КН. Глава 6. Четыре лапки гения

Глава 6. Четыре лапки гения.
Аристотель по факту эпохально состоявшегося своего земного бытия довольно далеко отошёл от своего учителя Аристокла по прозвищу «Плечистый», а по-гречески «Платон». Причём задолго при жизни наставника, на что Платон философски заметил: «Аристотель меня брыкает, как сосунок-жеребёнок свою мать», ибо тот у него учился любомудрию с семнадцати своих годков. Будущий великий мыслитель древности отошёл и от всяческих учительских скреп возвышенной «платонической любви», которая у него мигом оборотилась в полную свою противоположность, а порою и в распутство. При этом имел нахальство выдавать своё знаменитое: «Платон мне друг, но Истина дороже». В чём конкретно состояла та самая истина, он не замедлил продемонстрировать несколько в ином жанре, сформулированном гораздо позже и не им: «Любовь не вздохи на скамейке и не прогулки при луне». С одной существенной поправкой: «Можно и на скамейке, если очень хочется!», потому как с юности имел репутацию отчаянного волокиты и ему по жизни всегда хотелось чего-нибудь эдакого, хорошо отформатированного. Ибо форма, как он всегда считал, это и есть всё, что окружает человека, и ничего более.

В философской академии Платона над входом имелось строгое предупреждение: «Да не войдёт сюда тот, кто не геометр!». Причём тут геометрия на первый взгляд мало кому из горожан было понятно. Однако с некоторых пор в академии поговаривали, что настоящей причиной довольно странного побега Аристотеля от учителя Платона, души в нём не чаявшего, послужила вовсе не абстрактная Истина, ставшая дороже друга Платона. Ею оказалась вполне конкретная афинянка не слишком ответственного социального поведения. Она о философской геометрии и понятия не имела, зато какие-то фигуры умела скручивать обоим гениям, и учителю и ученику. Слух был таков: учёные мужи якобы элементарно не поделили симпатичную гетеру, глянувшуюся обоим. Античные гении, словно бродячие кобели, элементарно задрались за «истекающую суку соком». Поскольку же чисто физически маленький лысенький Аристотель с бегающими поросячьими глазками никак не мог сравниться с обаятельным Широкоплечим, то есть опять же Платоном, то выбор сучки, разумеется, пал в сторону куда более представительного самца. У него хоть глазки не так откровенно бегали. Среди афинян ходила байка, мол, Аристотель, сражаясь с другом Платоном и говоря, что ему дороже Истина, конкретно имел в виду имя именно той гетеры. Потому и писал Истину всегда с большой буквы, как имя собственное, примерно, как сейчас беспрерывно поминают бога. Его же потомки во всём мире той Истине с тех так просто поклоняются! Знали бы - кому именно!

Следующие три года отвергнутый Платоном и по-прежнему неразборчивый Аристотель прослужил у некоего знатного афинянина по имени Гермий, но потом его вновь снесло на параллельную, блудливо-геометрическую колею по решительно другой аллее. У нового шефа Аристотель практически сразу влюбился в оставшуюся безымянной хозяйскую наложницу, что называется, внаглую, не спросясь, увёл её и даже сочетался с ней брачными узами. Чуть позже мудрец очередной раз умудрился и стал приносить новоиспечённой супруге дары как богине. Впоследствии римский стоик Сенека как-то заметил по этому поводу: «Поведи себя с рабом как с человеком и он сразу повернётся к тебе задом». Так получилось у Аристотеля и со следующей девушкой пониженной социальной ответственности.
От непомерного возвеличивания бывшую наложницу плебейских кровей внутренне зашкалило и вознесло. Как и полагается любой старухе у разбитого корыта, она сразу возомнила себя столбовой дворянкой и одновременно шамаханской царицей. Повернувшись к услужливому гению задом, стала помыкать высоколобым мудрецом как своим рабом, чуть ли не верхом кататься, да и с другими гражданами Афин вести себя крайне вызывающе, словно госпожа невероятно знатного происхождения и воспитания, действительно, царица да и только, а то и вправду богиня. Возмущённые граждане свободного греческого полиса даже стали собирать остраконы за изгнание чересчур сладкой парочки из Афин. Немного оставалось до критических шести тысяч остраконов, после чего процесс оказался бы необратимым и их подвергли бы процедуре вечного изгнания. Аристотель испугался столь катастрофических последствий отхода от классической геометрии и сам по доброй воле рокировался в Македонию к царю Филиппу Второму, известному своим буйным нравом и военными победами. Это ему принадлежит знаменитая фраза о том, что осёл, гружёный золотом, возьмёт любую крепость.


