Дождь в Барвихе

Часть I

Подмосковье встретило нас тяжёлым, свинцовым небом. То утро в Барвихе выдалось хмурым и неприветливым, как будто сама природа решила испытать наше терпение. Мелкий, колючий дождь нудно барабанил по крышам автомобилей, превращая воздух в густую, влажную взвесь. Высокие сосны, которыми так славится этот край, стояли призрачными великанами, окутанными туманным шлейфом, а запах мокрой хвои смешивался с ароматом свежего асфальта.

Мы встречали в аэропорту Ислама Абдуганиевича Каримова и его близких. Из аэропорта машины поехали не как обычно в посольство, а сразу в Барвиху. Мерседесы плавно затормозили у ворот охраняемого посольского городка. В салоне было тихо, лишь слышалось мерное сопение маленького Ислама — первенца Гульнары. Ему не было ещё и года. Малыш уютно устроился в своей переноске и тихо посапывал.
Когда мы остановились у крыльца резиденции, Гульнара первой вышла из машины и не дожидаясь когда охрана откроет ей двери, порывисто, с той естественной энергией, которая всегда в ней чувствовалась, подхватила вещи и поспешила в дом, чтобы поскорее укрыться от непогоды. Я осторожно вынес переноску. Стараясь не разбудить младенца, я бережно нес его, глядя под ноги, чтобы не оступиться на мокрой дорожке.
Но не успел я подняться по ступеням к дому, как Гульнара уже выбежала навстречу. Она с какой-то особенной материнской нежностью забрала у меня малыша. Я уже собирался вернуться к машине, как вдруг услышал её голос:
- Заходите в дом, не стойте под дождем.
Я переступил порог и замер. Прихожая утопала в роскоши: на полу лежал великолепный, красный с белоснежным узором ковер, с неприлично длинным и мягким ворсом. А на мне -  туфли, на которых осела серая грязь подмосковного утра. Стало неловко до дрожи. Я поспешно наклонился, лихорадочно развязывая шнурки, чтобы не нарушить эту чистоту.
- Не волнуйтесь, заходите прямо так! - раздался её голос, простой и лишенный всякого пафоса.
Я поднял глаза и смутился ещё больше. Гульнара стояла передо мной босиком. Её ступни утопали в ворсе того самого ковра, она улыбалась и выглядела абсолютно по-домашнему, открыто и гостеприимно. В этой её простоте не было и тени высокомерия - только искреннее желание, чтобы гость чувствовал себя уютно.
«Ну как же так? — пронеслось у меня в голове. — Она босиком, а я в грязных ботинках по этой красоте?»
- Нет, нет, вы гость, а я тут дома, входите! - сказала еще раз она, - не стесняйтесь!
Я упрямо покачал головой и остался у порога, не решаясь пройти дальше. Видя моё замешательство и оценив мою верность этикету, она лишь тепло улыбнулась. Гульнара не стала настаивать, чтобы не вгонять меня в ещё большую краску. Вместо этого она протянула мне ключи:
- Тогда выручите меня? Нужно съездить за покупками.

Так, среди туманного подмосковного утра и шума дождя, состоялось моё первое знакомство с маленьким Исламом Каримовым-младшим.
В памяти навсегда остались тот запах мокрой Барвихи и удивительная простота общения Гульнары, которая порой стоит дороже любых церемоний.

Часть II

Эхо Барвихи

Прошло двадцать лет. Вместо прохладного подмосковного тумана – меня окружало выжженное летнее небо Ташкента. Город задыхался в летнем зное: асфальт, казалось, плавился под колесами, испуская тяжелое марево, в котором дрожали очертания зданий. Вместо запаха мокрой хвои – выхлопные газы и раскаленный металл автомобилей.
Уже несколько лет как оставил службу и ушел «на вольные хлеба».
Я медленно двигался в левом ряду одной из главных улиц города, в плотном потоке машин. Внезапно зеркала заднего вида моей машины озарились резкими вспышками синих огней проблесковых маячков. Звук модной «сирены - крякалки» ударил по ушам и вспорол тягучий полдень. Я увидел, что позади меня вырос огромный черный «Мерседес» - мрачный, как скала, с глухой тонировкой что называется «в бетон». Заметив, что вместо номеров на нем горделиво сиял герб, выполненный в стиле национальной чеканки, я попытался принять правее, чтобы пропустить «членовоз».
Но в Ташкенте пробки не прощают вежливости: я пытался втиснуться в правый ряд, но поток стоял стеной. И тут послышался хрип громкоговорителя из «Мерседеса». Голос был молодым, но уже был полон бесконечного, слепого превосходства:
- Освободи дорогу! Не видишь, что ли? Я ЕДУ!
От этого «Я еду» веяло таким холодом и бахвальством, что я невольно улыбнулся. Знаками и жестами я упросил водителя в машине справа, дать мне возможность протиснуться перед ним, и пропустил черную громаду «Мерседеса», который лихо пронесся мимо, обдав мою машину волной горячего воздуха и презрения.
Странно было и то, что машины сопровождения с охраной за ним не последовало. Пристроившись за «Мерседесом», я взял телефон и набрал номер старого знакомого, служившего в правительственной охране. После короткой беседы, о делах, житье-бытье, я рассказал особенности машины, идущей впереди, и спросил:
- Ты не в курсе, кто может быть на черном «Мерседесе» с гербом вместо номера?
Он ответил коротко:
- А, ясно, это Ислам Каримов. Только младший.

Я притормозил и повернул на свою улицу. Смотря на удаляющиеся габаритные огни, меня накрыло горькое, почти физическое разочарование. В голове всплыла картинка из другой жизни: серое утро, мягкий ворс ковра и босые ноги его матери, которая когда-то просила меня не стесняться «дорожной грязи на туфлях». И перед глазами у меня снова показался тот спящий младенец, которого я когда-то бережно нес на руках сквозь серый дождь Подмосковья. Тогда, в Барвихе меня приглашали войти, несмотря на грязную обувь, а здесь же меня попросили уйти с дороги, потому что я посмел оказаться на пути у того, кто «едет».
Двадцать лет - достаточный срок, чтобы простота и открытость человеческой души превратились в пренебрежение и сухой пафос громкоговорителя.