Senex. Книга 2. Глава 23

Книга Вторая. Трудоголики и алкоголики

Глава 23. Бог шельму метит

Род человеческий выживет, если будет смело
смотреть в лицо будущему, а не держаться за
прошлое, если найдёт в себе мужество принять
перемены, а не оказывать им бесполезное и
разрушительное противодействие.
А. Азимов

          В отпуске у Василия Порфирьевича появилась возможность более тщательно обдумать своё положение в ПДО, то есть «докопаться до самой сути, до базальтовой плиты». И толчок к размышлениям ему дала начальница жены Тамара Павловна Соловьёва. Она была старше Анны Андреевны и решила уйти на пенсию по окончании учебного года… Но неожиданно передумала уходить. И Василий Порфирьевич понял, что она испугалась, когда представила себя лишённой возможности унижать людей, которую давала ей высокая должность заведующей кафедрой. За счёт административного ресурса она искусственно раздула собственную волю, создала её протез, а её собственная воля, которая помогла бы ей поддерживать душевное равновесие на пенсии, атрофировалась. Сослуживцы Василия Порфирьевича, особенно Рогуленко, тоже создали протезы собственной воли за счёт «коллективного» общения в злобной своре, а личная воля каждого из них атрофировалась. А Василий Порфирьевич, благодаря отказу от «коллективного» общения, наоборот, укрепил личную волю, которая поможет ему поддерживать душевное равновесие на пенсии.
          Казалось бы, если воля человека в детстве была подавлена родителями, то её уже не восстановить... Но Василий Порфирьевич помнил слова одного умного человека: «То, что прошло, не исчезло, а осталось. То, что ещё только будет, есть уже сейчас». И ему казалось: если к кому-то, кто слабее его или нуждается в его защите, он будет относиться гораздо бережнее, чем родители относились к нему самому, то этим он сможет как бы вернуться в своё детство и восстановить волю. Поэтому, мужественно противостоя целой своре озлобленных попутчиков, Василий Порфирьевич надеялся восстановить свою волю, которую родители разрушили слишком строгим воспитанием. Сослуживцы, и особенно Рогуленко, выступали в роли очень строгих родителей, не прощающих ни малейшей ошибки, и в их лице Василий Порфирьевич выдерживал недовольство родителей его поведением в детстве, их недовольство его непослушанием, хотя таких послушных детей, как он, надо было ещё поискать. Он укреплял свою волю, а каждый член злобной своры лишался собственной воли в угоду «коллективу». Это означало, что сослуживцы добровольно отдавали Василию Порфирьевичу свою волю, поскольку «сплочённому коллективу» так и не удалось раздавить моральный дух своенравного коллеги.
          Но такое напряжённое противостояние не могло пройти бесследно, и, хотя Василий Порфирьевич и Анна Андреевна держались довольно спокойно, он знал, что они оба находятся в стрессе.
          Василий Порфирьевич видел, что попутчикам непонятны мотивы его поведения, они считают такое отношение к ним высокомерным, это усиливает их злобу, и он иногда порывался поговорить с ними по душам и найти точки соприкосновения… Но в то же время он понимал, что для обеих сторон противостояния были созданы одинаковые условия. Возникшая ситуация имела глубинные причины, поэтому несла некое высшее знание как Василию Порфирьевичу, так и его попутчикам, и всё зависело от того, насколько каждая из враждующих сторон готова к восприятию этого знания. Если высокое знание упадёт на обычный уровень восприятия реальности, то оно будет либо неправильно понято, либо вообще покажется вздором. Высокое знание даётся лишь тому, кто способен его оценить. Василию Порфирьевичу было понятно знание, которое содержалось в глубинных причинах конфликта, а для попутчиков, судя по их поведению, это была закрытая книга, и открывать эту книгу перед ними было бессмысленно. Именно по этой причине он не стал объяснять врагам мотивы своего необычного поведения. Ему приходилось нелегко, но своим страданием он отстаивал своё право возвыситься над сослуживцами в части соблюдения норм морали.
          Василий Порфирьевич уже дошёл до понимания некой истины: социальной средой управляет искажённое восприятие реальности, люди находятся во власти стереотипов, поэтому лишены возможности адекватно формировать свою самооценку. Эту ситуацию невозможно преодолеть чисто ментальными усилиями. Поэтому Бог посылает человеку страдания, которые, будучи мощной эмоциональной встряской, способны очистить его душу и дать возможность увидеть окружающий мир и самого себя в более адекватном свете.
          Василий Порфирьевич догадывался, на чём основано его ощущение превосходства над сослуживцами. Обитатели комнаты 221, под влиянием Рогуленко, которая считала, что она безгрешна, находились на том уровне духовного развития, когда они приписывали себе в заслугу всё, что они делали. Они были очарованы сами собой, они нравились сами себе превыше всех остальных людей. В их эмоциональном потенциале было только «себялюбие», а всякое «себялюбие» презирает других людей. Его попутчики не были способны понять, что другие люди реально существуют, совершенно независимо от их желания или нежелания, и причиной этого непонимания были их неискренность и лживость. Неискренние, лживые, тщеславные и высокомерные люди не способны оценить знание более высокого уровня. Только честные и искренние люди могут соприкасаться со знанием более высокого уровня. Василий Порфирьевич был честным, прежде всего с самим собой, он был искренним человеком, поэтому конфликт в отделе вывел его на новый уровень духовного развития, который называется «любовь к ближнему».
          Если попутчики и в самом деле хотели считать Василия Порфирьевича своим, то они должны были принять всё, что он ценил в этой жизни. Как только он стал оказывать моральную поддержку Капелькиной, они должны были безоговорочно принять Капелькину вместе с ним, они должны были и её впустить в свою жизнь. Но попутчики продолжали ругать её даже после того, как она ушла из их жизни, а это означало, что они всё ещё пытаются считать Василия Порфирьевича своим, но в урезанном варианте, таким, каким они хотели его видеть, а не таким, каким он был на самом деле. Попутчики по-прежнему хотели видеть Василия Порфирьевича таким же злобным, как они сами. А сам Василий Порфирьевич старался принять мир таким, каким он стал с появлением Капелькиной. Он хотел принять и сослуживцев, и Капелькину, он хотел примирить и подружить их. Но сослуживцы не смогли принять его целиком, таким, каким он стал, поэтому он вынужден был убрать доверительность из их отношений, и цель попутчиков была достигнута частично: они получили его, выражаясь компьютерным языком, «с ограниченной функциональностью». Они лишились права считать Василия Порфирьевича «в доску своим» без Капелькиной.
