бухгалтера или библиотекаря, привыкшего в тишине и книжной пыли сочинять свои шедевры.
От невольного разочарования, которое ощутил Лёнька, когда поближе познакомился со своим руководителем, радость от нахождения на судне как-то сама собой поуменьшилась.
Но жизнь шла своим чередом и события набегали одно за другим.

На вахте Лёнька быстро разобрался со всеми обязанностями, возложенными на котельного машиниста, и они его особо не утруждали, а наоборот, он почувствовал важность выполняемой работы. Ведь от неё в какой-то степени зависела жизнь судна и пассажиров, присутствующих на нём.
Колян научил его, как правильно разжигать форсуну, если автоматика отказывает, производить подпитку котла, поддерживать давление пара и многому такому, о чём Лёнька даже в книжках не читал, хотя перелопатил их достаточно.

Колян после приёма вахты на час-полтора удалялся в район утиль-котла для выполнения «специальных заданий», лично выданных ему вторым механиком. Так что Лёнька без всяких понуканий и принуждений самостоятельно занимался обслуживанием котла.
Иной раз, когда давление пара держалось на «марке» и уровень воды в стёклах соответствовал норме, он выходил из котельного отделения и, опершись на леера, смотрел сверху на расположенные внизу главные двигатели.
На двигателях МАН движущие части на крышках цилиндров отсутствовали, кроме вращающихся рукояток лубрикаторов.
Создавалось впечатление, что двигатели стоят, но равномерный гул их работы говорил об обратном. Эти монстры усердно работали, поглощая подогретый мазут, а как они работали, простым глазом никто не видел. Об этом говорили только поршни, равномерно «ухающие» под крышками цилиндров, и воющие турбины, расположенные с носа и кормы двигателей.
Крышки цилиндров, выкрашенные в салатный цвет, сияли абсолютной чистотой. Вахтенный моторист раз в час проверял работающие двигатели. Он медленно обходил крышки цилиндров, нагибаясь к каждому лубрикатору и осматривая стеклянные трубочки в них, где отчётливо просматривались капающие капли масла, нагнетаемые в цилиндры. Моторист на ощупь проверял топливные трубки, идущие от топливных насосов высокого давления к форсункам, расположенных посередине крышек, и контролировал по термометрам температуру выхлопных газов и охлаждающей воды. Всё это он выполнял важно, не спеша, со знанием дела, записывая увиденное на специальной табличке.
Лёньке иной раз хотелось оказаться на его месте, но он знал, что знаний по обслуживанию двигателей у него недостаточно, поэтому события не торопил. Для себя он решил, что всё надо делать постепенно. Сначала он полностью освоит котлы, а потом уже очередь дойдёт до дизель-генераторов и главных двигателей.
Общий фон шума от работающих двигателей его завораживал, а сам гул в районе котельного отделения не оглушал, поэтому он мог подолгу висеть на леерах, глядя на работающие главные двигатели.
Это внизу, у пультов управления, если требовалось что-то сказать, приходилось кричать друг другу на ухо, а здесь, у котлов, достаточно слегка повысить голос и собеседник тебя отчётливо слышал. Но Колян, чтобы отвлечь Лёньку от частых созерцаний машинного отделения, обычно прерывал его размышления свистом или выкриком «Уоу!».
Это значило, что он закончил «выполнение» очередного задания второго механика и Лёньке надо сходить в район «тёплого ящика», как называлась цистерна стока конденсата из паровых систем, чтобы проверить в них уровень конденсата. Сам Колян ленился спускаться со своей колокольни и гонял туда Лёньку.
А тому оказывалось в радость пройтись по машинному отделению с куском ветоши в руках и посмотреть на работу вахты.
Ветошь применялась для устранения мазутных пятен или небольших протечек масла. И, как объяснил ему Колян, леера на трапах должны блестеть, как у кота его причиндалы, поэтому хороший моторист всегда должен таскать с собой кусок ветоши и держаться им за леера. Они тогда при спуске по трапам автоматически протирались и отражали свет люминесцентных ламп серовато-стальным блеском.
Проходя мимо вахтенного четвёртого механика, несущего вахту у пульта управления главными дизелями, Лёнька делал озадаченный вид и ветошью оттирал несуществующую грязь с ладоней, потому что длинный четвёртый механик, выпускник одесской мореходки, всегда подозрительно окидывал взглядом постоянно снующего туда-сюда практиканта.
Проверив уровень конденсата в «тёплом» ящике, Лёнька, если это требовалось, подпитывал его и возвращался на верхотуру к котельной установке.
Там, «продув» уши от шума, царившего у главных дизелей, докладывал Коляну о том, что всё нормально и, поглядывая на часы, ожидал окончания вахты.