Уйдя от Истины к другой гетере и также возвеличив её, великий гений античности между делом, может быть и от нечего делать, основал науку зоологию, затем антропологию, а заодно и психологию. Время для таких пустяшных дел стояло на дворе исключительно благодатное – чего ни брякнуть, сразу же можно стать основоположником какой-нибудь новой науки или искусства к примеру, а то и фундаментального течения общечеловеческой мысли. Вот все граждане, кто хоть с какой-то грамотёшкой считался, и повалили в какие-нибудь да основоположники. Порой бывало плюнуть некуда, кругом одни философы галдели словно галки на свалке. И все до одного – зачинатели чего-нибудь этакого непременно основополагающего. Да и платили им за это свободные и богатые граждане рабовладельческих античных полисов, попервоначалу не разобравшись, скорее всего изрядно. Колыбель разума, ничего не скажешь! Да и не попишешь, чего теперь и на что пенять через две с половиной тысячи лет, когда слишком многое и куда более фундаментальное из ничтожных поводов делается прямо-таки на глазах. Назад хода теперь попросту не имеется. Эталоны и методы развития со времён Эллады заданы навсегда. Из ничего зачатые новейшие науки в любой момент после своего создания также начинают во все стороны ветвиться, процветать и пахнуть. Всемирная цивилизация пыхтит, набирая всё новые и новые обороты, изобретая из ничего всё новые и новые дисциплины. И что характерно - почти не оглядываясь на то, из какого сора и эти все науки повыросли «не ведая стыда» и в каком отношении к той самой Истине в действительности находятся. Не в таком ли, слегка неадекватном, пошловатом и небрежном, как не раз бывало у родоначальников базовых отраслей знания?!

К примеру, в трактате «Зоология» всё тот же основоположник всея наук по своему обыкновению слегка напортачил. Написал, что у мухи четыре ноги, как и у льва или, например, слона. Да и сам мыслитель, всё более плотно общаясь с гетерами, со временем также мог передвигаться на своих четырёх. Рассуждая логически, соответственно и у мухи ножек должно быть аналогичное количество, как и у слона или Аристотеля, она ведь тоже животное. Этот трактат в числе прочих аристотелевских основополагающих шедевров считался священным и даже неприкасаемым, пока на исходе средних веков какой-то правдоискатель вроде Леонардо или того же Данте не додумался поймать муху, а потом на всякий случай взять да и посчитать ей лапки. Шесть! С ума сойти! Изуродованный слон?! Это было словно гром посреди ясного неба! Мы так вам верили, товарищ Аристотель, как, может быть, не верили себе! Незыблемый авторитет, основоположник великой западной цивилизации и такого маху дать, в настолько элементарном. Уж муху-то, фею Средиземноморья, можно было поймать, да посчитать там у неё всё что найдётся. Ан нет, поленился. Но может и для чего более глубокомысленного оставил потомкам такую смысловую ловушку, которую никто до сих пор так и не просчитал.

Тем временем, в промежутках в веренице меняющихся гетер с их гетероформатами и жужжащих над ними предположительно четырёхногих мух неунывающий Аристотель таким же бодрым аллюром заложил и фундаментальные основы материализма, до сих пор никем не опровергнутые, хотя до конца так и не пронумерованные. Число лапок у мух на этом фоне считается не в счёт, мелочь. Основная мысль действительно великого классика человеческой мысли, изложенная в огромном из четырнадцати книг философском труде «Метафизика», в переводе - «после-физика», а именно философия, то есть, всё то, что следовало за подробно разработанным им свода конкретных наук «Физики», состояла в том, что любые существующие формы чего-либо как раз и есть разновидности материи. И это самое главное, что имеется в сущности - её форма или формат, говоря современным языком. Неважно, мухи ли это или просто гетеры. В философском смысле это всегда одно и то же - форма и ничего иного. Особенно, когда число лапок одинаково, в таком случае и форматы по сути одни и те же, просто слегка видоизменены в каждом конкретном случае. Но вот что конкретно послужило триггером для столь глубокомысленной для человечества идеи, и какие именно исходные формы великий мудрец всё-таки посчитал фундаментальными проявлениями материи, так и осталось неизвестным и тем более не посчитанным. Впрочем, о многих подобных «четырёхлапочных» форматах можно было бы и догадаться, глядя на боевой послужной список великого ловеласа, а одновременно и мыслителя. Там такие попадались матрицы, всех прелестей которых и не сосчитать, так что любой мужчина вздрогнул бы и сразу побежал записываться к материалистам.