          Философы древности считали, что есть три вида аристократии: аристократия по рождению и по чину, денежная аристократия, аристократия по уму. Аристократию по уму они считали высшей аристократией. Фридрих Великий сказал: «Выдающиеся умы стоят наравне с государями», - и когда он пригласил к себе Вольтера, то посадил его за тот стол, за которым расположились владетельные князья и их наследники, а министры и генералы сидели за маршальским столом. С некоторых пор Василий Порфирьевич стал относить себя к аристократии по уму.
          И отношения с родственниками Василия Порфирьевича развивались примерно так же, как с сослуживцами. Много лет назад он приехал в Ленинград, чтобы закончить институт, а после института работал на Балтийском заводе, и этот суровый город, ценой серьёзных испытаний, стал ему родным. Его родственники тоже пытались закрепиться в культурной столице, но не всем это удалось, и они вернулись на родину. А с теми, кто всё же остался в Санкт-Петербурге, Василий Порфирьевич честно пытался наладить доверительное эмоциональное общение… Но вместо этого он получал унижения и оскорбления. Причина такого поведения родственников заключалась в том, что их духовный уровень не соответствовал духовному уровню Василия Порфирьевича и Анны Андреевны. Оказавшись на вершине земного шара, возле самого Северного полюса, где находился их родной Санкт-Петербург, они остались недосягаемыми для родственников. А родственники остались где-то там… Внизу… У подножия земного шара. В общении с родственниками у Василия Порфирьевича получилась такая же ситуация, как и в его общении с сослуживцами, с которыми он общался, как с равными, только потому, что был таким же злобным, как они. Как только Василий Порфирьевич справился со своей злобой, он стал для них недосягаемым.

          * * *
          Василий Порфирьевич и Анна Андреевна несколько дней отдыхали в пансионате в Зеленогорске, в котором был шведский стол, и там ему снова пришлось столкнуться с таким явлением, как зависть. В первые дни он не мог спокойно созерцать обилие еды, не мог смириться с тем, что другие будут есть всё это, а он не будет, если захочет ограничить себя, чтобы не набрать лишний вес. Им руководила примитивная зависть, он завидовал тем, кто мог позволить себе съесть больше, чем он, он был захвачен в плен стадным мышлением окружающих его людей, поэтому вёл себя так же, как другие отдыхающие, и неизменно переедал.
          Но в то же время Василий Порфирьевич видел, что основная масса отдыхающих в большей степени, чем он, была подвержена зависти. Василий Порфирьевич накладывал себе много еды, но всю её добросовестно съедал, для него было немыслимо переводить еду, выбрасывая её на помойку, потому что с детства знал, как тяжело она достаётся. Другие отдыхающие накладывали себе в тарелки целые горы еды, но не съедали её, и остатки выбрасывались в помойку. Если взрослые люди приходили в столовую с маленькими детьми, то они накладывали в детские тарелки еды не меньше, чем самим себе, при этом заранее зная, что маленькие дети физически не способны съесть столько, да ещё в жару. Люди всё это делали из зависти к другим людям. Зависть была главной жизненной ценностью этих людей, это был их уровень восприятия жизни.
          Василий Порфирьевич несколько дней наблюдал эту вакханалию, а потом решил взять себя в руки, то есть усмирить свою зависть, и есть ровно столько, чтобы не чувствовать себя голодным. На завтрак он ел только кашу, не обращая внимания на мясные блюда, благо этих каш было несколько, и он попеременно завтракал то манной, то рисовой, то овсяной кашей на молоке. Это было и вкусно, и сытно, и он был очень доволен собой. В обед и ужин он тоже старался не брать лишней еды, и такое поведение восстановило его душевное равновесие, а лишний вес быстро «сгорел».
          Как только Василий Порфирьевич успокоился и стал по-настоящему отдыхать и душой, и телом… Он вдруг понял, что поведение отдыхающих напоминает ему поведение его соседей по комнате 221.
          Человек, который в чём-то обделён по жизни, конечно чувствует зависть к тем, у кого это есть. Но, что удивительно, зависти подвержены даже те люди, у которых есть почти всё, что может пожелать человек в этой жизни. Например, Грохольский не был обделён ни профессиональными знаниями, ни деньгами, ни должностью, но, тем не менее, Василий Порфирьевич точно знал, что довольно молодой Грохольский завидует ему, старику, занимающему самую низшую должность в заводской иерархии. Рогуленко тоже завидовала Василию Порфирьевичу. Но самую сильную зависть к больному старику Василию Порфирьевичу испытывал молодой, пышущий здоровьем Костогрыз. Эта зависть была настолько сильна, что он постоянно провоцировал Рогуленко на злобные выпады против Василия Порфирьевича.
          Василия Порфирьевича удивляло примитивное поведение попутчиков, потому что зависть — это неосознанное желание примерить на себя чужую судьбу. Если человек завидует кому-то, то это значит, что он раздосадован чужой удачей, он неосознанно желает удачливому человеку неудачи, несчастья. Психика человека устроена таким образом, что, завидуя другому человеку, он старается обесценить то, что для него является предметом зависти. Василий Порфирьевич понял, что причиной агрессивного отношения к нему сослуживцев является их зависть… Но что же является предметом их зависти? И как только Василий Порфирьевич задал себе этот вопрос, он сразу понял, что предметом зависти попутчиков к Василию Порфирьевичу является его доброжелательное отношение к молодой Капелькиной. А если точнее, то предметом их зависти является доверительное эмоциональное отношение молодой Капелькиной к старику Морякову. Как только Василий Порфирьевич прекратил доверительное эмоциональное общение с сослуживцами, сделав их случайными попутчиками, их одолела зависть, и они все свои усилия бросили на то, чтобы обесценить предмет своей зависти. Именно по этой причине они регулярно поливали грязью Капелькину в присутствии Василия Порфирьевича, старались убедить его в том, что эта «дрянная девчонка» недостойна того, чтобы он выбрал общение с ней, а не с ними. Касаткина блудом с Емелиным замарала себя гораздо больше Капелькиной, но случайные попутчики не считали её «дрянной девчонкой», потому что у неё не было доверительного эмоционального общения с Василием Порфирьевичем.