На проверку отчёта Владимир Борисович вызывал его только один раз, а обычно Лёнька с нетерпением ждал ужина, после которого выискивал Галю и бродил с ней по палубе.
Иногда они гуляли допоздна, а чтобы не замёрзнуть от ветра, возникающего при движении судна, прятались то за надстройку, а то и за ветроотражатель на верхней прогулочной палубе. С этого места, если положить руки на ветроотражатель, можно спокойно смотреть вперёд, туда, где сливались небо с океаном, образуя единый свод, или, задрав голову, наблюдать за бесконечностью Вселенной с её мириадами подмигивающих звёзд.
Говорили они обо всём, что их интересовало. Галя рассказывала о полярных зимах и ночах в Провидения, северных сияниях и бесконечных вьюгах, а Лёнька вспоминал о курсантских курьёзах, учёбе и соревнованиях.
Галя мечтала поступить в университет и невольно завидовала Лёньке, что тот уже учится и имеет цель в жизни. Постоянно помня, что Галя – всего лишь маленькая, легко ранимая девчонка, Лёнька к ней не приставал, так что у них даже до поцелуев дело не дошло. Они общались и оба получали громадное удовольствие от этого.
Как только после ужина Лёнька приходил к ней, то, побросав все свои дела, она выпархивала к нему.
По мере продвижения судна на север становилось всё холоднее и прогулки пришлось сократить, тем более что Галя по-прежнему стеснялась своих подруг и сетовала на их скользкие шутки об её вечерних свиданиях. Поэтому через несколько свиданий в вечернее время на палубе их пришлось перенести в музыкальный салон, где Галя находилась под постоянным пристальным наблюдением подруженций, от которого каменела. А эмоции, одухотворяющие её, когда они гуляли вдвоём, в ней замирали, и она превращалась в замороженную чукотской вьюгой статуэтку.

На утренней вахте Лёнька почувствовал, что режим работы двигателей начал меняться. Равномерный шум их работы, к которому он привык за последнее время, с натужно-высоких тонов стал переходить на более низкие и начали отчётливее прослушиваться удары поршней внутри цилиндров, да вой турбины перешёл на более низкие тона.
Рядом с ним с озабоченным видом неожиданно появился Колян, видимо, тоже почувствовавший это изменение.
— Что случилось? Двигатели что-то скинули обороты или это мне послышалось? – Лёнька в недоумении смотрел на суету Коляна.
— Чёрт его знает, — пробубнил тот, — сейчас узнаю, — и устремился вниз, заправски съезжая по трапам, подгибая ноги.
Вскоре он поднялся в котельную и проинформировал Лёньку:
— С мостика пришёл приказ выводить главные из режима. Там, внизу, — он указал рукой, откуда только что появился, — второй с дедом уже обороты сбавляют. А нам с тобой приказано выводить утиль из работы и включать котёл. Наверное, будет какая-то остановка. Но мы в море и берегов не видать. Подход к Анадырю планируется только на завтра, а тогда зачем останавливаться? – Колян в недоумении пожал плечами. — Вроде никаких поломок я не видел. Всё работает нормально. Ладно, потом всё узнаем, а сейчас пошли, — и, махнув Лёньке рукой, увлёк его за собой.
Указывая на клапаны, он начал приказывать, какие из них надо закрывать, а какие открывать — без всяких дополнительных объяснений.
Лёнька, вспоминая записи в своём блокноте, куда заносил нюансы по обслуживая котельной установки, понял, что им надо отсечь утиль-котёл от общей паровой системы и перевести расход пара из главного котла.
В котельную уже отчётливо доносились басовитые удары поршней главных двигателей, что говорило о том, что они работают уже на оборотах малого хода. Поэтому с переводом пришлось поторапливаться.
Вскоре Колян с Лёнькой совместными усилиями закончили этот перевод и запустили главную форсунку «Монарх» на главном котле «Вагнер». Когда давление пара в главном котле стабилизировалось, Лёнька подошёл к сосредоточенному Коляну.
— Слышь, Коль, я хочу выйти на палубу и посмотреть, что там делается, — заглянул он в серьёзное лицо Коляна.
— А-а, — махнул тот рукой, — иди, — но тут же предостерёг: — Только ты там здорово не светись, мало ли кто увидит.
— Добро, — согласно кивнул Лёнька и быстро поднялся по трапам к выходящей на палубу двери в трубе.
Как раз к той двери, где располагалась площадка, которую он в первые дни оббивал от ржавчины.