Платон, как известно, к любым формам сущего относился крайне скептически и потому до сих пор считается основателем противоположной части духовного спектра человечества - идеализма. Его центральную мысль Широкоплечий, как и все сократики, похитил у своего учителя, не оставившего после себя никаких трудов – Сократа. Она состоит в том, что в каждом человеке все знания мира существуют от самого его зачатия и на самом деле никого ничему не надо учить. Важно лишь суметь вытащить это всё из него. Помочь идеям всего сущего родиться в человеке, выйти из него в свет и приобрести реальный облик знания. Всего-навсего. Специально кого-то обучить невозможно, он и так всё знает, но только не подозревает об этом. А требуется, чтобы он понял своё истинное всесилие и без всяких учителей спокойно выродил из самого себя весь свой мир и все знания о нём. Вот и вся суть идеализма, учения о приоритете идей, а не форм сущего. Испокон века он противостоит материализму, со времён Аристотеля любую форму считающего материей и возводящего её в абсолют. В точности, как тот поступал и с гетерами, в его глазах очень похожими на изрядно недоделанных или даже изуродованных мужчин. Так и говорил - женщина это искалеченный слабый мужчина, которого следует любить и жалеть.

Впрочем, и Платон отметился несколько более курьёзной, чем у Аристотеля с его мухами инновацией. Она тоже несколько веков развлекала колыбель цивилизации. Это ему принадлежит на редкость блестящее определение, которое он высказал в пику известному определению Аристотеля, что человек тоже есть животное, но только политическое. Платон на это привычно возбудился, развернул свои широкие плечи и в одном из своих знаменитых диалогов выдал антитезу: «Человек и вправду есть животное, но двуногое и без перьев». Когда он произнёс такое на одной из своих лекций, зависла тревожная тишина в ожидании аристотелевского контрудара, откуда бы он ни последовал. Но тут к мудрейшей склоке внезапно подключился Диоген Синопский, тот самый, по слухам живущий в большой деревянной бочке, а на самом деле всего навсего в глиняном пифосе из-под зерна. Этот бродячий мыслитель поймал петуха, ощипал и принёс его прямо на лекцию в академию Платона, со смехом сообщив оторопевшим мудрецам и прочим древним геометрам: «Вот вам человек!». Просто его нужно было вовремя ощипать! И тем вочеловечить. Граждане греки неистово зааплодировали. Петух кукарекал и царапал когтями геометрическую кафедру, но по сути учинённого с ним перформанса ничего более вразумительного доложить не смог. Озадаченный Платон сначала было призадумался, кому на самом деле отвечать, петуху или Диогену, но затем под те же нестихающие аплодисменты сделал чрезвычайно важное дополнение к своему бессмертному определению человека как двуногого животного без перьев: «и с плоскими ногтями». А Диогена в отместку обозвал сумасшедшим Сократом, лезущим куда его не просят. Вдалеке Аристотель, не слезая с очередной гетеры, только ухмылялся. Давайте-давайте! Дальше без меня! Моё дело - начать! Ваше - кончить! А, как известно, сказал Аристотель, люди бывают живые, мёртвые и те, кто ушёл в море. Потому и закончить что-либо можно лишь тремя способами: умереть, уйти в море, либо остаться жить, но при этом как можно больше из прошлого полностью забыть, в чём и состоит великая мудрость бытия. Кто ничего не забывает, элементарно перестаёт жить. И хорошо, если однажды просто уйдёт в море. А если не в море?!
Кстати, граждане мудрецы и по сей день примерно так и забавляются промеж себя. С той же результативностью.