          Василия Порфирьевича угнетало отношение к нему случайных попутчиков, он считал подобное отношение несправедливым. Но, глядя на них, у него иногда возникало ощущение, что обострённое чувство справедливости - это лишь форма зависти. Всё должно быть в меру, а обострённое чувство справедливости у человека — это признак некой ограниченности, конечности его духовного развития, неспособности впустить в себя новое, это неспособность выйти за пределы своего стереотипа.
          Случайные попутчики Морякова своей завистью сами лишили себя возможности ощутить счастье в своей душе. Зависть к ближнему стала для них главной жизненной ценностью.
          Человек может менять иерархию своих жизненных ценностей, и этим он может менять свою судьбу. Главной ценностью жизни человека является та сфера реальной жизни, над которой он осуществляет постоянный контроль, а все остальные области реальности он уже не контролирует.
          Однажды Василий Порфирьевич наблюдал в подземном вестибюле метро, как двое молодых дебилов напились пива, хотя в метро запрещено пить пиво, одному из них захотелось помочиться, его друг прикрыл его своим телом от посторонних глаз, и тот помочился в щель между створками дверей. Этим двум молодым людям было дано новое, причём, не очень сложное для понимания знание, которое гласило: «В метро запрещено пить пиво». Но они не были готовы принять это новое знание, потому что для них главной ценностью жизни являлось пиво. Пиво — это их высший уровень восприятия жизни. Можно сказать, что пиво — это главная ценность их жизни. Всё, что было выше этой ценности, они не были способны воспринимать. А если пиво являлось главной ценностью их жизни, то весь окружающий мир они старались «прогнуть» под свою ценность — под пиво… И под продукт жизнедеятельности человека, который получается после употребления пива, а именно мочу. 
          Когда у молодых родителей рождается ребёнок, им не до скуки, они все свои физические и эмоциональные силы тратят на то, чтобы вырастить ребёнка. Как только ребёнок подрастает, родителям становится скучно... Даже с ребёнком… И они заводят собачку. Когда им снова станет скучно, уже с собачкой, они заведут кошку. Потом, когда станет скучно с ребёнком, собачкой и кошкой, родители заведут ещё кого-нибудь. Они сами не желают поднимать свой духовный уровень, поэтому заводят домашних животных, которые помогают им поддерживать низкий уровень их жизненных ценностей. Они даже не подозревают, что может быть иная жизнь, в которой существуют другие ценности.
          Для «собачников» главной целью жизни, высшим уровнем восприятия жизни, являются собаки, они контролируют только своих собак, всё остальное находится вне их контроля, и они стремятся «прогнуть» весь мир под своих собак. «Собачникам» не дано понять, что высший уровень их ценностей — это их собаки, и они никогда не смогут подняться выше этого уровня… Выше уровня животного.
          Для курильщика главной ценностью, высшим уровнем восприятия жизни является сигарета, он контролирует только свою сигарету, всё остальное контролировать курильщик не способен, и он стремится «прогнуть» весь мир под свою сигарету… А если точнее, то под дым от сигареты. 
          Грохольский воспринимает весь окружающий мир и своих сослуживцев через алкоголь. Это его высший уровень восприятия жизни, его главная ценность, и он стремится весь мир «прогнуть» под алкоголь. Со своими собутыльниками Грохольский поддерживает приятельские отношения, но слишком близко к себе не подпускает. А тех, кто не желает выпивать с ним, он считает своими врагами.
          Для Рогуленко главной ценностью жизни являются зависть и месть. Когда ей удаётся кому-нибудь отомстить, она получает от этого наивысшее наслаждение.
          Василий Порфирьевич, размышляя над ценностями жизни, вдруг понял, что сейчас для него главной ценностью, высшим уровнем восприятия жизни являются деньги. Он очень боится остаться на пенсии без средств к существованию, он боится умереть голодной смертью, поэтому очень переживает, когда начальник уменьшает его зарплату. Но деньги не должны быть главной жизненной ценностью человека. Это он знал точно.
          Поскольку Василий Порфирьевич прекратил доверительное эмоциональное общение со случайными попутчиками, то его не покидало ощущение, что он работает в компании с этими злобными людьми последние дни… Или недели. А если это на самом деле так, то у него возникал вопрос: «Надо ли мне показывать свой характер, надо ли идти на конфликт с ними? Может быть, можно было просто потерпеть и спокойно дождаться своего часа? – и как только он задавал этот вопрос, у него сразу возникал протест: - Нет! Тогда бы я не узнал себе цену. Человек должен знать себе цену. Иногда необходимо испытать презрение и злобу людей, чтобы стать самим собой».

          * * *
          В конце июля Василий Порфирьевич вернулся из отпуска. Грохольский встретил его в туалете и спросил:
          - А почему ты берёшь отпуск так странно?
          - Странно? – удивлённо спросил Василий Порфирьевич.
          - Сначала взял две недели, потом ещё две недели… Проставляться не хочешь?
          - Отчёты и планирование... – философски заметил Василий Порфирьевич. – Я беру отпуск с таким расчётом, чтобы в конце месяца, когда начинаются отчёты цехов, быть на месте. А сразу после отчётов надо планировать следующий месяц. Между прочим, в нашем бюро все берут отпуск именно так.
          - Да? – недоверчиво произнёс Грохольский, он явно воспринимал окружающую реальность исключительно через выпивку. - А мне кажется, что тебе просто надоело проставляться за отпуск... Я тоже хочу закосить...
          - А мне кажется немного другое. Мне кажется, что это уже всем надоело! Потому что всем стало неинтересно.
          - Да, стало неинтересно, - грустно согласился Грохольский. – Пироги – это совсем не то, что нужно для души. 
          Выходя из отпуска, Василий Порфирьевич опасался, что сослуживцы будут устраивать сквозняки… Но получилось всё иначе. Второй день на улице было очень жарко, можно было открыть окна и даже устроить небольшой сквознячок… Но сослуживцы, наоборот, с маниакальным упорством закрывали окна, чтобы температура в комнате поднялась до 28 градусов, и их отпустили бы домой в соответствии с нормами техники безопасности.