Открыв дверь, Лёнька невольно зажмурился от ярких лучей солнца — из-за большого перепада между освещением котельной и тем, что находилось снаружи.
Ему невольно вспомнилось выражение старшего моториста, как-то раз прекратившего гомон раздухарившихся курсантов в курилке: «А вы, дети подземелья, вообще тут тихо сидите и не выступайте. Место ваше — в подвале, и вашего мнения тут никто не спрашивал».
Лёнька улыбнулся такому сравнению — теперь стало понятно, почему стармот обозвал их «детьми подземелья».
А погодка стояла воистину летняя. Хотя здесь, в Анадырском заливе, куда судно зашло вчера, лето особо не ощущалось.
Солнце светило во всю мощь, на которую способно в полярных широтах. Но, даже несмотря на почти полуденное время, висело оно в небе не так высоко, как во Владивостоке, а примерно так же, как в Мурманске и особого тепла не выдавало.
На небе – только редкие перистые облака.
Да. При такой температуре воздуха и даже небольшом ветерке особо по палубе не разгуляешься. Конечно, если спрятаться от ветра за надстройку, то можно погреться в лучах ласкового светила, а вот если гулять, то надо обязательно одеться.
Лёнька вахту стоял только в лёгких рабочих брюках и рубашке с закатанными рукавами. Температура в котельной позволяла ему так одеваться, поэтому, выйдя на площадку, он невольно поёжился, овеянный лёгким прохладным ветерком, гулящим по палубе.
Прищурившись от ярких лучей солнца, он через пару минут привык к свету дня и осмотрелся вокруг.

Судно почти сбросило ход и едва двигалось по бирюзово-синей поверхности воды, покрытой небольшими волнами с редкими гребешками.
Где-то у горизонта проглядывал гористый берег и небольшие рыбацкие судёнышки, кружившие около громадной плавучей рыбацкой базы.
Переведя взгляд вниз, он увидел, что к правому борту подходит невзрачный сейнер. По сравнению с белоснежным пассажирским лайнером он во многом ему проигрывал.
Серые проржавевшие борта едва возвышались над поверхностью воды. Палуба завалена бочками, а небольшая надстройка, имевшая когда-то белый цвет, сейчас покрывалась оранжевыми пятнами грунтовочного сурика.
На носу сейнера стоял огромный мужик в высоких резиновых сапогах, оранжевой куртке и чёрной зюйдвестке на голове. Он энергично махал руками и что-то громко кричал.
Что он там кричал, Лёнька не слышал.
«Орджоникидзе» шёл самым малым ходом вдоль волны, защищая бортом сейнер и с его носа и кормы на рыбачёк полетели выброски, а люди в оранжевых куртках, ухватив их, вытянули швартовы и закрепили у себя на палубе.
От любопытства Лёнька не удержался и по трапу спустился с площадки на шлюпочную палубу.
Вдоль лееров под шлюпками толпилась небольшая группа пассажиров. Среди них он заметил знакомую группу девчонок.
Первой его увидела Галя. Приветливо посмотрев на Лёньку, она улыбнулась и помахала рукой.
— Лёня, иди сюда! — позвала она.
А когда он подошёл к ней, то пододвинулась и уступила место у лееров.
Лёнька, увидев свободное местечко, не замедлил занять его, таким образом отделив Галю от подружек.
— А ты не знаешь, почему мы остановились? – как бы между прочим поинтересовалась Галя, глядя на Лёньку снизу вверх.
— Не-а, — отрицательно покачав головой, но тут же заметил, как у Галиных подружек от такого вопроса даже уши заострились.
Но, сделав вид, будто ничего не произошло, они по-прежнему молча смотрели на приближающийся сейнер, столпившись у лееров.
— А ты почему не на вахте? – продолжила задавать вопросы Галя.
— А! — отмахнулся Лёнька. — Колян разрешил. Ведь интересно же, почему мы остановились.
Но Галю уже мало интересовал сейнер и она, почувствовав, что подружки, оставшиеся за Лёнькиной спиной, её не услышат, продолжила свой мини-допрос:
— А ты чего это так легко одет? Ведь прохладно же…
— Да я же на пару минут только выскочил, думал, посмотрю и вернусь. — Лёньку изумила Галина забота и он, чтобы не растерять тепло машинного отделения, обнял её левой рукой.
Со стороны подружек от его жеста раздался только ехидный смешок, но на него Лёнька не отреагировал.
Они вместе с Галей перегнулись через леера и рассматривали невесть откуда взявшийся сейнер.