У македонского царя Филиппа двуногий, без перьев и с плоскими ногтями человек Аристотель поспешил взять в обучение царского сына, будущего Александра Великого и с энтузиазмом принялся было за уроки любомудрия. Однако «платонический» период у великого философа античности вскоре опять закончился и снова на почве очередной связи с женщиной пониженной социальной ответственности, которая к тому времени успешно окучивала царского наследника на предмет всего-навсего квалифицированного обучения искусству любви. Эта новая избранница Аристотеля оказалась умопомрачительных философских форм, которые тысячелетиями хорошо видны на всех фресках, изображающих великого гения, словно ишака осёдланного и даже взнузданного этой формой материи. Хотя казалось бы такая же двуногая сущность, аналогично без перьев и с плоскими ногтями, а повела себя настолько неприлично. Она полностью входила в его зоологическое определение женщины, хотя и с четырьмя лапками, но всё же как бы изуродованного мужчины, и которую поэтому всегда следует любить и по другому доделывать до изначальной формы. В эту кропотливую материалистическую работу гений античности вскоре и окунулся с головой.

Далее новая скандальная история с этой самой формой сущего о четырёх лапках с плоскими ногтями выглядела примерно так. Якобы в период обучения юного Александра Великого основным премудростям мира Аристотель безуспешно пытался отвадить пятнадцатилетнего царского отпрыска от некоей коварной гетеры по имени Филлис. Короче, собрался козёл охранять капусту. Затем, когда сие дело конечно не прокатило, и мальчишка продолжал неукротимо рваться к навязчивым прелестям приставленной к нему чаровницы, Аристотель якобы вознамерился отговорить теперь саму Филлис от дальнейшего оболванивания юнца. Это мудрец-то – и на столь безнадёжное дело отважился! Однако внезапно гетера согласилась бросить мальчишку, но только в обмен на возможность покататься верхом на самом великом Аристотеле. Однако ж, губа не дура! Ещё бы не лестно было ей, безграмотной наложнице, такого добиться! Проделывать подобные упражнения означенному мудрецу было к тому времени видимо не впервой - в качестве ишака оказаться под «женщиной с самого низа». Как бы то ни было, но величайший гений всех времён и народов, может быть и скрепя сердце, но с радостью взял и согласился. Ай, да где наша не пропадала?! Опустился на четвереньки, а та самая хитрючая форма материи с пониженной социальной ответственностью по имени Филлис с торжествующим смехом взобралась на него. Заодно и в историю влезла. А как победно хохотала при этом! Каково?! Ну и чего теперь стоит весь ваш хвалёный разум?! Сейчас велю вашему гению на четырёх лапках подо мной сплясать - так он вдобавок игогокать начнёт!
Так во всемирной истории и стартовала грандиознейшая, на все времена актуальная тема позорного унижения сильного и умного мужского начала беспредельно коварным и якобы безмозглым но беспредельно хитромудрым женским. Так Филлис победила, точнее, вытеснила ту самую Истину, а одна форма – другую. Спасибо, хоть волосья не повыдрала! Иначе бы и цивилизация не состоялась.

Естественно, как раз в вышеуказанный момент сокровенного обнажения величайшей из истин бытия неподалеку прогуливался сам юный Александр Македонский, очередной гений, только в военном плане. А как иначе по законам исторического жанра?! Всё обязательно совпадает. Парнишка просто не поверил своим глазам: его многомудрый наставник, недостижимый светоч античности, как презренный раб покорно ползал на четвереньках, чего-то там невразумительное мычал, а на спине его многомудрой восседала хохочущая гетера, в просторечии шлюха из шлюх. Аристотель обладал незаурядным самообладанием. Поэтому, быстро оценив редкостную пикантность ситуации, незамедлительно включил свой необъятный разум и почти невозмутимо обратился к потрясённому ученику, изрекая очередную свою нетленную истину: «Вот видишь, если эта форма материи такое вытворяет со мной, старым, умудренным человеком, то представляешь, во что она может превратить тебя?! В какую тряпку и какого подкаблучника?!». Впрочем, именно эту нетленную истину спустя несколько столетий подтвердило и Священное писание: «Ст. 27-29. Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее».