          В комнате было очень жарко, поэтому все мужчины молчали, и болтали только Рогуленко и Кондратьева: Рогуленко рассказывала про внука, Кондратьева - про кошку. Они с удовольствием говорили, но слушали друг друга без интереса, для них главное было в том, чтобы успеть рассказать своё и тем самым повысить свою самооценку.
          Закупорив себя в душной комнате, обитатели комнаты 221 поочерёдно подходили к градуснику, который висел на стене за спиной Чухнова, и жалобно смотрели, какую температуру он показывает. У них резко усилилась жалость к самим себе, и им очень хотелось, чтобы начальник тоже сжалился над ними и отпустил домой. И начальник отпускал домой Рогуленко и Кондратьеву, а мужчины продолжали работать.
          Василий Порфирьевич считал Рогуленко законченной эгоисткой. У неё возникали очень жёсткие мысли, которые она озвучивала во время доверительного общения, чтобы отомстить Василию Порфирьевичу за своеволие. Но Василий Порфирьевич, прекратив доверительное общение, лишил её возможности мстить, и это стало для Рогуленко самым страшным наказанием.
          Рогуленко была собственницей, от неё все только и слышали: «Это мой стол! Это моя тарелка! Это моя веревка! Это моё! И это моё!» Все добродушно посмеивались над этим «милым недостатком». Точно такой же эгоисткой и собственницей она являлась и в отношении людей: она всех сослуживцев считала своей собственностью. И именно этот «милый недостаток» стал причиной войны в комнате 221.
          Василия Порфирьевича не удивляло отношение Рогуленко к Лёне, как к своей собственности, ибо все женщины считают своих мужчин личной собственностью, такова уж их природа. Тем более, что Рогуленко обучила Лёню азам профессионализма. Но йоги (ох, уж эти вредные йоги!) утверждают, что человек имеет право только на труд, но не на плоды своего труда. Человек должен заботиться о том, чтобы трудиться, а результаты его труда сами о себе позаботятся. А после того, как Лёня женился, Рогуленко окончательно лишилась права считать его своей собственностью, ибо теперь Кристина на законном основании считала Лёню своей собственностью.
          Рогуленко и комнату 221 считала своей территорией, которую она полностью контролировала, и это давало ей ощущение безопасности… Но Василий Порфирьевич своим независимым поведением лишил её контроля над территорией, которую она считала своей, и у неё возник конфликт утраты территории. Поэтому она объявила ему войну. 
          Но подобные глубокие познания не были доступны Рогуленко, и когда Лёня переехал от неё ближе к Василию Порфирьевичу, она стала считать своим врагом молодого Начальника бюро МСЧ… И вынашивать планы мести. Самое высшее наслаждение Рогуленко получала в те мгновения, когда ей удавалось осуществить свою месть. Она стремилась к тому, чтобы каждая её злобная выходка доставляла жертве как можно больше душевных страданий. Она прекрасно знала: когда обиду наносит близкий человек, то это приносит гораздо больше страданий, чем унижение от чужого человека. Для этого ей нужно было доверительное эмоциональное общение со своей жертвой, и по этой причине она старалась вызвать Василия Порфирьевича на душевный разговор, чтобы максимально приблизиться к нему, а потом ужалить как можно больнее. Сначала Василий Порфирьевич попадался в эту ловушку, но теперь он держал её на расстоянии тем, что никак не поддерживал общение в своре. Поведение Василия Порфирьевича бесило Рогуленко, она не прекращала попыток ужалить его, но при эмоциональной отстранённости потенциальной жертвы её злобные выпады задевали не так сильно, как при душевной близости. Василий Порфирьевич принял на вооружение мудрый совет Будды: «Не принимай никакой негатив. Пока ты его не примешь, он принадлежит тому, кто его принёс». Василий Порфирьевич перестал принимать на себя злобу, которой его пытались напичкать случайные попутчики, и вся негативная, грязная, злобная энергия бумерангом возвращалась к ним.
          Анна Андреевна тоже испытывала на себе издержки доверительного эмоционального общения. Однажды заведующая кафедрой Тамара Павловна стала очень доверительно обсуждать с ней, методистом, имеющей мизерную зарплату, как с самым близким человеком, вопрос о том, как увеличить зарплату преподавателей, и без того имеющих большую, чем у методиста, зарплату, и Анну Андреевну это возмутило до глубины души. На самом деле это было глумление, это была месть заведующей кафедрой, которую она имела возможность осуществлять благодаря доверительному общению. Анна Андреевна решила, что теперь она не будет спрашивать у Соловьёвой разрешения на выходной день, а просто не будет выходить на работу по пятницам, в полном соответствии с предварительной договорённостью при её трудоустройстве. Такой решительной Василий Порфирьевич видел жену впервые. Эта проблема не давала покоя Анне Андреевне и в отпуске, и она начала воспитание своей воли с собственного мужа, когда в пансионате из-за какой-то пустячной ссоры заявила ему, что готова даже на развод.
          А Лёня регулярно попадался в искусно расставленные ловушки Рогуленко. В последнее время она его жалила очень больно, но он всё равно пытался сохранить былую душевную близость, надеясь, что это спасёт его от унижения… И каждый следующий агрессивный выпад Рогуленко обходился ему всё больнее и больнее.
          Месть имеет самые разные формы, в чём Василий Порфирьевич убедился, отдыхая в пансионате. В столовой пансионата, где был шведский стол, пожилая женщина, дождавшись своей очереди выбрать мясо, стала очень внимательно, очень неторопливо перебирать каждый кусочек, и когда ей сделали замечание, она ответила: «А я тоже ждала!» - и продолжила копаться в мясе. Она решила отомстить тем, кто теперь ждал её, за то, что ей самой пришлось ждать. Уже тогда Василий Порфирьевич понял, что от желания мстить может избавить только ясное понимание, что у каждого человека своя судьба, и месть уводит человека от собственной дороги жизни. Он неоднократно становился жертвой мести со стороны начальника и случайных попутчиков, им овладевали сильные чувства и страстное желание отомстить… Но интуиция подсказывала ему, что месть не сделает его счастливым. Он просто растранжирит время и энергию, которые мог бы с пользой употребить на то, чего действительно хотел бы достичь в этой жизни. А запас времени, энергии и внимания, отведённый каждому человеку в земной жизни, ограничен, и у Василия Порфирьевича он уже подходил к концу. Он неизменно приходил к выводу, что сведение счётов — это пустая трата времени и сил, и он отказывался от этой мысли. Даже если он просто будет хотеть, чтобы с его обидчиком случилось что-то плохое, это в определённой степени истощит его энергетический потенциал, лишит его внутренней силы и веры в себя. «Овчинка не стоит выделки».