На палубе сейнера царил полнейший беспорядок. То тут, то там виднелись разбросанные сети, бочки, ящики и ещё много чего. Палуба на сейнере выглядела мокрой, как будто её недавно окатывали из резиновых шлангов, кольцами вьющихся по ней.
Лёнька непроизвольно удивился, как это люди ходят по такому беспорядку и не спотыкаются и не падают. Ведь ему с первых дней на судне внушали, что залогом быстрой и чёткой работы является чистое, прибранное рабочее место.
Кроме всего прочего, на палубе сейнера виднелась выстроенная из досок огромная выгородка, в которой серебристыми боками сверкала недавно выловленная рыба. Некоторые рыбины ещё до сих пор шевелили хвостами.
— Ты посмотри! – восторженно указала рукой вниз Галя. – Она же ещё живая! — и посмотрела за подтверждением своих слов на Лёньку.
Но он не успевал реагировать на Галины эмоции, потому что его поразило то, что поверх этой шевелящейся массы рыбы лежал огромный палтус.

Лёнька и раньше, в Мурманске, видел палтусов, но только в магазинах и не таких больших. Обычных, средних размеров.
Особенно Лёньке понравился палтус холодного копчения. Рыба сочная, жирная, почти без костей. В училище им иногда готовили супы из него. Но разве в супе можно распробовать эту вкуснейшую рыбу? Лёнька с друзьями иногда позволяли себе это сделать, когда находился в городе в увольнениях. Да и то палтус продавался не во всех магазинах. Зато Валерка Смирнов, у которого мама работала в одном из гастрономов, порой приносил друзьям палтусов холодного копчения, чтобы они полакомились. Вот где они отрывались во время их дегустации!

Но таких огромных рыбин вроде той, что лежала на палубе сейнера, Лёнька никогда не видел и даже не представлял себе, что они могут существовать. Рыбина на самом деле выглядела громадной. Больше человеческого роста, если поставить её вертикально и, наверное, человек не смог бы обеими руками достать оба его края за раз. Во всяком случае, так ему показалось с верха палубы.
Да-а, палтус его поразил.
— Что там твоя рыба? – усмехнулся Лёнька. — Ты только посмотри на эту громадину.
— Да-а, — согласилась с ним Галя. – Я таких в жизни никогда не видела! – восторженно воскликнула она.
Девчонки вокруг загалдели, переключив своё внимание на великана, а Лёнька, перегнувшись через леера, увидел, как матросы перекидывают штормтрапы на подошедший сейнер и около них стоят знакомые пассажиры с вещами.
Тут Лёньке стала понятна причина остановки «Орджоникидзе» в море.
На судне в район лова рыбы добиралось с десяток членов экипажа на замену рыбакам. Мужики эти держались обособленно, ни с кем из остальных пассажиров не общались, а только вечерами сидели в баре на корме, пили водку по рубль двадцать за сто граммов и слушали музыку из магнитофона.
Повернувшись к Гале, Лёнька показал ей на штормтрапы:
— Видишь эти верёвочные лестницы?
— Ага, вижу, — согласно закивала Галя.
— Сейчас вон те рыбаки, которых мы привезли, — он указал на палубу ниже, — слезут на сейнер, а вон те, — он показал на группу мужиков с вещами на палубе сейнера, — залезут к нам и тогда мы пойдём дальше.
— А ты откуда это знаешь? – с недоверием посмотрела на него Галя.
— Вспомнил, как наш старшина рассказывал про них. Говорил, что на целый год они уходят на рыбалку, поэтому напоследок и пьют в баре. Долго им не придётся этого зелья пробовать, — тут же пошутил он.
— А-а, — сделав вид, что всё поняла, Галя согласно закивала и тут же метнулась к подружкам рассказывать последние новости.
Лёнька её действиям даже усмехнулся. Девчонки, где бы они ни находились, всегда остаются девчонками. И если захочешь, чтобы «страшная тайна» стала всем известна, расскажи об этом под большим секретом кому-нибудь из знакомых девчонок. И всё! Тут тебе не придётся делать никаких объявлений и собраний. Новость распространится со страшной силой П нулевое, обрастая по пути домыслами и догадками.