Как ни странно, но и в сбивчивых оправданиях великого Аристотеля, эта совершенно бесспорная мысль, пусть и несколько в иной трактовке, убедила Александра тут же бросить оную гетеру, чтобы получить затем от папеньки другой тренажёр для юношеских забав, наверняка такой же, а то и лучше. И всё же на этот раз конфуз мог оказаться такой силы, что даже великому гению могло крепко не поздоровиться. Поэтому чрезмерно борзый мудрец мгновенно запахнул свою изрядно потёрханную античную тогу и немедленно ударился в бега, оставив своего удручённого и недоученного 15-летнего ученика Александра, которого по ходу вновь далеко зашедшего любомудрия лишил необыкновенно роскошных форм секс-тренажёра, взятого для него как будто бы напрокат.
Наблудивший мудрец спешно, пока никто не видит, налегке и чрезвычайно быстро переместился обратно в Афины. Здесь о нём понемногу стали забывать, а бывшая жена-наложница, ранее побывав у Аристотеля в богинях, раскаялась и как была безымянной шлюхой, такой и вернулась обратно в привычное рабство к Гермию, своему прежнему хозяину.

Аристотель же не просто бежал, он попытался как-то прикрыть свой пока что не раскрытый позор. Сослался на недомогание, а вместо себя предложил царю Филиппу в учителя к его сыну Александру своего близкого родственника Каллисфена Олинфского, тоже знатного философа, но всё же не слишком охочего до женщин, тем более с пониженной социальной ответственностью. Однако и Каллисфен довольно быстро прокололся, хотя и в ином смысле. В жёстких условиях Македонии показал себя чересчур опасным вольнодумцем, причём до такой степени не сдержанным на язык, вдобавок и правдорубом, что через некоторое время ему припомнили и вскрывшиеся, «антиплатонические» грехи своевременно сбежавшего родича-Аристотеля, каравшиеся по всей Греции смертной казнью. В результате перемудрившего Каллисфена скоропостижно бросили в клетку ко льву на завтрак. Пострадал и за себя и «за того парня». Однако хищнику мясо  подброшенного гения почему-то не показалось особо вкусным и его, говорят, даже пронесло после такого завтрака. Более того, как утверждали придворные македонского правителя, впредь зверь наотрез отказывался с утра пораньше вкушать каких-либо философов.
После всего случившегося царь Филипп, желая хоть как-то отомстить блудливому наставнику своего сына, стал продвигать вместо него в новые основополагающие гении античности Ксенократа. Назло Аристотелю, чрезвычайно не любившему и этого новоиспечённого мудреца. Такими корифеями и без того, как мы знаем, словно в путину красной рыбой, кишмя кишела вся Древняя Греция. У Филиппа не было недостатка в выборе учёных светил, чтобы кого-то противопоставить обидчику.

Таковы оказались самые непосредственные плоды одной из пренеприятных историй, непрерывно сопровождавших Аристотеля на протяжении всей его многомудрой жизни, да и посмертия тоже. Она попала затем в книги и учебники, даже повсеместно изображалась на картинах и фресках на протяжении почти двух тысяч лет, включая эпоху Возрождения. При этом великого античного мыслителя его апологеты, разумеется, всячески обеляли, приписывали ему самые благовидные предлоги для участия в столь мутных делишках. Но что было, то было, чего уж.


Вся эта скандальная и одновременно на редкость символичная история стала особо актуальной с началом эпохи женщин-правительниц, а затем и всеобщего наступления по всем фронтам нового матриархата (диктатуры вконец обнаглевших особых форм материи). Именно тогда милые, а иногда и действительно умные женщины сделали свои неотразимые прелести наиболее сокрушительным и безжалостным орудием завоевания семейного, национального, а потом и мирового господства. В философском же, мета-физическом контексте евангельское толкование истинного предназначения немудрого, несильного и незначащего мира сего – разумеется, как было так и остаётся в силе: для того прежде всего, чтобы посрамить мудрое, сильное и значащее. А для чего же ещё?! Сами они созидать хоть что-то материальное или интеллектуальное по-прежнему были не в состоянии, чего бог не дал, того и не дал, а вдогонку он такие бонусы никому не шлёт. В который раз проявилась убедительная иллюстрация совершенно непреложной Истины бытия о том, что дух человеческий всегда спасует перед телом, каким бы он ни был великим, а тело якобы ни к чему непригодным. А соответственно неизбежна и капитуляция любой созидательной души, какой бы она ни была – перед обступившими её преисподними низших смыслов – сверху и снизу, при жизни и после оной. Совершенно безнадёжными поэтому выглядят любые попытки вызволить какую угодно душу из коварных ловушек подобных форм. Она попросту обречена на взнуздание ими самим фактом своего появления на такой свет. Что потом подтвердили и куда более поздние классики своей известной формулой «Бытие определяет сознание». Каково первое, таково и второе. А компот при таком раскладе не подают никогда.