          Грохольский зло подшутил над сотрудницей фирмы «Машиностроение» - спрятал её телефон, и когда она растерялась и не знала, что делать, все стали от души смеяться над этой растеряшей, а Костогрыз старался убедить её в том, что телефон спрятал именно Василий Порфирьевич.
          «В нашем отделе существует две параллельные реальности, - сделал вывод Василий Порфирьевич. - Внешняя, официальная и внутренняя, скрытая от посторонних глаз. Внешняя реальность - та, которую видят представители цехов, приходя к нам: перед ними предстают респектабельные, опытные, уважаемые работники, составляющие дружный рабочий коллектив... А скрытая реальность - это злоба, клевета, зависть, месть, наушничество, разлад и, как следствие, болезни. И эта сотрудница фирмы „Машиностроение“ только что на себе ощутила эту скрытую от посторонних глаз реальность». 
          Несмотря на то, что Рогуленко была очень зла на девиц из комнаты 216, Костогрыз продолжал с ними общаться и вести свой бизнес. А чтобы отвести удар от себя, он заискивал перед Рогуленко и очень умело подставлял под удар Василия Порфирьевича… На которого Костогрыз был очень зол… А зол он был из-за того, что Чухнов передал ему заказ Василия Порфирьевича, и он теперь, вместо абсолютного безделья, вынужден был хоть что-то иногда делать. А поскольку Василий Порфирьевич благородно не отвечал злобой на хамские выходки Костогрыза, то у него крепло ощущение безнаказанности своего поведения.
          А сам Василий Порфирьевич, после того, как определил, что его место среди аристократов по уму, перестал обижаться на «шутки» Костогрыза, и каждая подобная выходка «молодого перспективного инженера» убеждала Василия Порфирьевича в его правоте. Но практический вывод из этой ситуации он всё же сделал, а именно решил не оставлять свой телефон на столе, выходя из комнаты, поскольку случайные попутчики окончательно утратили ощущение реальности, они начали жить в какой-то своей реальности, которая всё больше напоминала криминальную среду. В криминальной среде существует свой язык и свои нормы поведения, которые удивляют нормального образованного человека. Если он будет общаться с обитателями криминальной среды на языке логики и убеждения, то они ничего не воспримут, потому что их уровень восприятия мира – это грубая сила, и они понимают только язык грубой силы. Отсюда это странное развязное поведение и примитивный язык.
          Когда сотрудница фирмы «Машиностроение» нашла, наконец, свой телефон и удалилась, Костогрыз стал вести себя как шаловливый ребенок: включил довольно громко какую-то компьютерную игру через колонки, чтобы все слышали примитивные звуки, а сам громко смеялся, давая всем понять, как ему весело. Если бы он не включил колонки, никто бы не догадался, что ему очень весело.
          Василий Порфирьевич, наблюдая за поведением Костогрыза, невольно вспомнил мемуары политолога Дмитрия Выдрина: «К нам наведывались приблатнённые шныри в поиске "нормальных пацанов" для своей кодлы. У нас была целая дворовая легенда о том, какие для этого существуют тесты. Вроде как обшманать бесшумно манекен, обвешенный колокольчиками. Оказалось, всё иначе. И проще, и сложнее одновременно. Надо было прилюдно плюнуть в лицо продавщице газированной воды тёте Соне, что стояла на углу соседнего Брест-Литовского проспекта. Действительно, воровское мастерство – дело наживное и сугубо техническое. Но вот преодолеть свою стыдливость, нарушить правила общежития, потерять совесть, попрать каноны воспитания – не каждому дано. Из нашего двора никто не смог. Тот же, кто на это был способен, и справным вором стал, и блатным авторитетом, и даже серийным "мокрушником"».
          Василий Порфирьевич с грустью констатировал, что из всех «молодых дарований» только Костогрыз смог, образно говоря, прилюдно «плюнуть в лицо» пожилому Василию Порфирьевичу Морякову. И на этот «подвиг» его благословили старшие наставники Рогуленко и Грохольский.
          В 9.53 пришёл Грохольский и спросил у Лёни:
          - Ты уже схомячил свой бутерброд?
          - Нет, через 7 минут съем, у меня всё по расписанию.
          Василий Порфирьевич невольно отметил, что Лёня, сам того не понимая, уже начал копировать его: каждое утро в 10 часов Василий Порфирьевич ел яблоко.
          Лёня взял на завтрашний день отгул, поэтому в данный момент работать уже был не в состоянии, и, воспользовавшись тем, что Чухнов ушёл на совещание, в 16.20 просто удрал домой.
          «И это тот самый мой начальник, который сделал мне строгий выговор за то, что я на 14 минут опоздал с обеда!» – удивлялся Василий Порфирьевич, наблюдая за паническим бегством Лёни с работы.

          * * *
          Касаткина вышла из отпуска, и в первый же день побрызгала на себя духами, как говорится, от души — и Даша с Кристиной в знак протеста переселились к Грохольскому в комнату 220. Все сотрудники ПДО единогласно приняли сторону Кристины... Но только не Василий Порфирьевич. Во-первых, Кристина была очень капризной женщиной, даже слишком капризной, о чём свидетельствовала её аллергия на всё... И на всех… Во-вторых, у неё были свои личные счёты с Касаткиной: она не могла простить Касаткиной, что та «отжала» у неё Емелина, поэтому вела себя с ней более нетерпимо и непримиримо, чем того требовали обстоятельства. И в этом Кристине помогала подруга Даша, которая тоже была очень капризной и непримиримой женщиной. Короче говоря, все стороны конфликта стоили друг друга. Единственное, чего они не стоили – это внимания Василия Порфирьевича к их мелочным дрязгам.