Пока шла перегрузка пассажиров, на корме настроили кран и на борт сейнера перегрузили сетку с овощами. Лёнька разглядел в ней картошку, морковь, капусту, а обратным ходом рыбаки загрузили на борт «Орджоникидзе» с десяток мешков со свежей рыбой, тут же вычерпанной из выгородки лопатами. Апофеозом всему стала перегрузка огромного палтуса.
Здоровенный мужик, громче всех орущий и суетящийся на палубе сейнера, подцепил палтуса за жабры стальным кончиком, а с помощью судового крана его перенесли к люку продуктового трюма «Орджоникидзе».
От вида громадной рыбины все на палубе примолкли и безмолвно провожали её глазами, пока она не исчезла в открытой горловине продуктового трюма.
Лёнька с улыбкой посмотрел на возбуждённых девчонок, о чём-то щебечущих меж собой, и, поёжившись, крикнул Гале:
— Галь! Пока! Я пошёл! До вечера. Там фильм в семь часов будет, приходи. — Но ответа Гали не услышал из-за басовитого гудка судового тифона, от которого у Лёньки что-то даже чуть-чуть не оборвалось внутри. Он только увидел, как Галя согласно кивнула в ответ.
Этим сигналом «Орджоникидзе» извещал сейнер, что отходит, а тот, поняв призыв белоснежного исполина, скинул швартовные концы и отвалил от борта, взяв курс на плавбазу.
Только сейчас Лёнька почувствовал, как продрог и поспешил в тёплые объятия котельного отделения.
Поток воздуха, пахнущий тёплым железом и маслом, обдал его, когда он открыл дверь в трубу. Моментально согревшись, довольный Лёнька спустился в котельную и в красках описал Коляну швартовку в море и громадного палтуса, погруженного на борт.
Но Колян такой ерунде не удивился. Для него главным являлось то, чтобы пар находился «на марке», а обед наступил ровно в двенадцать часов.
Он тут же разразился ивективой в отношении Лёньки за его долгое отсутствие и заставил крутить клапана, чтобы вновь подключить к паровой магистрали утиль-котёл и отсечь главный.
Но душа Лёньки пела от впечатлений, почерпнутых на палубе и от предстоящей вечерней встречи с Галей. Поэтому на все возмущения, выражаемые Коляном глубоко нелитературными выражениями, Лёнька не обращал внимания, тем более что вахта подходила к концу и приближалось время долгожданного обеда.
А на ужине у экипажа появилась возможность полакомиться внушительными кусками свежего палтуса с вкуснейшим картофельным пюре.

Но Лёнька с нетерпением ждал вечера. Даже несмотря на палтус, предлагаемого в качестве добавки, его ничего не радовало. В другой день он бы наелся до отвала и довольный завалился на койку порассуждать с друзьями о смысле жизни. Но сегодня аппетит полностью отсутствовал. Даже на колкие замечания Василия по поводу его необычного настроения Лёнька не реагировал. Он даже отказался играть в «тысячу» с Серёгой и Мишей, а содержание книжки, которую попытался почитать, не усваивалось. Он поймал себя на мысли, что только водит глазами по строчкам, а содержание их не воспринимает. Попытался взяться за конспект отчёта по практике, но после замечания Миши «что, умнее всех, что ли, стать хочешь?» забросил и его. Делать ничего не хотелось.
Он ждал семи часов вечера. В это время начинались сеансы в музыкальном салоне.
Пассажирский помощник вообще-то курсантов туда не пускал. По его правилам практиканты вместе со всем экипажем обязаны смотреть фильмы в столовой команды, но Лёнька надеялся проскочить мимо рентгеновского взгляда пассажирского помощника, затесавшись в группу вечно хохочущих девчонок.
Во всяком случае, Боря с Серёгой так и делали — и ничего, у них это получалось.
Наконец-то по судовой трансляции прозвучало объявление, пронёсшееся по каютам голосом Левитана:
— Внимание пассажиров! В девятнадцать часов в музыкальном салоне состоится просмотр нового художественного фильма «Ещё раз про любовь» с участием знаменитых артистов театра и кино Татьяны Дорониной и Александра Лазарева! Желающие приглашаются для просмотра фильма!
Мощный, звучный, с неповторимым тембром голос пассажирского помощника объявил интригующее название фильма и заставил Лёньку соскочить с койки.
Он вынул из шкафа отглаженные брюки со свежей рубашкой и крутился у зеркала, приглаживая отросшие волосы.
— Лёнь, а Лёнь, — Василий перевернулся у себя на койке и с деланым непониманием уставился на Лёньку, — а куда это ты собрался?
— Куда, куда… — пропыхтел Лёнька, изворачиваясь перед зеркалом, чтобы получше разглядеть свой затылок, на котором вечно торчал хохолок, — на кудыкину гору. Вот куда.
— А-а… — с издёвочкой протянул Василий, — и эта кудыкина гора находится как раз рядом с каютой двести три. — Подперев ладонью щёку, он наивным взглядом уставился на Лёньку.
Миша с Серёгой не остались в долгу.
— Так ты, Лёня, смотри, не заплутай там по пути, — тяжело вздохнул Миша, — а то, как же мы без тебя тут будем? — и, свесившись с койки, обратился за сочувствием к читающему книгу Сергею: — Точно, Серёга, я говорю?
Тот, отложив книжку, скорбно, как того и требовала ситуация, глубоко вздохнул:
— Эт точно. Ты там, Лёня, заранее все подходы разведай, а то заплутаешь ещё. Ищи тебя свищи там после этого.
— Да не заблудится он, — в таком же тоне ёрничал Василий. – Галя его из любых очкуров вытащит и до дому доставит. — От чего трое острословов довольно залились ехидным хохотом.
Лёнька долго слушал издёвки товарищей по поводу своих сборов, но, когда все складочки одежды оказались разровненными, а волосы уложенными волосок к волоску, оторвался от зеркала и подошёл к Василию.
— Слышь, Вась, а не заткнулся бы ты, пожалуйста, а то тут и без тебя кондрат бьёт…
— А что так? – Василий прекратил смеяться и с сочувствием посмотрел на озабоченного Лёньку.
— А вдруг пассажирский не пропустит? – сознался о своих переживаниях Лёнька. – Придётся задний ход давать, а перед девчонками как-то неудобно это делать…
— А ты не смотри на этого пассажирского, — посоветовал Василий. – Морду колодкой — и вперёд. Он тебя ещё в лицо не знает, авось и проскочишь. Вон к Боре с Серёгой он не пристаёт, потому что видит, что они с девчонками. Может, и у тебя прокатит, — уже по-дружески посоветовал он.
— Посмотрим, — согласился с ним Лёнька и, махнув рукой: — Пока, парни! — вышел из каюты.