Вот с таким сомнительным, но чрезвычайно поучительным бэкграундом, с настолько неоднозначным витальным шлейфом за собой великий античный мудрец безвременно и почил. По воспоминаниям современников - внешне античный светоч ума казался лысым и невысоким, с маленькими бегающими глазками мужичком (мечтой рабынь и шлюх). Скончался великий основоположник всех современных наук в возрасте шестидесяти двух лет в 322 году до нашей эры, может быть, просто не выдержав бремени своей неоднозначной славы, но не исключено, что и тяжести тех самых форм откровенно паразитирующей материи, в том или ином виде приохотившихся кататься на нём.

Согласно другой версии – по приговору злопамятных Афин, совершенно уставших от него, Аристотель принял яд аконит, сделанный из цветка и корнеклубней лютика ползучего (Ranunculus repens L.). Как известно яд цикута (из веха болотного), к которой первые демократические граждане мира приговаривали в 399 году до н.э. «овода Афин» Сократа, ученика Анаксагора из Клазомен и поставщика неотразимых гетер для великого стратега Перикла, действовал чересчур долго и слишком медленно. За это время можно было слишком много наговорить, что Сократ с успехом и продемонстрировал, на пороге смерти в устной форме и в общих чертах основав всемирную философию. По свидетельству Платона за долгие часы довольно бодрой агонии от болотного сельдерея умирающий, но неустанно расхаживающий творец своей майевтики, великого философского «искусства повивальной бабки» (ею, как мы помним, работала его чрезвычайно дальновидная матушка) со всем этим основополагающим и покончил. Успел наговорить друзьям, ученикам и прочим согражданам, сбежавшимся поглазеть на его затянувшуюся кончину, много чего дополнительно лишнего и про власть предержащих его ненавистников, пока основательно не обделал весь правящий синклит колыбели цивилизации, исключая конечно Перикла. Отчего впоследствии и вознёсся выше всех мудрецов своего времени, хотя рукописных трудов после себя и не оставил. Сжигать за ним было нечего, гетеры вовремя разбежались. Платон передавал последние слова Сократа одному из учеников: «Критон, мы должны Асклепию петуха. Не забудь отдать». Какого именно петуха имел в виду Сократ, был ли он ощипан. об этом Платон благоразумно умолчал.

Семьдесят семь лет спустя правящий синклит Афин, он же Ареопаг поступил куда более сноровисто и эффективно. Мало ли кто успеет оседлать опасного гения напоследок, затем въехать на нём туда, куда простым смертным въезд заведомо запрещён, и его устами по примеру Сократа начнёт обличать очередную преступную власть. Снова будет потом шум и катавасия в аду, богам сие может не понравиться, всем недосмотревшим такой казус правителям выпишут штрафной круг-турне по всем кругам ада. Поэтому с Аристотелем власти поступили более осмотрительно, предельно сократив время и возможности его агонии. Радикально сменили отраву. Добровольно выпитый концентрированный отвар тогдашней королевы ядов из повсюду растущего лютика ползучего, а именно аконита, сразу вызвал у приговорённого гения Аристотеля паралич дыхания, потом сердца и в итоге прикончил действительно доставшего всех светоча античности буквально за полчаса. Так что на этот раз новому опасному вольнодумцу, посмевшему возвысить голос против власти, было не до новых великих откровений или тем более обличений.

Так Аристотель и прошествовал в положенное ему небытие. Без плача близких, горестных восклицаний хватающих за руки детей и друзей. Без оставшихся верными учеников, а также обожаемых рабынь, наложниц и гетер. Но при бессмысленном гвалте юродствующей галёрки граждан и при полнейшем безмолвии респектабельного партера сильных мира того. Никто не оказывал ему должного респекта и уважения. От простой отмашки власти глухота и немота тут же воцарились вокруг. Потому что на свет появился его величество полный игнор, оказавшийся наилучшим оружием правителей и конкурентов!