          Михаил Лермонтов в своё время открыл закон: «Где есть общество женщин – там сейчас явится высший и низший круг». Женщины всегда конфликтуют между собой, этот конфликт заложен в природе женщины, поэтому он проявляется с самого рождения… В этом Василий Порфирьевич смог убедиться, отдыхая в пансионате. В столовой его внимание привлекла молодая семья, в которой были две девочки — очень маленькая и намного старше. Маленькая девочка начинала капризничать, как только мама приносила ей еду: она сразу начинала плакать и кричать, что она это не любит. Они обычно садились за стол возле прохода, чтобы можно было поставить специальное кресло для малышки. Папа занял привычное для них место, но мама увидела, что возле окна есть свободный стол, и настояла на том, чтобы они сели за этот стол. Она поставила к столу специальное детское кресло, а свой стул поставила в узком проходе, затрудняя проход другим отдыхающим. Василий Порфирьевич видел, что занимать место возле окна было престижно, потому что из окна был очень хороший вид на территорию парка… Но к нему надо было пробираться через два ряда столов, и сам Василий Порфирьевич никогда бы не занял это место. Но как только семья оказалась на новом месте, малышка перестала капризничать, и, наблюдая, с каким аппетитом она уплетает то, что несколько минут назад она категорически «не любила», Василий Порфирьевич понял, что причина её капризов была в том, что она уже в таком юном возрасте вступила в соперничество с мамой, которая не желала уступать ей первенство, ибо ей не позволяли амбиции. Перед Василием Порфирьевичем разворачивалось соперничество двух женщин (матери и дочери) во всей красе. Что уж тут говорить о соперничестве из-за самца между Кристиной и Касаткиной!
          Но в ситуации, создавшейся в комнате 216, Василий Порфирьевич усматривал ещё один интересный нюанс. Женщины конфликтовали между собой из-за Емелина, а сам Емелин, заместитель Начальника ПДО, ничего не предпринимал, потому что не мог ничего предпринять, ибо почти все обитательницы комнаты 216 были его любовницами – бывшими или настоящими. Он нарушил неписанный закон: «Не прелюбодействуй там, где работаешь; не работай там, где прелюбодействуешь!» Но его это нисколько не беспокоило, ибо порядок на работе не являлся его главной ценностью. Его главной ценностью была возможность иметь половую связь с максимально возможным количеством женщин. Главным в жизни Емелина был другой неписанный закон: «Всех женщин полюбить нельзя, но к этому можно стремиться».
          А что касается самого Гайдамаки, который взял этого шалопая к себе, то с ним уже давно всё было ясно Василию Порфирьевичу. Переселив Касаткину и Капелькину к их начальнику Емелину, Гайдамака создал идеальную ситуацию... И сразу начал действовать закон: «Природа не терпит идеальных состояний». Идеал - это начало перехода системы в новое состояние.
          Кондратьева рассказала, что в транспорте подслушала разговор двух девушек, которые возмущались поведением другой девушки: «Неужели никто не может поставить её на место?» Василий Порфирьевич сделал вывод, что ситуация, которая его сослуживцам кажется из ряда вон выходящей, для нынешнего жестокого мира в масштабах всей России является типичной… Даже банальной. 
          Василию Порфирьевичу интересно было слушать «последние сводки» о конфликте между любовницами Квадратного Трёхчлена Емелина… Но все конфликты когда-то заканчиваются, и в конце августа Касаткина, «старшая жена» Емелина, уволилась. Она ушла в частную фирму бухгалтером, где ей предложили зарплату больше, чем на заводе. Василий Порфирьевич нисколько не сожалел об увольнении этой своенравной молодой женщины, которая так и не смогла разобраться, кто же она на самом деле. Человек, который ведёт себя вызывающе по отношению к сослуживцам, является инородным телом, и его поведение - это знак, что он долго здесь не задержится. Так было с Ханом, который втащил в комнату 221 «пирамиду Эфиопса». Так произошло с Касаткиной, которая сначала села за стол Хана, а потом конфликтовала в другой комнате. Так произошло с Королёвой, которая заболела туберкулёзом. Касаткина уволилась как раз в то время, когда Емелин был в отпуске, и это увольнение было похоже на бегство. А поскольку Касаткина фактически сбежала, то это означало, что она так и не укрепила свою плоть за счёт социальной среды, несмотря на многочисленных высокопоставленных покровителей. А Капелькина укрепила свою плоть, и простой инженер Василий Порфирьевич Моряков помог ей в этом.
          Василия Порфирьевича нисколько не интересовала дальнейшая судьба Касаткиной, его больше интересовал вопрос: кто же теперь будет «старшей женой» Квадратного Трёхчлена Емелина? Но и этот вопрос его интересовал с чисто развлекательной точки зрения, потому что полученные в этой ситуации знания стали одной из главных ценностей его жизни. Когда мужчина дарит счастье одной женщине, своей жене, оно аккумулируется в ней и целиком возвращается к нему. Когда мужчина дарит счастье разным женщинам, оно рассеивается в них и к мужчине уже не возвращается.

          * * *
          В конце августа, как обычно, в 9 часов утра сослуживцы поздравили Василия Порфирьевича с днём рождения. Гайдамака не пришёл его поздравлять, Чухнов был в отпуске, главным был Лёня, который и поздравил Василия Порфирьевича от всего коллектива, и всё прошло довольно мило. Когда Лёня произнёс поздравительное слово, Рогуленко подошла к Василию Порфирьевичу, чтобы расцеловать его, и подошла она с распахнутыми для объятий руками, с открытой, доброй, широкой улыбкой, такая вся радушная и всепрощающая, как истинная мама, которая прощает заблудшего сына!
          «Какое счастье – она меня простила! – злорадно подумал Василий Порфирьевич, терпеливо снося поцелуи Рогуленко. – Циничный аферист Гайдамака в таких случаях говорит: “Я сейчас прямо зарыдаю!“ Она надеялась, что в отпуске я всё забуду, и купленные пироги усилили её иллюзии. Но я ничего не забыл. А я ещё не хотел, чтобы меня поздравляли, не хотел лишней возни с праздничным столом. Но теперь я знаю: только ради этой сцены лицемерия в исполнении Рогуленко стоило всё затевать! Разве я могу поверить в то, что Рогуленко искренне хочет примирения? Нет, не могу! Потому что её злобные выходки начались задолго до того, как появились Касаткина и Капелькина. Эта гадюка ищет любую возможность оказаться рядом с моей грудью и вонзить своё ядовитое жало в моё израненное сердце! И теперь, слушая бесконечные россказни Рогуленко и истеричный смех Кондратьевой после глупых шуток Костогрыза, я недоумеваю: “Что я здесь делаю?” А ведь ещё недавно я смеялся точно так же - истерично, с надрывом. Но я следую своим путём, и мои случайные попутчики не могут использовать меня в своих корыстных целях. Теперь они вынуждены расходовать свою собственную энергию, а если точнее, то собственные эмоции. А они расходуют свои эмоции слишком расточительно, особенно Кондратьева, когда истерично смеётся.