Поднявшись на палубу музыкального салона, Лёнька сразу увидел девчонок, толпившихся у его закрытых дверей.
Лёнька в нерешительности остановился, пытаясь в этой постоянно находящейся в движении кучке, разглядеть Галю, но оттуда раздавался только весёлый смех и гомон.
Неожиданно, растолкав подружек и, улыбаясь, из этого круговорота страстей и эмоций к нему вышла Галя.
От её улыбки все сегодняшние страсти-напасти моментально испарились, настроение улучшилось, и Лёнька почувствовал себя самым счастливым человеком на свете.
Он сам удивлялся тому, как на него влияла эта маленькая, худенькая девчонка с тоненькими косичками. Особенно её всепоглощающие глаза, в которых он тонул, и обволакивающий голос, заставляющий забывать реальность.
Вот и сейчас, почувствовав у себя руке маленькую Галину ладошку, он всё забыл. Хотел что-то сказать, но не успел.
Дверь салона открылась, и они всей гурьбой прорвались внутрь. Лёнька уже мысленно представил себе, куда сядет с Галей и потянул её за собой.
Два кресла, стоящие рядом у круглого столика под квадратным иллюминатором, оказались свободными и Лёнька, усадив Галю на одно из них, пододвинул к нему другое.
На подлокотнике кресла лежала миниатюрная Галина ручка и Лёнька, положив на неё свою ладонь, так и просидел почти весь фильм.
Они оторвались от экрана только на то время, пока кинооператор перезаряжал бобину в киноаппарате.
Посмотрев на свою спутницу, Лёнька поинтересовался:
— Ну и как тебе фильм? – и поразился от того, когда увидел в широко раскрытых Галиных глазах незнакомый блеск.
— А разве такое бывает? – тихо вырвалось у Гали.
Её голос прозвучал именно такими пронзительными с подрагивающими нотками, которые будоражили Лёньку в течение всего дня.
Услышав непередаваемо знакомую интонацию в голосе Гали, Лёнька почувствовал, как по спине у него сыпанулись мурашки, но, справившись с невольно набежавшими ощущениями, пожал плечами.
— Ну, если о такой любви фильм, значит, наверное, с кем-то такое и случилось, — предположил он, хотя что-то конкретное ответить так и не смог бы, хоть пытай его.
— Какая счастливая женщина… — мечтательно-тихо проговорила Галя, понизив тембр голоса до минимума, отчего он начал переливаться, как волны, набегающие на галечный берег.
— Вырастешь, и у тебя такое будет, — попытался пошутить Лёнька, чтобы скинуть с себя невольно набежавшее наваждение.
— Да ну тебя! — отмахнулась от него Галя. — Вечно у тебя какие-то шутки! — но, задумавшись на секунду, едва шевеля губами, пробормотала: — Хотя…
Что именно она подразумевала под этим «хотя…», Лёнька так и не услышал, потому что вновь застрекотал киноаппарат «Украина» и любовные отношения между Дорониной и Лазаревым продолжились.