Таким образом, наиболее радикальный способ борьбы с инакомыслами был найден и сформулирован задолго до современных расправ. Исконно преступная власть ещё в четвёртом веке до нашей эры, две с половиной тысячи лет назад нашла наилучший способ давно назревших проводов на тот свет лучших из лучших своих граждан. Сразу - яд или пули им в головы, а потом и концы в воду. Всё-таки энергозатратные публичные сожжения на кострах, изощрённые сажания на кол, распятия, неопрятные четвертования, неэстетичные повешения, расстрелы, уколы ядовитым зонтиком, «Новичок», полоний, все-все эти замечательные мастер-классы насилия, той самой повивальной бабки истории, были у власти конечно впереди. Но главное было ею ещё тогда понято и определено для себя абсолютно жёстко и недвусмысленно. Именно с тех самых пор с действительно вольными философами, тем более с инакомыслами и еретиками никто особо не валандался. Потому что против по-настоящему независимого, никем никогда не приручаемого и взявшего силу человека ни одна власть не устоит. Она за те ранние прецеденты своего столкновения с реальной человеческой свободой это чрезвычайно хорошо поняла и сразу крепко усвоила образ самого непримиримого и основного своего противника. Её непосредственные кураторы с того света (рая и ада) также прониклись абсолютной необходимостью именно таких действий против действительно вольного и неустрашимого человеческого духа.
Аврелий Августин (Блаженный) высказывался на эту тему так: «всякая власть от бога», а «сам по себе человек и есть дьявол». В таком случае зачем им обоим ещё и этот самый для них страшный конкурент?! Вот поэтому против свободного человеческого духа бог с сатаной всегда выступают единым фронтом. В составе единой античеловеческой коалиции.

И всё-таки, что там с пресловутыми четырьмя лапками, которые Аристотель явно же не от балды приписал именно мухе?! Почему и в самом деле он так начертал в своей «Метафизике», что на самом деле он имел в виду?! В чём состоял метафизический смысл тех самых мушиных лапок?! Может быть, тут он в аллегоричной форме имел в виду самого себя, горемычного скитальца по гетерам или своё учение?! Или всё-таки нечего тут огород городить на пустом месте и четыре лапки - всего-навсего, хоть и грубейший, но всё же нечаянный и поэтому вполне извинительный промах, допущенный великим гением в своём колоссальнейшем, действительно основополагающем труде «Метафизика»?! Оно и в самом деле так - чтобы в кропотливо разрабатываемых 14 фундаментальных томах, вдобавок беспрерывно отвлекаясь на всякие подпитывающие его приблудные формы, и не сделать ни единой ошибки или описки - такого просто не может быть. Кто хоть раз писал аналогичное, тот знает.

Четыре лапки гения - просто его естественный и неизбежный промах. Можно подумать, сам бог не навалял кучу грубейших ошибок и глупостей при делании человека. Так ведь и в американской Декларации независимости, также написанной от винта и от руки, аналогично имеется ровно четыре грубейшие ошибки, причём, так и не исправленные, а как есть оставленные на века. Хотя Томас Джефферсон писал её всего-навсего семнадцать дней и вполне мог бы сто раз перепроверить небольшой текст, там же не четырнадцать томов. Однако именно в неисправленном, небрежном виде, с несуразными лапками-ляпами та Декларация также вошла в историю человеческой цивилизации. В том первозданно шероховатом облике она и по сей день хранится в контейнере из пуленепробиваемого стекла с инертным газом, который в свою очередь пребывает в недрах Национального архива в Вашингтоне.
Когда рукою гения водят бог-вдохновитель или дьявол-искуситель, суть конечно не в допущенных по ходу вольных или невольных ошибках, а в глубинном содержании впервые изложенного целостного, обоснованного и сформулированного смысла. Поскольку лишь тот не ошибается, кто ничего не делает. А исправление или усовершенствование чего-либо, как например ремонт квартиры или редактуру текста, никогда закончить нельзя. Это можно только прекратить.
Поэтому в истории человечества они закреплены навеки неотредактированными, какими и родились.
Четыре лапки у мухи и в довесок - Декларация независимости.