          Отказавшись от доверительного эмоционального общения со случайными попутчиками, я словно оказался в камере-одиночке… Но сегодня утром, выйдя из метро и направляясь на завод, я увидел мужчину, который тоже шёл на завод. Едва выйдя из метро, этот мужчина сразу позвонил кому-то и всю дорогу до завода болтал по телефону. Он не способен быть наедине с самим собой и своими мыслями, ему обязательно надо кому-то пожаловаться, как у него всё плохо. Значит, и мои сослуживцы, ругая всё и вся, на самом деле жалуются друг другу, как у них всё плохо. А я, отказавшись от злобы, на самом деле отказался жаловаться всем на свою судьбу. Мне нелегко, потому что я чувствую себя так, словно оказался в камере-одиночке… Но это состояние дало мне возможность извлечь свои внутренние ресурсы, о которых я даже не догадывался. Я и сейчас не знаю, что представляют собой эти ресурсы, потому что до сих пор не использовал их. Но надеюсь, что в самое ближайшее время они дадут знать о себе.
          Тот человек, кем я был, нуждался во внимании окружающих людей, чтобы расходовать на них свой талант, свои способности. Это был довольно поверхностный человек, и сейчас этот человек умирает во мне. На смену ему приходит более тонкий, более глубокий человек, способный лучше раскрыть свои природные способности».
          Василий Порфирьевич хотел было сам заказать пироги, но Костогрыз, у которого был рекламный буклет этой фирмы, взял инициативу на себя: он и пироги заказал, и принес их от проходной. Все до отвала наелись пирогов, поскольку многие были в отпуске – и на этом праздник закончился… Так и не начавшись.
          «Итак, мне 62 года! – грустно размышлял Василий Порфирьевич, когда “веселье” закончилось. - В прошлом году мы отметили мой день рождения всем коллективом дружно и весело. Прошёл всего лишь год, и всё деградировало до неузнаваемости».
          Чухнов был в отпуске, и едва ли не каждый сотрудник бюро МСЧ стал считать своим долгом взять на себя роль начальника. Рома пришёл на работу в 8.05, и Костогрыз немедленно сделал ему замечание, посмотрев на часы:
          - Рома, ты чего?
          Василий Порфирьевич понял, что это он так «пошутил», как и в случае с ним самим… Но на эту «шутку» вынужден был отреагировать Лёня, который исполнял обязанности заместителя начальника ПДО Чухнова:
          - Да-а, Рома!.. Ты чего?
          Сам Костогрыз пришёл всего лишь на несколько минут раньше Ромы, и вполне возможно, что он, пусть на минуту, но тоже опоздал. Поэтому, чтобы отвлечь от себя внимание, он «перевёл стрелку» на своего беззлобного друга Рому. Василий Порфирьевич считал, что Костогрыз, если исходить из норм морали, вёл себя нечистоплотно, он вёл себя как типичный ребёнок-ябеда… Но сослуживцы всё прощали ему, потому что он был очень услужливый, и для них личная преданность и угодливость была дороже норм морали, то есть дороже той самой справедливости, о которой они так пеклись, когда речь заходила о молодых выскочках из ОСК, занявших все руководящие должности на заводе. Эти молодые выскочки, эти «менеджеры успеха» были зеркалом, в котором сослуживцы могли бы увидеть самих себя… Но они ничего не видели… Им не было дано право увидеть это… Такое право даётся лишь избранным.   
          Лёня воспользовался тем, что Гайдамака после обеда ушёл, и в 16.30 сам сбежал с работы, бросив своих подчинённых. Каждый раз, когда Василий Порфирьевич, глядя на сбегающего с работы Лёню, вспоминал, как этот молодой, подающий большие надежды начальник делал ему строгое замечание за опоздание на несколько минут с обеденной прогулки, у него самопроизвольно возникал вопрос: «Лёня хоть немного понимает, что он делает?»
          Лёня становился всё более ленивым, и это его качество стабильно прогрессировало. Однажды сослуживцы стали говорить о работе, и Лёня без стеснения заявил:
          - Уж так, как мне лень работать, так никому не лень! Уж вы мне поверьте.
          На следующий день Лёня отпросился у Гайдамаки и ушёл с работы в 14.30, а Рогуленко ушла в 15 часов, ни у кого не отпрашиваясь.
          Когда человек нарушает какие-то правила, то у него непременно должно возникнуть здоровое чувство вины за это нарушение. Сослуживцы Морякова нарушали трудовую дисциплину постоянно, но ни у кого никогда не возникало даже лёгкого чувства вины, которое помогло бы им находиться в равновесии с окружающей реальностью. Однажды Лёня по ошибке отдал Рогуленко технологические наряды заказов, которые вёл Василий Порфирьевич, она стала громко возмущаться, принесла наряды Василию Порфирьевичу и демонстративно швырнула их на его стол… Как будто это он всё перепутал.
          Чухнов вернулся из отпуска, Костогрыз собрался в отпуск с 19 сентября и должен вернуться на работу 5 октября. А до 2-го числа каждого месяца сотрудники бюро МСЧ должны принять отчёты цехов и сформировать план на следующий месяц по каждому заказу. Василий Порфирьевич, как и другие сотрудники ПДО, всегда брал отпуск таким образом, чтобы быть на рабочем месте во время отчётов и планирования. Но Костогрыз позволил себе нарушить это жёсткое правило.
          - Значит, ты кому-то «сливаешь» свой план? - спросил Чухнов, и Костогрыз молча согласился… Но ничего менять не стал.
          Василий Порфирьевич сначала удивился этой выходке молодого «профессионала», потом возмутился… А когда успокоился, то понял, почему Костогрыз так поступил: «Он до сих пор мстит мне за то, что Чухнов передал ему мой заказ, и теперь ему приходится работать. Работы на этом заказе не очень много, но его даже эта мизерная работа бесит. Но больше всего его бесит то, что этот заказ ему передали от меня, которого он искренне презирает».