Фильм закончился, трескотня аппарата прекратилась, а в небольшом зале музыкального салона повисла тишина. Обычно после каждого фильма в зале отчётливо слышались людские голоса, люди перекликались между собой, делясь впечатлениями или вспоминая то, что им сейчас предстоит сделать или куда поехать. К этому Лёнька привык. А сейчас в салоне почему-то зависла непривычная тишина.
Лёнька посмотрел на Галю и неожиданно увидел её затуманенный взгляд, остававшийся ещё там, в фильме, так неожиданно трагически закончившийся. В ушах ещё стоял голос Дорониной, напевающей про солнечного зайчика, но Лёньке и самому стало невероятно грустно от неожиданного окончания таких светлых отношений между двумя искренне влюблёнными людьми.
Не желая, чтобы чувство, заполнившее его, исчезло, он подал Гале руку, и они вышли из салона, спустившись по трапу на свою палубу.
Неожиданно Галя остановилась, повернулась к Лёньке и тихо, с небольшим звоном в голосе, едва слышно произнесла:
— А ведь и я с тобой постоянно разговариваю… — На этом, вероятно, мысль, которую она хранила где-то в глубине себя, оборвалась и она, резко отвернувшись, пошла к примолкшим подружкам.
Лёнька непроизвольно двинулся за ней и, повысив голос, спросил:
— Так, может, пойдём и поговорим на палубе? – подразумевая, чтобы Галя надела куртку, и они совершили такую привычную для них вечернюю прогулку.
Но путь ему преградил незнакомый парень в сером вязанном свитере и с рыжей клочковатой бородой. От парня за версту пёрло перегаром.
— Потом поговоришь, — развязно, заплетающимся языком прервал он Лёньку и широким жестом руки отстранил его. – Дай и нам с девочками побазланить, а то мы таких красавиц давненько не видали, — хохотнул рыжий и, повернувшись к Лёньке спиной, двинулся к девчонкам.
А те, увидев незнакомых пьяных парней, сгрудились в кучку на площадке перед входом в коридоры второго класса и беспомощно озирались.
Борис с Серёгой, наверное, задержались в музыкальном салоне, потому что там «Каравелла» собиралась проводить вечернюю репетицию, поэтому Лёнька с девчонками спустился в холл один, а пьяных парней перед ним стояло трое.
Самый активный — рыжебородый, инициатор знакомства, широкоплечий, чуть выше Лёньки ростом. Второй – в таком же сером свитере крупной вязки повыше и коренастее рыжего, а третий, примерно с Лёньку ростом, выглядел настолько пьяным, что едва передвигался вдоль переборки, держась за пластиковый леер.
Лёнька краем глаза увидел, как из коридора появился Василий и в недоумении остановился.
Рыжий, оставив Лёньку за спиной, развязной походкой подошёл к девчонкам и поздоровался:
— Здорово, девочки! Как дела?.. Не хотелось бы вам пойти прогуляться с советскими рыбаками? Мы, понимаешь ли, восемь месяцев тут болтались по морям и океанам и соскучились по таким красоткам, — нагло напирал он на девчонок, изрыгая между фразами матерщину. С трудом выговаривая слова, он посмотрел на своего спутника: — Ведь верно же я говорю, Вован? – на что здоровенный детина только кивнул, при этом громко икнув.
— Э, парни, — встрял в монолог рыжего Лёнька, — а вы тут ничего не попутали? Вы что, не видите? Девчонки вас видеть не хотят и им давно пора к себе в каюту — время ведь позднее.
Рыжий, услышав голос Лёньки, медленно развернулся к нему и, зафиксировав взгляд на букашке, нагло прервавшей его, хмыкнул:
— А ты вообще хто тут такой, чтобы встревать в разговор настоящих моряков? Ты, Вован, посмотри на это борзое чмо… — с новой серией матов обернулся он к своему другу, ища у того поддержки. — Наверное, эта салажня давно по сусалам не получала… Ну это мы сейчас быстренько исправим… —и рыжий, сделав пару шагов в сторону Лёньки, хотел ткнуть ему в лицо растопыренной ладонью.
На этот недружелюбный жест Лёнька сделал шаг вправо, перенеся вес тела на правую ногу, одновременно слегка наклонившись вбок и вперёд, и автоматически разрядился сжатым кулаком левой руки в самый низ подбородка, покрытого рыжими клочками волос.
Голова рыжего от такого удара дёрнулась, и он кулём осел на палубу.
Увидев поверженного друга, его коренастый спутник чуть ли не зарычал:
— Ты чё сделал, падла?! Ты зачем Жорика уронил?! – и с устрашающим рыком ринулся на выпрямившегося Лёньку.
Лёньке уже приходилось бывать в ситуациях, когда на танцплощадке захмелевшие пацаны кидались на него, как быки на красную тряпку, никогда не думая о последствиях.
Вот и сейчас, вспомнив прежние потасовки, Лёнька сделал шаг вперёд и, резко наклонившись вправо, крюком левой рукой отработал в печень здоровяка, мчавшегося на него.
Кулак чётко зафиксировался на верхней трети нижнего ребра, а здоровяк от такого удара с хрипом согнулся. Увидев перед собой бородатую физиономию здоровяка с выпученными глазами и открытым ртом, Лёнька с разворотом тела разрядился кулаком правой руки в его челюсть.
Если центр удара точно попадал в выход нерва на челюсти, то это приводило клиента-пациента в нокаут, а в Лёнькиной практике на ринге их произошло чуть больше пары десятков.
В этот раз он вновь не промахнулся. Голову здоровяка от удара тряхануло и он, закатив глаза, медленно начал заваливаться на правый бок.
Из кучки девчонок раздался пронзительный визг и Лёнька, обогнув здоровяка, подскочил к ним.
— А ну, девочки, давайте быстренько по каютам. Быстро-быстро-быстро! — растопырив руки, приговаривал он, подталкивая девчонок к коридору, ведущему к их каютам.
Девчонок упрашивать не пришлось. Моментально замолчав, они бегом устремились в коридор.
Вера с ключом от каюты в руках бежала первой. Подбежав к каюте, она сунула ключ в замочную скважину, крутанула его и, сразу распахнув дверь, запустила в неё подружек.
Увидев, что все девчонки зашли, Лёнька подтолкнул обалдевшую Веру к открытой двери.
— Давай-давай-давай заходи, — торопил он застывшую в нерешительности девчонку.
— А как это у тебя получилось? – только и смогла вымолвить она.
— Не знаю, — пожал плечами Лёнька, — как-то так вышло, — и громко, чтобы привести в себя Веру, приказал: — Заходи, закройся и никого не запускай! Поняла?
— Ага, — только и кивнула та, а Лёнька, захлопнув за ней дверь, услышал звук поворачивающегося в замке ключа.
Облегчённо вздохнув, он, уже не спеша, вышел из коридора второго класса на площадку холла.

Третий пьяный парень по-прежнему держался за пластиковый леер, прикреплённый к переборке, а рыжий пытался встать, что у него плохо получалось. Здоровяк же сидел в неприличной позе и из стороны в сторону мотал головой.
Возле пьяной троицы уже стояли пассажирский помощник и пара пожарных матросов.
Помощник от души возмущался:
— Понажираются тут, гады! Говорил же мне капитан, чтобы им в баре не наливали, так я забыл предупредить бармена. Те-то были спокойные, а этих как будто из дурдома выпустили. То там валяются, то тут пристают ко всем. Совсем одурели рыбаки, – и прикрикнул на застывших матросов: — Чего застыли? Берём и тащим их по каютам! – А увидев курсантов, вышедших из кают на шум в коридор, обратился к ним с просьбой: — Помогите, парни, разнести рыбачков. Совсем они от нормальной жизни отвыкли.
Ребята в такой просьбе не отказали, а Васька, подойдя к Лёньке, только восторженно прошептал:
— Ну ты даёшь, Лёня! Как это так у тебя вышло?
— А чё вышло-то? – сделав вид, что не понимает Василия, Лёнька с удивлением уставился на него.
— Да вот это вот, — Василий указал на рыбаков, уводимых под руки матросами и курсантами.
Лёнька ничего не стал отвечать Василию, ведь если до начальства дойдёт весть о драке и выявят зачинщика, то училища ему не видать, как собственных ушей.
Василий, поняв Лёнькино молчание, отстал от него, и они вернулись в каюту, где Миша с Серёгой сразу вовлекли его в очередной тур игры в «тысячу».

Конец восемнадцатой главы

Полностью повесть «Девятая рота» можно найти на сайте:

https://ridero.ru/books/devyataya_rota/