          И, поскольку Костогрыза не смутило едкое замечание Чухнова, Василий Порфирьевич понял также и то, что Костогрыз, который пресмыкается перед Рогуленко, в вопросе мести за нанесённую обиду обладает несгибаемой волей. Именно чувство мести заставляет Костогрыза постоянно следить за своим старшим коллегой и глумиться над ним. Для Костогрыза чувство мести является главной ценностью жизни. А поскольку чувство мести для Рогуленко тоже является главной ценностью жизни, то они стали «родственными душами».
          Непримиримый борец за сплочённость коллектива поступил как-то не по-товарищески, он позволил себе то, чего не позволяли себе даже «старшие товарищи»... Но Василий Порфирьевич не сомневался, что для Рогуленко и Кондратьевой он всё равно будет Ванюшей, потому что его угодливость была им дороже интересов «коллектива». Они проглотят эту горькую пилюлю от своего любимца, ещё больше укрепив его в ощущении своей безнаказанности.

          * * *
          Год назад соседи Василия Порфирьевича и Анны Андреевны продали свою квартиру другой семье, и новые соседи не делали никаких усилий для того, чтобы познакомиться и наладить добрососедские отношения. Эти люди, как понял Василий Порфирьевич, считали, что именно старожилы должны были при их появлении первыми идти к ним и представляться. Но у Василия Порфирьевича было другое мнение, потому что этот кооперативный дом был построен на деньги Моряковых и других соседей, участвовавших в строительстве дома, именно их стараниями и энергией была создана существующая в доме благоприятная обстановка, а новые люди воспользовались этими достижениями старожилов. Конечно, новым соседям было невдомёк, что дом построен на деньги Моряковых и их соседей, они имели право этого не знать… Но ведь для того и существует культура поведения в социальной среде, которая учитывает все подобные обстоятельства. Именно культура вменяет в обязанность тем, кто приходит в новую обстановку, первыми представляться старожилам, потому что те имеют неоспоримое преимущество перед новичками. Когда Василий Порфирьевич осмыслил ситуацию с новыми соседями, он понял, что эта ситуация имеет прямое отношение к обстановке на работе. Когда Василия Порфирьевича из комнаты 220 переселили в комнату 218, он был там новичком, поэтому вёл себя скромно, как подобает новичку. Когда его переселили в комнату 221, он тоже был новичком, и тоже вёл себя подобающе. Но когда в комнату 221 переселили всё бюро МСЧ, то Василий Порфирьевич стал, образно говоря, «хозяином помещения» вместо Грохольского, а его сослуживцы, включая Рогуленко, были новичками, поэтому должны были соблюдать законы культуры поведения в социальной среде… Но они не были знакомы с культурой, и Василий Порфирьевич сетовал по этому поводу: «Мои родители старались вырастить из меня просветлённого… А мне приходится жить в мире, состоящем преимущественно из неосознанных людей».
          В советское время везде были предупреждения типа: «Не бросайте мусор, берегите труд уборщиц!», «По газонам не ходить!» и другие, подобные им лозунги. Эти призывы говорили о том, что, во-первых, граждане живут в культурной стране, во-вторых, культура в этой стране жёстко контролируется государством. Но в новой реальности, когда страна стала жить при диком капитализме по американскому образцу, подобных призывов нигде не было. Государство перестало контролировать уровень культуры своих граждан, и многие люди, не задумываясь, стали везде мусорить и ходить по газонам. Василий Порфирьевич много раз наблюдал, как человек, например, открывая красивую пачку сигарет, бросал обёртку от пачки на землю или на асфальт, и по его поведению было видно, что он абсолютно уверен в своей правоте, потому что его никто не останавливал и не давал понять, что он ведёт себя как-то неправильно. И при этом он считал себя вполне культурным человеком, поскольку никто не обвинял его в отсутствии культуры. Это было бы так, если бы в городе не было ни одной урны для мусора. Но этих урн в Санкт-Петербурге, как назло, было очень много, они были на каждом шагу, и это обстоятельство как раз и показывало, что в городе существует определённый уровень культуры. И человек, который не замечал этих урн, не имел  права считать себя культурным. Это обстоятельство для кого-то могло быть обидным, но это было именно так.
          Василий Порфирьевич высоко ценил значение Санкт-Петербурга, одной из культурных столиц мира, в его жизни: «Духовные ценности Санкт-Петербурга велики... И у меня вдруг возникло ощущение, что я боюсь отпустить их от себя, боюсь лишиться их. Но страх - плохой советчик. Духовные ценности Санкт-Петербурга давно стали частью моей плоти».
          Но таким он был не всегда. В восьмидесятые годы, когда был бум дачного строительства, Василий Порфирьевич и Анна Андреевна взяли дачный участок, потому что в городе им было скучно. А скучно им было потому, что их проникновение в жизнь города было минимальным: у них не было культурных мероприятий, не было общения с друзьями или приятелями, не было посещения кафе «Север». Они были чужими в этом суровом городе, поэтому взяли дачный участок, чтобы, работая на земле, символически вернуться в прежнюю жизнь, в детство, в деревню.
          А несколько дней назад произошло удивительное событие: Василий Порфирьевич вдруг вспомнил свою дачу и избушку из брёвен! Тогда она казалась ему верхом совершенства, потому что он вложил в неё очень много времени, сил и здоровья… Но теперь она уже представлялась ему убогим строением из брёвен, изъеденных жуком-короедом… И он понял простую истину: какими же убогими были его идеалы, заставившие его построить эту убогую избушку! Это были ложные идеалы, которым он служил огромную часть своей жизни. Эти идеалы привили ему родители, заставляя трудиться на земле. Убогий вид дачной избушки — это символ, говорящий о том, что Василий Порфирьевич использовал в своей жизни не тот орган. Он создал эту избушку физическим трудом, как с детства приучали его родители, а надо было развивать свои ментальные или другие способности, которыми щедро наградили его Бог и родители. Поэтому Василию Порфирьевичу было стыдно видеть это убогое строение в своём воображении. Отказавшись в своё время от дачи, он отказался от ложных идеалов, которые не соответствовали его судьбе. Сейчас Василий Порфирьевич руководствовался новыми идеалами, которые помогали ему выжить в атмосфере злобы и ненависти, созданной Грохольским, Рогуленко и другими случайными попутчиками. Эти новые идеалы удерживали его от проявления самых низменных качеств своего характера.